Сокровище

      — Если ты так его любил, то почему не прыгнул вслед за ним тогда, в Безночном городе? — Крик Цзинь Лина зазвенел в густом осеннем воздухе, как оборвавшаяся струна. Вэй Усянь замер, глядя глазами, полными слез, то на племянника, то на мужа. Даже Цзян Чэн замолк, не смея вмешаться. Лань Ванцзи выровнялся и, не меняя каменного выражения на благородно-утонченном лице, отрезал:       — Я должен был позаботиться о Сычжуе.       Тихого всхлипа из ближайших кустов не ожидал услышать никто. Сычжуй встал во весь рост, и в его глазах буквально рушилась вселенная.       — Вы любили меня не потому, что я это я. А потому что я это просто его тень, кусок жизни, который от него остался. Я знал, я же всегда знал, что я только замена для вас. Спасибо, что сказали это вслух, Ханьгуан-цзюнь.       — Малыш…       — Не надо, Вэй-цяньбэй. От извинений мне легче не станет. Мне сохранили жизнь, я очень благодарен, мне просто нужно время. Оно скоро перестанет болеть, но не нужно сейчас за мной ходить, хорошо?       — Нет, малыш, постой! — вскрикнул Лань Ванцзи необычно эмоционально, сделал шаг вперед, глядя на воспитанника немного испуганно и встревоженно.       — Я больше не малыш, Ханьгуан-цзюнь. Прошу меня простить.       Сычжуй бежал к водопаду, не видя дороги перед собой. Слезы застили глаза, горло горело от слез, злые, жестокие, невыразимые эмоции разрывали грудь, заставляя захлебываться в боли и неожиданно остром, резком, сильном чувстве отчуждения от и так не родной семьи.       Парень упал на колени перед водопадом, душа в себе всхлипы и обдирая ладони об острые камни берега.       — Эй. Все в порядке? — увлеченный своими чувствами, Лань Юань не заметил мужчину в темно-зелёном ханьфу, который притаился в тени раскидистого клена с кисточкой, веером и красками.       — Простите. Я сейчас уйду.       — Нет! Постой, солнце, что случилось? Ты чего плачешь? Кто тебя обидел?       Не Хуайсан подошел ближе, взял его за руку, помог подняться, поддерживая обеими руками под локти, успокоил нежным прикосновением к виску.       — Мой… Ханьгуан-цзюнь… Я все это время всем мешал, всю свою жизнь. Великим кланам — потому что Вэнь. Адептам Гусу — потому что приемный. Ханьгуан-цзюню — потому что он просто возвращал долг Сянь-гэ. Я никогда и никому не был нужен просто так.       — Посмотри на меня. Пойдем. — Глава Цинхэ Не привел мальчишку за руку под дерево, усадил на подстилку и сунул в руки недорасписанный веер, чтобы парень мог охладить разгоряченное приливом крови лицо.       — Он же испортится.       — Не страшно. Хочешь, я тебя нарисую?       — Вы правда можете?       — Могу, конечно. Ты очень красивый, солнце, рисовать тебя будет удовольствием. Не плачь. Хочешь, я расскажу тебе историю?       — Хочу, — с этим мужчиной почему-то было очень спокойно и надежно, и парень немного расслабился, вытирая рукавом слезы и восторженно рассматривая пейзаж с водопадом на веере.       — Когда-то давно жил-был мальчик, у которого был суровый, грубый отец. Он часто бил мать мальчика — наложницу в его дворце, старшего брата мальчика и его мать, свою законную жену, тоже. Потом он погиб на войне, сошел с ума из-за глупого семейного проклятия. Наложница умерла вместе с ним, а вдова, не выдержав тягот жизни без мужа, тихо угасла за несколько лун. Мальчик был почти счастлив, живя в мире и согласии со своим любимым старшим братом, который не мешал ему наслаждаться искусством и даже дарил кисточки для разукрашивания вееров. Но потом пришла маленькая хитрая крыса, которая несколькими выверенными ударами разрушила всю жизнь мальчика и забрала его дагэ навсегда. От великого воина осталась только оболочка, покореженная семейным проклятьем. Знаешь, мальчик никогда еще — ни до, ни после — не чувствовал такого всепоглощающего страха, ненависти и ярости, как в тот момент, когда сшивал воедино разрубленные части тела своего единственного близкого человека. И он поклялся страшно отомстить. Всю жизнь на это положил. Воскресил старого друга, помог ему наладить жизнь, восстановил справедливость и вывел крысу на чистую воду. Вот только дыра в сердце почему-то не заполнилась. — Кисточка хрустнула в руке главы Не, но не сломалась, потому что его ладонь перехватили исцарапанные пальцы парня.       — Не надо. Ваше искусство прекрасно. Вы создаете волшебные вещи, у вас золотые руки. Ваш брат был прав, потакая вашему увлечению. — Сычжуй задумчиво посмотрел на свою руку, накрывшую изнеженную, испачканную красками ладонь Хуайсана. Кожа главы Не была чуть прохладной, и Сычжуй, не осознавая, что делает, протянул руку и приложил пальцы к носу мужчины, проверяя температуру. Так же механически, действуя только на инстинктах, стянул с себя верхнее ханьфу со вшитыми заклинаниями для регуляции тепла и накинул на удивленного Хуайсана.       — Здесь прохладно, вы можете простыть.       — Я всё-таки заклинатель, солнце.       — Верно. Но ваша сила совсем в другом. — Сычжуй пожал плечами и поправил свой пояс на чужой талии.       — Солнце, а поедешь со мной в Цинхэ? Поверь моему опыту, здесь тебе будет очень больно сейчас.       — Они меня не отпустят.       — Тогда давай сбежим, стоит нам добраться до Нечистой юдоли, и я смогу защитить тебя хоть от водяного дракона, хоть от старика Цижэня. Если переживаешь о том, что тебе нечего будет там делать, то зря. Во-первых, ты можешь позировать мне для картин. Во-вторых, перенимать приемы Цинхэ Не. В-третьих, ты ведь разбираешься в травах? Поможешь моему лекарю, сейчас как раз сезон. В-четвертых, просто развеешься. Так как?       Глаза Не Хуайсана блестели, как драгоценные камни, мужчина выглядел очень возбужденным и почти счастливым. Сычжуй тоскливо подумал о слезах Вэй Усяня и виноватом взгляде приемного отца и кивнул, соглашаясь со столь щедрым предложением.       — Хорошо. Я согласен. Заберите меня к себе, в Цинхэ, пожалуйста.       

***

      Хуайсан правдами и неправдами отпросил его на целых три луны в Цинхэ Не. Лично показал Сычжую Нечистую Юдоль, познакомил с лекарем и своими помощниками, отвел на полигон. Развлекал поэзией, гравюрами и рисунками, заваривал вкуснейший чай, прижимал к своему плечу и давал выплакаться, когда Сычжуя накрывало эмоциями.       Парень вышел из своих покоев посреди ночи, потому что проснулся из-за смутного кошмара. Он с детства был крайне эмпатичен и не мог спать, если кому-то рядом было плохо (по этой же причине он никогда не оставался в комнате Ханьгуан-цзюня после отбоя — кошмары мужчине снились просто отменные). Сычжуй вышел в коридор, пошел туда, куда указало чутье, и оказался на полигоне, где маленькая по сравнению с мишенями фигурка скинула в траву ханьфу, оставшись в одних нижних штанах.       В руке блеснул металл, и Не Хуайсан, а это был именно он, начал тренировку, нападая и защищаясь от невидимого врага с помощью двух металлических вееров. Сычжуй замер, сраженный точностью и изяществом движений. Как завороженный он наблюдал за тем, как мышцы, пусть и не особо рельефные, красиво перекатываются под кожей главы в молочно-тусклом лунном свете. Отблески металла отразились в невидящих черных омутах глаз, и мужчина замер, резко оборвав свой почти танец на самом пике, на полпути резкого, размашистого движения. Бессильно опустил руки, и веера с глухим звоном упали в траву. Мужчина согнулся, словно от сильной боли в животе, рухнул на колени, хватаясь за голову, и Сычжуй сам не понял, как оказался рядом, прижимая его к себе, укрывая от ночной прохлады и пугающих демонов памяти собственными еще не серыми, но уже не белыми рукавами.       — Он умер… А-Юань, его больше нет. Нигде нет. Он умер, а я остался… Зачем я остался?.. — Хуайсан вцепился в предплечья парня, словно в последнюю соломинку, едва ли не до синяков, но Сычжуй лишь крепче притянул его к себе, поглаживая раскрытой ладонью по затылку и шее.       — Это годовщина его смерти, да?       — Прости. Прости, ты не должен был это видеть. — Мужчина с явным усилием взял себя в руки и попытался отстраниться, но Сычжуй не позволил, вжимая его лицом в свое плечо.       — Сейчас я заверну вас в свою одежду и отнесу в покои. Нагрею воды и помогу искупаться. Расчешу ваши волосы и останусь с вами до утра. Вы мне это позволите?       Они были одного роста и комплекции, но сейчас, в неверном свете луны, Хуайсан казался почти ребенком, намного младше и беззащитнее Сычжуя, и парень шестым чувством понял, что сейчас он — старший и сильнейший.       — Позволю. Пожалуйста, сделай все это. Тебе ведь не будет тяжело меня нести?       — Я вырос в Гусу. Нас с самого детства учат быть сильными. — Юань загнал привычную боль от воспоминаний о месте, где вырос, в дальний угол души к сотне таких же болезненных уколов и завернул главу Не в свою накидку, подобрав его старое ханьфу, вымазанное в пыли и траве. Поднял мужчину на руки, как юную госпожу, попросив перед этим обнять его рукой за шею.       Отнес в покои, чувствуя тяжесть, но наслаждаясь ею, как трудной, но крайне важной и нужной работой. Вскипятил воду, натаскал в бочку, отказавшись звать слуг, чтобы они не видели главу в столь разбитом и усталом состоянии. Усадил туда съежившегося, особенно хрупкого сейчас Хуайсана и помог ему вымыть волосы и тело, изо всех сил стараясь не замечать природного изящества, осанки и красоты главы клана мясников. На руках отнес в кровать, просушил волосы полотенцем и уже готовился закутать в тончайшие нижние одежды, когда его взгляд упал на верхний, маленький и хрупкий позвонок на доверчиво подставленной спине. Сычжуй не смог удержать себя, желание, пряное и мощное, прошло сквозь позвоночник и грудь и ударило в голову — парень приник к этой крохотной, беззащитной косточке губами, оплетая сразу двумя руками одинокого, ранимого, словно сделанного из тончайшего фарфора Хуайсана.       Мужчина вывернулся из его объятий, обернулся, внимательно посмотрел в глаза. Сычжуй отшатнулся, осознав, что натворил, но глава Не удержал его на месте неожиданно сильными руками.       — Только если ты этого хочешь, счастье.       Сычжуй даже не сразу понял, что «счастье» это не просто слово, это про него. Его назвали чьим-то счастьем, нет, не просто чьим-то. Он стал счастьем для этого потрясающе умного, хитрого, понимающего и бесконечно одинокого человека. Неужели это не сон?       — Простите. Я никогда ни с кем не был… Я не уверен, что знаю, как правильно. — Парень тяжело сглотнул, не в силах оторвать жаждущего взгляда от нежных бусин сосков на худой груди мужчины.       — Я покажу и научу. Но только если ты хочешь.       — Я хочу вас согреть. Собой. Можно?       — Тебе можно все, солнце.       Хуайсан обнял его за шею и откинулся на кровати, утягивая на себя. Сычжуй послушно лег сверху, опираясь на одну руку, второй откидывая в сторону нижнюю рубашку главы, расшитую зелеными райскими птицами.       — Сокровище… Самый драгоценный шедевр… самый красивый человек… — Все, что он мог, все, чего ему в тот момент хотелось — это целовать подставленную шею, гладить тело, с каждой минутой раскрывающееся перед ним все больше, да шептать слова восхищения и поклонения в теплую после ванны кожу. — Как вы хотите? Я видел гравюры, я знаю, что и как, но боюсь вам навредить. Может, вы будете сверху?       — Нет, счастье. Не бойся сделать мне больно, этой ночью я полностью твой. Масло в шкатулке на столе.       Сычжуй послушно встал и достал масло, пряно пахнущее ирисами и еще какими-то цветами. Погладил коленку Хуайсана, нежно поцеловал ее, поднял стопу, грея в своих ладонях. Лукаво щурясь, прикусил щиколотку, помял нежные пальцы, пристроил ее к себе на грудь, на несколько мгновений замирая, чтобы полюбоваться картиной.       — Такой горячий… Никто в целом мире не знает, какой ты горячий, солнце. Это ли не чудо? — Хуайсан, чуть ли не мурча от удовольствия, выгнулся на простынях, лениво лаская грудь Сычжуя кончиками пальцев ноги. Отвел бедро в сторону, скидывая край простыни и раскрывая себя, капризно и немного забавно надул губы, требуя поцелуя.       Юань схватил его за бедра, безо всякого труда подтащил к себе, вновь накрывая собой. Хуайсан обнял его руками и ногами, прильнул тесно-тесно, начал неистово, быстро целовать в шею и плечи, будто боялся, что Сычжуй сейчас уйдет или растает, как рассветный туман.       Парень медленно погладил его бок, остановил порывистые движения, припал поцелуем к приоткрытым губам. Хуайсан хныкал и не мог оторваться от него, клянча поцелуи вместо сладостей, как ребенок. И Сычжуй с радостью их давал, слегка дрожащими пальцами растягивая своего нежного господина.       — Вы можете не стеснять себя, я все стерплю.       — Ты такой красивый и ласковый, солнышко. Как я могу делать тебе больно? — Хуайсан дернулся, когда Сычжуй склонил голову, и поцеловал его грудь, осторожно пробуя на вкус горячую кожу. — Солнце, не медли.       — Вы простите мне одну вольность? Это семейная традиция, скажем так.       — Все, что пожелаешь. — Хуайсан с интересом выгнул шею, но не сумел подавить вздох, когда Сычжуй вытер руки о какую-то тряпку, уверенно снял со лба ленту и осторожно перехватил ею тонкие запястья главы Не.       — Не больно?       — Солнышко, это же…       — Да. Мы поговорим об этом позже, хорошо? — Хуайсан кивнул и позволил поднять свои руки над головой, связанные белой гусуланьской лентой. — Вам хорошо? Удобно? Не давит?       — Нет. Ты чудо. Продолжай.       Сычжуй кивнул и вылил масло на член, размазывая его свободной рукой.       — Как только вам станет хоть чуть-чуть больно, говорите или кусайте. Я пойму, что что-то не так, и остановлюсь.       Усмирив дыхание и дрожь в теле, парень приставил вершину ян к входу Хуайсана, посмотрел мужчине в глаза и очень осторожно толкнулся, погружаясь буквально по десятой доле цуня.       — Не бойся. Не бойся, мне хорошо… Иди сюда, поцелуй меня…       Сычжуй послушно прижался губами ко рту любовника и пропустил момент, когда коварный глава Не подтолкнул его под ягодицы, рывком насаживая себя на яньский корень парня.       — Что ты?.. Больно? Хуайсан, так нельзя!       — Хорошо. Мне так хорошо еще никогда не было… Двигайся, солнце. Давай.       — Дай себе привыкнуть, ты же такой нежный, боги, такой тесный… –Сычжуй уже не думал о том, что сорвался с правильного тона и стал звать главу Не по имени и на «ты». Его узость, теснота и мягкий шелк кожи под руками, гладкость черных волос и покорность в каждом движении сводили парня с ума, заставляли терять голову от нежности, счастья, желания. Он весь был — его, для него, только ему и это… ослепляло.        — Драгоценный мой, волшебный, единственный…       Сычжуй начал осторожно двигаться, понемногу набирая скорость и размах. Подхватил главу Не под коленом, прикусил плечо, собрал губами капли пота на виске. Хуайсан метался под ним, ища наслаждения, страстный, ласковый, горячий. Сычжуй перекатился по кровати, не выходя из него, меняя их местами, и Хуайсан застонал, протяжно и сладко, так, что Юаня аж до костей пробрало.       — Я так долго не смогу, ноги не держат, ты слишком хорош. Поможешь мне? — Старший заклинатель задыхался от жара, растрепанный, взмокший, ищущий поддержки. С руками, связанными его, Сычжуя, лентой, с разметавшимися по плечам длинными прядями, с фарфоровой тончайшей кожей.       — Помогу. Конечно, мое сердце, не бойся. Двигайся.       Хуайсан начал привставать на нем, скользя по члену Сычжуя. Парень активно помогал, обхватив его руками за талию. Внезапно глава Не выгнулся и сжал его внутри так, что у Сычжуя мир померк перед глазами. Что-то горячее и вязкое брызнуло ему на живот и грудь, и парень упал за грань, по инерции продолжая двигать мужчину туда-сюда, продлевая их общее удовольствие.       Едва отойдя от пика наслаждения, Хуайсан как подкошенный упал на него сверху, позволив рукам Сычжуя крепко обхватить его за спину. Младший вновь перекатился, подложив мужчине под шею свою руку. Когда он вытащил ставший мягким член, глава Не дернулся, и адепт Гусу Лань с замирающим сердцем тут же склонился над ним, поглаживая мокрое плечо.       — Больно? Внутри или снаружи?       — Нет. Не больно. Хорошо. Солнышко, мне так хорошо! — Глава Не выглядел очень расслабленным и разнеженным, довольно щурился и улыбался, и у Сычжуя отлегло от сердца. Парень быстро устранил все следы их бурной ночи, вымыл собственное семя из любовника, не давая ему вертеться и втайне наслаждаясь смущением мужчины и его растянутым, слегка покрасневшим входом.       И только вновь устроившись на кровати, Сычжуй понял, что так и не развязал главе Цинхэ Не руки.       — Лента… Прости, я не знаю, что на меня нашло.       — Ты хочешь ее забрать? — В глазах мужчины начали собираться слезы. — Я сделал что-то не так? Тебе не понравилось? Я больше тебе не нужен?       — Что? Нет, что ты, тихо, тихо, сердце, не плачь. — Сычжуй потянул его к себе на грудь, обнял, зарылся носом в волосы над ухом. — Ты даже не представляешь себе, как мне понравилось. Ты ожившее совершенство, Хуайсан. Я самый счастливый человек на свете, раз мне было позволено тебя познать. Но лента… Она…       — Забери. Я все понимаю, солнце. Тебе нужна красивая скромная девушка, которая родит тебе детей и будет радовать выпечкой. Я понимаю…       — Ни демона ты не понимаешь! — перебил расстроенного мужчину Лань Юань, садясь на кровати и гневно сжимая длинные концы ленты в руке. — Не нужна мне ни девушка, ни дети! Я просто… Хуайсан, я ее ТЕБЕ отдал, я ею ТВОИ руки связал. Это навсегда, понимаешь? Я теперь навсегда твой, куда бы меня ни занесло. Но ты глава клана. Целого клана, понимаешь? Ты просто не можешь не иметь наследника. Ты должен…       — Насрать мне на это должен! — Теперь поднялся Хуайсан, гневно раздувая ноздри и зло сверкая темными глазами. — Я достаточно заплатил за принадлежность к этому насквозь гнилому и проклятому роду. Я должен быть рядом с тобой. Рисовать тебе веера, печь мои ужасные баоцзы и раздвигать перед тобой ноги каждый, мать его, день. Я хочу тебя так, что сердце в горле бьется. Каждое мгновение хочу тебя целовать. Наваждение мое, лучик мой солнечный…       Сычжуй притянул его к себе и жадно впился в губы, не давая говорить. Хуайсан охотно ответил, продел голову парня меж своих все еще связанных рук, залез к нему на колени и поерзал, намекая на продолжение. Стояк у Юаня снова был каменным.       — Только если ты хочешь.       — Хочу. Боги, Юань, хочу!       И в этом бесстыдном, откровенном, жарком «хочу» смешалось так много, что у парня встал в горле ком. Здесь были и бледная тень их одиночества, задавленная единением и желанием, и тоска по несбывшемуся и давно ушедшему, и бешеная надежда на новый, лучший исход. И вся эта опасная, кипучая смесь была пронизана тонкими, но крепкими жилами нежности, тепла, понимания.       — Я тоже тебя хочу, сокровище. Нет никого дороже, ценнее, важнее тебя.       — Докажи… Докажи, Юань… Сделай своим, чтобы ни одна тварь больше не смела на меня смотреть. Чтобы никто не увел тебя, не забрал. Юань, я не отдам. Больше не смогу тебя отпустить.       Все это Хуайсан бормотал ему в плечо, пока Сычжуй выливал на себя остатки масла и осторожно приподнимал Хуайсана за талию, вновь сливаясь с главой Не воедино.       На этот раз первым кончил все же парень, успев выйти буквально за мгновение до финала. Хуайсан замер, уставился на свои бедра, испачканные семенем, на руку А-Юаня, едва успевшего обхватить его естество, и вскрикнул, последовав за ним.       Сычжуй стер их следы, поменял простынь и принес новое одеяло. Устроил Хуайсана у стенки и перевязал ленту с двух рук на одну. На запястьях остались красные полоски, и парень тут же принялся их целовать и извиняться, но мужчина лишь весело рассмеялся и сказал, что это честь для него.       — Солнце, я правду тогда сказал. Не смогу без тебя. Я так долго был один, что сейчас просто не вынесу этого снова.       — Я все понимаю, только все еще не думаю, что достоин тебя. Ты же глава клана, Хуайсан, а я так, даже не Лань, по сути.       — Ты первый из молодых господ в своем поколении. Лучший ученик Гусу Лань. Умный, красивый, добрый, самоотверженный человек. Самый нежный и преданный любовник. Самый лучший партнер. Нет, А-Юань, ты мой. Я больше не отпущу тебя из своих рук.       — Жадный глава. — Сычжуй хмыкнул и затащил его к себе на плечо. Обнял рукой плечи, натянул на них одеяло, пряча свое сокровище от ночного холода. — Не замёрз?       — Нет. Ты горячий и сладко пахнешь. И я никогда еще не был так счастлив.       — Спи, уже поздно совсем.       — А ты?       — А я от тебя никуда не денусь. Засыпай, сердце.       Сычжуй долго еще лежал, гладил растрепанные волосы своего избранника и думал о том, что судьба порой бывает слишком изворотлива.

      ***

      Через две недели за ним прилетели на мечах Вэй Усянь, Ханьгуан-цзюнь и, как ни странно, Лань Сичэнь, начинающий потихоньку выходить из затвора.       Сычжуй вышел встречать их вместе с Хуайсаном и смог первым уловить замешательство, отразившееся на красивом лице своего младшего приемного отца — Вэй Усянь замер, чуть обветренные розовые губы приоткрылись, а глаза расширились, когда он увидел, что на парне нет ленты.       — Лань Сычжуй? Что это значит? — Его голос звучал беспомощно и сипло, мужчина обернулся к мужу в поисках поддержки, и Второй нефрит клана Лань немедленно шагнул к нему, остановившись близко, на грани приличий, и вежливо кланяясь главе Не.       — Ханьгуан-цзюнь, глава Лань, Вэй-цяньбэй, рад видеть вас в добром здравии. Спешу сообщить, что я собираюсь жениться.       — А-Юань? Уже успел найти себе красивую невесту? — Вэй Усянь задорно и весело подмигнул, но все, кто знал этого человека достаточно хорошо, ясно видели, насколько ему не по себе. Сычжуй впервые за все это время задумался о том, что Вэй Усянь тоже очень эмпатичный человек, и ему, должно быть, очень непросто справляться с кошмарами Второго нефрита клана Лань.       — Успел. — Хуайсан вновь поклонился, длинные рукава задрались, и всем присутствующим стала видна белая лента, украшенная пряжкой с изображением облаков, намотанная на левое запястье главы Не и даже заботливо завязанная бантиком.       — Чертов ублюдок! — Скромный, тихий и всегда необычайно вежливый Лань Сичэнь выскочил вперед и неожиданно для всех напал на Хуайсана. Мужчина инстинктивно отшатнулся и прикрылся веером, но Сычжуй среагировал чуть-чуть быстрее, становясь между главой своего же клана и возлюбленным. — Мало тебе было моей разрушенной жизни, хочешь еще и племянника моего опорочить? Все никак не уймешься, тварь ядовитая?!       — Дабо*, не надо! — Сычжуй выставил перед собой меч в ножнах, защищая Хуайсана, и в глазах Лань Сичэня мелькнуло узнавание, почти сразу же сменившееся болью и тоской.       — Верно. Ты точно так же закрывал его от дагэ, он все мне рассказал, вернувшись из Безночного города. Это была бы очень красивая, изощренная месть, эргэ, но нет, я действительно влюбился в Сычжуя и не хочу больше жить вдали от него.       — С чего ты взял, что я тебе позволю его забрать? Или заставишь Сычжуя отказаться от клана, который его вырастил? — На висках Лань Хуаня выступили капли пота, он добела сжал руку на ножнах Шоюэ, с трудом удерживаясь, чтобы не наброситься на совершенно спокойного Хуайсана.       — Конечно нет, эргэ. Ты и сам не выдержишь его осуждения и тоски и вернешь в мои руки. Ты же не понаслышке знаешь, как больно жить вдали от любимого годами, вылавливая редкие крохи тепла из официальных встреч и разрешенных приличиями касаний.       Сичэнь свел брови, сильнее сжал руку на мече и одним сильным движением откинул Сычжуя в сторону так, что парень покатился по земле, собирая своим телом все камешки и выступы внутреннего двора Нечистой юдоли. Первый нефрит клана Лань что-то бросил назад, и кинувшийся к нему Лань Ванцзи напоролся на талисман, оградивший Сичэня и Хуайсана от всего двора полупрозрачным нешироким куполом.       В отдалении замерли воины клана Не с обнаженными мечами, но один повелительный взмах руки Хуайсана мгновенно охладил даже самые горячие головы.       — Не лезьте, я разберусь сам. — Дрожащее лезвие Шоюэ замерло у шеи мужчины, но он даже не повернул головы, глядя на врага спокойно и почти мягко.       — Думаешь, что самый умный? Думаешь, что смог всех обвести вокруг пальца, маленькая хитрая шваль? Я любил твоего брата, я почитал его как лучшего друга, я заботился о тебе, и вот чем ты решил мне отплатить? Моим же мечом, выходящим из спины моего любимого человека?       — А ты все еще любишь его? Все еще любишь эту подколодную тварь, которая разрушила наши жизни в угоду себе и своему папаше, будь он проклят? Все еще готов защищать его после того, что он сделал с твоим братом и кланом? — В голосе Хуайсана зазвучала плохо скрытая насмешка. Она просачивалась сквозь горечь слов, ядовитым пятном рассеиваясь в воздухе, отравляя и без того смятенного Лань Сичэня. — Он предал тебя, меня, дагэ — всех. Позволь спросить, Сичэнь-гэ, где был ты, когда он долго и расчетливо убивал дагэ оружием, которое ТЫ ему дал? Где ты был, когда мой брат сходил с ума от его яда? Где ты был, когда эта хитрая крыса вертела всеми нами как марионетками, наслаждаясь своей властью? Ты даже не попытался помочь мне расследовать смерть дагэ, просто поверил ему, а не мне, закрыл глаза на правду и продолжил любоваться этими сраными ямочками на персиковых невинных щечках.       По шее Хуайсана пробежала тонкая струйка крови, пятная роскошный наряд главы, но мужчина лишь шире улыбнулся, слегка приподнимая верхнюю губу в едва наметившемся зверином оскале.       — А знаешь, что самое забавное сейчас? Что бы ты ни сделал, я останусь в выигрыше. Отступишь — и я заберу у тебя племянника, лучшего ученика и гордость клана Лань. Убьешь меня или покалечишь — и Сычжуй будет ненавидеть тебя вечно. Заберешь его силой — и он будет тосковать, и ты каждый день будешь думать о том, как ему больно и что это — твоя вина.       — Тогда, в храме, ты мстил не мне…       — Конечно нет, Сичэнь-гэ. — Хуайсан звонко рассмеялся, с братской нежностью глядя на Сичэня, в глазах которого появились слезы. — Наверное, тебя это искренне порадует: наш с тобой общий «дорогой сводный братец» тебя все-таки любил, преданно и глубоко. Я знатно повеселился, видя боль в его глазах, когда он понял, что проиграл и потерял все, что строил годами. Было так сладко видеть, как он мучается, по крупице теряя твое доверие и расположение.       — Замолчи. Замолчи или убью! — Шоюэ вскинулся вверх, оставляя на нежной коже еле видные красные следы.       — Давай. Убивай. — Хуайсан невозмутимо закинул голову вверх, давая лучший доступ к тонкой жилке на изящной шее. — Заодно прервешь этот чертов род ленивых глупцов, платящих кровью своих потомков за мнимое спокойствие страны.       — Есть хоть кто-то, кого ты не ненавидишь? — устало спросил Лань Сичэнь, погасшими глазами глядя на довольного Хуайсана.       — Есть. Твой приемный племянник. Он такой светлый и искренний, что аж страшно пачкать. Наверняка, теперь он не захочет даже имя мое слышать, но это ничего. С ним было очень хорошо, но я научился жить один, так что и это переживу.       — Вот, значит, что ты обо мне думаешь? — Сычжуй уже давно наблюдал за ситуацией со стороны, опираясь на руку Вэй Усяня, который помог ему встать, а теперь подошел к куполу совсем близко, остановившись буквально перед чертой. — Знаешь, я наивный, конечно, но не глупый, Хуайсан, я знал, с кем завожу отношения. Демона может победить только демон — одолев Цзинь Гуанъяо, ты не мог остаться белым и чистым. Я нарушил главное правило своего клана — завел дружбу с порочным человеком. Более того, позволил увести себя в твой клан, заботился о тебе и любил ночами напролет так, что иногда ты даже с кровати без меня встать не мог.       Щеки Хуайсана покраснели, Сичэнь же перевел ошарашенный взгляд с племянника на противника, осознавая, что их милый, ласковый Сычжуй далеко не так прост, как привык казаться.       — Дабо, убери купол, мне нужно кое-что сказать моему жениху на ушко.       Сичэнь послушался, сжигая талисман и открывая парню путь к главе Не. Меч он крепче сжал в руке, вновь приставляя острие к тонкой шее Хуайсана, упреждая резкие движения. Веер главы Не уперся острой кромкой в шею Сычжуя, но парень лишь шало усмехнулся, подходя ближе и обнимая мужчину обеими руками.       — Обвиняешь Цзинь Гуанъяо, а сам не лучше, змейка моя.       Хуайсан выглядел крайне удивленным и раздосадованным, что кто-то не только посмел пойти против его планов, но еще и притворился белым и пушистым так хорошо, что он не разгадал искусной игры.       — Не боишься, что мстить тебе начну я? — продолжил парень невозмутимо.       — И что ты сделаешь, малыш? — Несмотря на браваду, в голосе главы Не на мгновение послышался страх.       — Не выпущу из спальни неделю. Если после одной бурной ночи со мной тебе уже сложно сидеть и ходить, представляешь, что я смогу сделать с тобой за неделю? — Сычжуй миролюбиво улыбнулся и поцеловал мужчину в щеку, потершись носом о висок. — Ты хорошо отомстил, сокровище. Теперь пошли домой, ладно? Не вреди дабо, не расстраивай меня, если наша любовь для тебя хоть что-то значит.       Не Хуайсан поморщился, но все же расслабился, убирая веер.       — Дабо, убери меч. Он больше не опасен.       — Зря ты так думаешь, я даже на пороге смерти буду… м-м-м!       Не став слушать жениха до конца, Сычжуй просто приник к его губам поцелуем, тут же беря инициативу в свои руки. Едва оторвавшись от влажных и покрасневших губ главы Не, парень приветливо кивнул гостям:        — Проходите в главный зал, мы скоро подойдем.       Сычжуй мягко, всепрощающе улыбнулся и подхватил Хуайсана на руки, прижимая миниатюрного главу к своей груди.       — Вэй-сюн, Лань-сюн, какое чудовище мы вообще создали? — проблеял Хуайсан, даже не думая сопротивляться сильным рукам избранника.       — Зато с ним тебе не будет скучно. И Цзэу-цзюнь, считай, в накладе не останется — с таким-то мужем ты точно будешь каждый день проживать как на острие, Не-сюн. — Уже оклемавшийся от потрясения Вэй Усянь, безмятежно насвистывая, подцепил Лань Сичэня за локоть и уверенно поволок в сторону главного зала владений Хуайсана, на ходу подмигивая будущему зятю и умело заговаривая зубы собственному мужу и его брату.

      ***

      Не Хуайсан слегка затравленно посмотрел на грудь человека, которого еще вчера звал своим солнцем, и резко успокоился, возвращая самообладание. Повернул голову Лань Юаня к себе, вынудив парня остановиться на полпути к их давно уже общим покоям, и поцеловал, горячо и страстно, шепча в теплые губы, как сильно Сычжуй желанен и любим.       — Продолжишь так, и до покоев мы можем не дойти, — низким, властным шепотом, который так обожал Хуайсан, предупредил Сычжуй, крепче сжимая руку на бедре жениха.       — Пусть все Цинхэ Не знает, что у него появился еще один глава.       Сычжуй непривычно жестко усмехнулся и без стука завалился в ближайшую комнату, которая оказалась комнатой писцов и счетоводов.       — Брысь, — тихо, но угрожающе уронил Хуайсан, и четверо мужчин, которым он в сыновья годился, быстро покинули комнату, стараясь не оглядываться на замершую в ожидании пару. Сычжуй кинул на подоконник второго этажа талисман, защищающий от подглядываний, нагрел собственной ци деревянную поверхность и усадил на это место Хуайсана, почти тут же начиная жадно целовать шею и лицо мужчины. Глава не отставал, тихонько постанывая и лихорадочно шаря руками по спине, плечам и ягодицам возлюбленного.       — А-Юань, я… ты… Пожалуйста, пожалуйста!..       — Тише, тише, сокровище. Скажи, как хочешь, и я все сделаю, — Сычжуй развел полы ханьфу, оставляя все слои одежды висеть на мужчине, но при этом давая себе доступ к мягкой коже, пахнущей ирисами.       — Я хочу тебя. — Хуайсан резко остановился и прижался лицом к ключице адепта, тихонько дыша ему в грудь. — Я хочу засыпать и просыпаться рядом, хочу подчиняться тебе в постели, хочу, чтобы ты помогал мне с кланом и лечил мои раны. Хочу, чтобы ты любил меня и позволял любить в ответ. Я знаю, что ты теперь мне не веришь, малыш, я все понимаю и не злюсь. Но я очень не хочу тебя терять. Это уже давно стало большим, чем просто игра.       — Рад, что ты это понимаешь, сердце. — Лань Юань провел пальцем по щеке Хуайсана, погладил его по голове, как ребенка, сменив яркую страсть на мягкую, теплую нежность. Хуайсан со всхлипом прижался ближе, оплел его ногами за талию, вжался в парня, стремясь вплавиться, влиться в него, стать одним целым. — Ну чего ты плачешь, сокровище? Я не уйду, А-Сан. Я больше никогда и никуда от тебя не уйду.       — Обещаешь?       — Обещаю. Буду надоедать тебе наставлениями о здоровье и правильном питании каждый день, позировать для твоих картин и ублажать ночами.       — Я даже готовить не умею. Хреновая из меня выйдет женушка, — глава Не смущенно хмыкнул, отстраняясь от возлюбленного, но все еще не решаясь поднять на него виноватый взгляд.       — Самая лучшая из тебя выйдет женушка, — Сычжуй рассмеялся, и Хуайсан жадно приник ухом к его груди, слушая, как рождаются в глубине тесной клетки ребер эти тёплые, завораживающие звуки. — Красивая, нежная и ласковая.       — Постыдился бы, я же старше, — отозвался Хуайсан, наблюдая за тем, как довольный и счастливый Сычжуй бережно целует его пальцы.       — Что-то ты не особо стесняешься, когда ноги разводишь и просишь еще.       — Ах ты!..       — Я люблю тебя. Когда мне было плохо и больно, ты был рядом, я хочу отплатить тем же. Ты красивый, боги, ты красивый, как драгоценный нефрит, я люблю тебя больше жизни, А-Сан. Только не лги мне снова, ладно? Помни, что тебе нет нужды играть со мной, потому что мое сердце и так уже давно в твоих руках. Не разбей его, сокровище мое.       — Я обещаю. Обещаю, что не буду. — Хуайсан опять разрыдался и сквозь слезы почувствовал, как стали крепче объятия. — Побудь со мной сейчас. Пожалуйста…       — У тебя кровь на шее, нужно обработать.       — Нет! Потом, иди сюда, Юань! — Хуайсан притянул к себе слегка растерявшегося Сычжуя за грудки и поцеловал, сминая теплые шершавые губы своими. Сориентировавшись, парень тут же ответил, поддерживая его под лопатки, ладонью второй руки поглаживая шею с чистой стороны.       Масло само прыгнуло в ладонь главы Не, стоило только сунуть ее в рукав цянькунь, и мужчина довольно потянулся, забыв и про неудобство подоконника, и про то, что талисман на дверь они повесить забыли, ведь рядом с ним находилось ожившее совершенство, его возлюбленный, заботливый и родной А-Юань, который почему-то все ему простил. Терять парня он был не намерен, а потому лишь шире развел бедра, всем телом обнимая мягкого, хитрого, бесконечно дорогого мальчишку.

      ***

      В главном зале ордена Цинхэ Не неисправимый оптимист Вэй Усянь методично спаивал своего деверя, не забывая оставлять на ладони супруга ласковые поцелуи и втайне волнуясь за приятеля. Он многим был обязан Хуайсану, и теперь, после всех вскрывшихся подробностей жизни двух заклинателей, слегка опасался за сохранность хризантемы главы Не, ведь и сам не понаслышке знал о страстном, горячем темпераменте Ланей, стоило делу дойти до постели.       Однако все его сомнения были развеяны тихими сладкими стонами, доносящимися откуда-то сверху. Вэй Усянь хмыкнул, счастливо прищурился и подставил ладонь, не давая пьяному и очень несчастному Лань Сичэню приложиться лбом о твердую столешницу. В хорошенькой голове темного заклинателя уже зрел хитроумный план, как свести одинокого и печального главу Лань с не менее одиноким и печальным, но куда более буйным шиди, ведь теперь, заручившись поддержкой Не Хуайсана (а Вэй Усянь ни на миг не сомневался, что она точно будет), он вполне мог устроить деверю личную жизнь, чтобы тот не портил гусуланьские виды своим кислым лицом.       — Люблю тебя, Лань Чжань, — зажмурившись от предвкушения грядущей грандиозной подставы для вечно нахмуренного и сурового Цзян Чэна, промурлыкал Вэй Ин, крепче вжимаясь в бок горячо любимого супруга.       — Что бы ты ни задумал, будь осторожен, Вэй Ин, и согласуй это со мной, — сурово, но смиренно отозвался Ханьгуан-цзюнь, сложным взглядом глядя на заснувшего брата. И прежде чем пораженный Вэй Усянь успел вставить хоть слово, к его лбу мягко прислонились высоким лбом, украшенным белой лентой, расшитой облаками. — И я тебя люблю, баобэй**.