Не верующий... Не атеист...

      Истинно верующие люди любят бога, пытаются соблюдать все заповеди и не грешить. Они видят во всех героях библии пример, они верят в лучшее и помогают людям. Смотря на облака, восхищаются чудом бытия и с любовью обсуждают жизнь после смерти. Они не боятся раскаяться в грехах дабы отпустить их и с чистой душой отправиться в новый день. Верующие люди любят ближних своих. Они сплочены мыслями о лучшем мироздании. Ты умрёшь в собственных слезах и крови, мудоёб. Их дома наполнены любовью и заботой. Спать под иконами так же приятно как в лучшей постели, молитвы наполнены надеждой и терпением друг друга. Каждое их воскресенье маленький, крошечный праздник. Все беды в их семейных и одиноких гнёздах проходят и не остаются надолго. Горечь утраты, непринятия себя, злоба и ужас— всё это превращается в опыт и новую арку жизни. Я хочу, чтобы тебя изнутри съели опарыши, ебливая тварь. Такие люди живут не верой, они живут счастьем. Вера их друг, вера не обязана, вера невиновата. В их крепкой связи нет сомнений. Они знают об этом мире так много и одновременно так мало. У них свои смыслы жизни, у них свои взгляды и интересы. Господь добр к ним, он им поможет и никогда не бросит. Истинные пути схожи с ангелами и святыми. Такие люди протянут руку помощи всем, чтобы не случилось. Твоё существование вызывает во мне желание тебя задушить, выблядок отродья. Верующие— хорошие люди. Но не семья Фелпсов, так как… Под гнётом белых стен живёт и идёт в комнату Трэвис. Иконы от старости покрыты грязью и лишь глаза их жёлтые пялятся во всё и ничего. Они лезут в глазные отверстия его черепа и смотрят в душу. Внутри всё давится. Органы наслаиваются друг на друга, пытаясь спрятаться куда-то вдаль. Сердце заползло в желудок и медленно растворяется в кислоте, пока лёгкие ломаются под тяжестью других внутренностей. Он не любил стены. А ещё… Если сделать шаг, то половицы трещали и чуть ли не ломались под ним. Они прогибались вниз, и из-под щелей можно было услышать адский хор. Оттуда бежали тараканы, крысы, плесень ползла в наполненный божьей силой дом, но там же их встречали мёртвые рабы господа. Отсюда не было выхода даже самой крошечной твари. А Трэвису подавно. По ночам, если бессонница лежала рядом с ним, он скручивался в отвращении к своей жизни. Под кожей он чувствовал собственную рвоту вперемешку с лезвиями. В сокращённых венах бурлила кровь такая же, как у наркомана без дозы на протяжении нескольких дней. Фелпса-младшего бросало в жар, в холод, он чувствовал запах гнили от пола под кроватью. Он не любил полы. А ещё… Утро не красило их дом. Лучи цвета охры от рассвета разбивались о мутные-мутные окна. Они были толстые, искривлёнными и старыми. Смотря на стекло, на хрусталике глаза будто ложилась тонкая плёнка полиэтиленового пакета. И пока Трэвис пытался сухими пальцами через веки выскребать эту злосчастную пелену, он неосознанно поднимал голову вверх. Перед глазами были жёлтые пятна. От них пахло протухшими яйцами и казалось, что на чердаке их дома раньше был курятник, где яйца оставались тухнуть. Либо же недоношенные цыплята подыхали прямо в яйцах и гнили годами над комнатой подростка. Он не любил окна и потолок. Но… Но дом Фелпсов не был ужасным. Он был обычным, наполненным почтенными иконами, которые были реликвией их семьи. Все, кто приходил в дом, не видели в нём ничего странного. Странным был лишь Трэвис, потому что… Трэвис не был верующим. Сколько лет он был в церкви, он, черт возьми, никогда не видел в глазах священников чего-то доброго. Лишь осуждающий взгляд, холодное равнодушие, отвращение и злобу к своей жизни. Да и не только к своей. Его старый родной дом был даже хуже людей. Он знает все места, где отец его бил, унижал и критиковал. И все это происходило именно в родном доме. Его замыленные очи ищут хоть какую-то надежду на сознание занозы в доске, на разум отклеившихся обоев, пытается верить в лучшее будущие своей комнаты. Он не любил всё своё житие. Жизнь. Существование. Из этих стен нет выхода. Трэвис поворачивает ручку двери по часовой, выходит в коридор и… Дышать становится сложнее. Так хочется разреветься: это не было выходом. Даже выбежав на улицу, даже имея бесчисленное количество денег на любые траты, даже начав жизнь заново, он находится в стенах. Что за стены, если обычно это называют адекватностью? Мрачное небо ужасно, а фальшивая синь из самых дешёвых ядрёных красок ещё хуже. Мученик не видит цвета, даже самым стеклянным взглядом. Хочется глотать воздух, но он пропитан каким-то ядом. Этот яд облепливает лёгкие плёночкой, скукоживает их в изюм. Сделав самый глубокий вдох, одна складочка в лёгких все равно останется и не раскроется. Плёнку не выкашляешь, как мокроту или гниль из горла. Он не любил быть. Фелпс кусал разгорячённые губы, как будто покрытые подкожным зудом. Холодный крестик под свитером в один миг нагревался и оставлял волдыри со странной жидкостью. Картина перед глазами становилась чётче. Мышцы окаменели и через пару секунд уже наступала слабость по всему телу. Салли Фишер противоречил всем святым. Его житие было наполнено грехами, его иконы хранились в виде пикселей и плёнок в шкафу близких людей, он пережил ад, но в рай не попадёт. Его голубые волосы были будто из пластика, словно у дешёвых кукол, его кожа сшита из шкурок мёртвых ящериц, оттого она такая прозрачная и гадкая, по его глазам можно учить арифметике: отверстий два, глаза два, но лишь один настоящий. Его одежда и поведение такое правильное и уродское. А может это Трэвис своим низким взглядом видит не архангела с небес Господа, а подростка в протезе. Недоношенный выродок. Руки чешутся и в животе что-то мерзкое и склизкое тухнет, пот капает ручьём. Уже неделю Трэвис мечтает разочароваться в протезнике. Он следит за каждым его шагом, смеётся над его оценками и друзьями, над его интересами, мнением, хочет расплакаться от отвращения к нему, его жизнью и его социальным положением.       Нет, хочется просто расплакаться и попросить прощения. —Почему я как собачка на цепи? Чего ты хочешь от меня? Я кусал тебя, я орал, я бил, я ужасный пёс… Отпусти меня, усыпи, Салли… — перед сном на ряду с молитвами звучат такие строки. С каждой секундой голос начинает дрожать все сильнее и неверующий заливаться слезами. Осознание того, что его терпят, будто течную суку со своими закидонами, поджигает и душит. Чувства к Фишеру меняются каждый день. Сегодня страх. Страх перед богом. В классе душно, возможно Трэвис просто болен не только на голову, но и просто гриппом. И чесоткой. И нервным тиком. И туберкулёзом. И мигренью. Вся эта гомосятина душит, душит как отцовские руки. Задевает, задевает как чужое мнение и громкие подколы. Греет, греет как мысль о божьем прощении. «Прости меня, Салли.» Последнее, что сказал Фелпс перед тем, как убежать с места очередного собственного греха. Его случайно задел этот ненавистный подросток. Сначала началась словесная перепалка, наполненная откровенным похуизмом Фишера и надеждами Трэвиса полностью разочароваться в жертве собственных тараканов в голове: —Какого чёрта, педик? Не задевай меня, если не хочешь получить пизды. —Иди нахуй, Фелпс. Ты сам ходишь по всему коридору, как бухой. —Я, блять? Со всей силы Трэвис толкнул Салли в грудь, а тот влетел в шкафчики. Совсем через пару секунд протезник отскочил в сторону от пинка затейщика драки. Удар ногой помял дверцу шкафа. Шкаф принадлежал Салли. —Ты совсем?! — обращая внимание на вмятину, воскликнул владелец. В пухлую губу влетел костяной кулак обтянутый кожей, потом удар по коленкам и пару шагов назад подальше от соперника. Трэвис, несмотря на боль в местах удара, схватил одноклассника за голубые волосы и с силой кинул в стену. «Пожалуйста, разозлись и пади в моих глазах» Салли упёрся руками перед ударом и вновь встал. Вцепившись в чужое горло накрашенными ногтями, он сдавил мышцы и пытался вогнать пальцы под кожу. «Убей меня» Маты, удары, у обоих начала литься кровь из носа. Фишер пытался отбиться, угомонить Фелпса серией ударов по лицу. Тот в свою очередь пытался отцепить от себя его и избить до полусмерти. «Покажи всю свою гниль, выродок» Ещё удар, но резко Салли упал на холодный школьный пол. Его ударили в ухо кулаком, и звон был громок, словно колокол в церквях. «Давай, вставай» Уже вслепую Салли махал ногами и иногда задевал противника. Как жалко это выглядело. Трэвис вскочил с пола, уже замахиваясь ногой по солнечному сплетению, но что-то его остановило. «Я хочу, чтобы ты ударил меня. Зачем мне это?» Мысль поглотила всю агрессию и эйфорию. Он вернул рассудок и все свои болезни: дрожь, чесотка, слабость, головная боль. Всё это вернулось просто от присутствия рядом с жертвой на полу. (Фишер осторожно отползает как можно дальше и встаёт на ноги. Он трёт красное ухо, а потом смотрит на Фелпса, чего-то ожидая. Видит, слышит, не понимает.) Драка с Салли закончилась. С отцом он сдастся быстро. С собой никогда. На выходных отец избивает его в качестве наказания. В этот момент Трэвис давится слезами и плачет как младенец, скулит как собака. Синяки от отца не вызывают приятных ощущений, как синяки от Салли. Этому подонку приходит простая мысль. Звучит она так: «Он не верующий. Ведь истинно верующие люди…»