Небеса

Саки Ханакаге не может прикоснуться к Мираю, ни по пути домой ни после битвы, и никогда-либо вообще. Злое начало, являющееся первоосновой любого эгоистичного чувства, подсказывает девушке, что отсутствие ее касаний даже избавят его от сомнений: возможно, когда-нибудь он мог бы сделать ей больно, как любой слишком любящий земной мужчина. Где-то он был бы слишком напорист в движениях, где-то — слишком резок в их первый раз, озаряя важный для Саки момент не счастьем, а болью. Именно поэтому Мирай всегда ждал, не смев повернуться. Ждал ее первого шага, тогда, у школы, когда Саки пыталась убедить подругу, что Мирай вовсе не плохой парень. Ждал в единственную их ночь, когда они оказались в одной кровати, и тогда Саки первой опустит руку к его пижамным брюкам. Если именно так выглядит победа, то она не имеет права теплиться в его голове. Победа — редко означает счастье. — Саки, что ты делаешь? 
Она просит прощения за все годы их не прожитой дружбы, за все моменты, не разделенные ими от начала до конца. По-человечески, по-женски, так как умеет. «Эй, Ханакаге, посмотри, кто пришел…» — как будто живая, а не мираж из памяти, навеянный усталостью ее измученного боем тела, Саки тянет за рукав подруга, и следующим ее жестом будет закрытое ладонью в насмешке лицо — их класс всегда поступает именно так, когда Мирай появляется на горизонте. Слишком тихий и правильный, подставивший щеку, но никогда в нее не бьющий, он лучше умрет, чем убьет… Когда Христовы напутствия исчерпают себя, после израненных правой и левой щеки, следующим шагом окажется крест за плечами, вбитые гвоздем истекающие кровью ладони, да ослепляющий терновый венец... Саки никогда не поймет Мирая, как не поймет и бога, и потому ей все больше кажется, что у этой истории не могло быть другого конца… В нем должно быть что-то понятное ей. — Пожалуйста, прикоснись ко мне. Мирай не слушает Саки сейчас, однако, с уверенностью выпустит ее руку, когда она попросит о смерти, и он взойдет к небесам на своих ангельских крыльях. Он никогда не врет: если Саки захочет умереть - она умрет. Если же передумает - ее решение станет ее новой реальностью. Потому он с готовностью всеобъемлющего провидения ловит ее, когда она молит о жизни, и прощает ее, хотя и признается, что никогда и не был ею задет. — Я ничего бы не поменял, ни в тебе, ни в мире, — он улыбается с христовой болью, будто распято его тело, кровь сочится из пробитых кольями ладоней, а голову вместо нимба обрамляет терновый венец, а палящее над Голгофой солнце выжгло ему остатки человеческого порока и разума вместе с этим, если таковые имелись у него в бытность его человеческой сути и оболочки. Все его разговоры сводятся к обретению счастья, однако, стоит Саки позволить себе заговорить - они оба понимают, что их желания противоположны. Его ангел — Нассе — нарадоваться не может — выбрав его в кандидаты бога, она точно знает, что единственное сделает его по-настоящему счастливым. Какая оболочка - небесная, неприкасаемая, из белых сгустков энергетической материи позволит Мираю ощутить щастье как мыслит его он. Саки ставит на близость и прощение — и прогадывает. Милосердие Мирая куда выше понятной ей земной человеческой любви. Девушке остро хочется почувствовать неистовую хватку любимых и таких нужных ей сейчас мужских рук, чтобы она — одна, единственная, выше и значимее всего мира вокруг, и он — Мирай — никогда ее не отпустит. Когда перед своим последним и страшным боем они улетают далеко-далеко от дома, Саки совершает свою последнюю отчаянную попытку затянуть Мирая в свой мир, то это похоже на шаг в пропасть куда больше, чем ее предыдущий манифест о смерти. — Если бы мне довелось быть богиней, тебе бы пришлось стать моим ангелом на небесах, — она берет Мирая за его теплую руку, вглядывается матовую синеву его глаз, что походит на тихую, безветренную ночь, в которой нет места живому, не смотря на всю благоприятность условий этой теплой пустоты, — Пусть у тебя не будет плоти как и у меня, но я никогда не смогу видеть тебя счастливым с другой женщиной. Мираю следовало поцеловать ее. Ему следовало сделать что угодно, но только не продолжать убивать ее честностью своих слов. — Ты была бы плохим богом, Саки, — он с грустью склоняет голову, — может даже хуже чем я, однако, вне сомнений, люди бы стали тебе молиться. Плохой бог - это человек, что возомнил себя богом, хотя сам соткан из самого земного: из плоти и крови, страхов и амбиций, эрекции и падения на самое дно, но Мирай — без нескольких часов новый бог, и когда у Саки проваливается сердце куда-то в невиданную ей ранее неосязаемую глубину, где-то между триумвиратом боли, непонимания и ненависти, ангел особого ранга Нассе смеется, смеется, смеется над их головами в унисон обливающего небеса кровавыми полосами рассвета, кутаясь своим белым небесным телом во сбитые перинами облака. *** — Наверное, Мирай и правда был рожден, чтобы стать богом. И если это правда, что бог — именно та ветхозаветная идолопоклонская ересь, на которой так одержимо настаивают отчаявшиеся, то богом, выдуманным человеческими сердцами (именно так: без грамма живого критического разума), то бишь новым Христом, оказался бы кто-то вроде Мирая, — озвучит свои мысли вслух профессор Йонеда, о предикатах человечности читавший лишь в книгах. Гаку Йонеда говорит отчетливо громко, так что эхо случайным единственным слушателем блуждает в просторных сообщающихся сосудах его лабораторий, однако, никто взаправду не слушает профессора. Муни, его ангел, — самый безобразный телом, а потому, вероятно, по природе своей бытности жаждущий краха небес и сущего, что вовсе не удивило бы смертного обывателя смерившего взглядом всех ангелов, которым бог доверил выбрать достойную себе замену, — оставила профессора наедине с глухим одиночеством его мыслей. Когда Мирай стал богом — мир не приобрел ничего. Все как он и хотел. Именно так как и было нужно. Лишь только павшие фигуры — вновь восстали из мертвых и отправлены на игровую доску, будто и не от праха человеческой смерти отряхнулись, а от снега, припорошившего их тела и лица. Каждый из них проснулся в своей теплой кровати с исполненной мечтой в руках, дрожащей и сломленной синицей, что никогда не осмелится вылететь на сломанных крыльях. У человека — любого — злого, бесчувственного или добродетельного — более не остается выбора кроме как осознать себя счастливым. Гаку Йонеда изучает под микроскопом клетки пациентов, пораженных оставленной ему новым богом красной стрелой. Любую энергию можно разобрать на элементарные частицы. Профессор так озабочен процессом, что результат становится не важен, ибо когда вариантов исхода становится слишком много, любая сила, даже такая, что принадлежит красной стреле, теряет свой смысл. 
«Вы пойдете со мной на свидание, профессор?» — в отличии от Йонеды, Юри Темари — человек без будущего, достатка, удачи и профессии, что избрал неведение как основу своего будущего. Она избрала не помнить ничего ни о выборах бога, ни о том, какой жалкой она была, получив великие возможности. Гаку Йонеда не разочарован выборами, более того - именно смертная Земля есть и остается единственным возможным полигоном для его гипотез, и если профессор не способен под свое крыло взять человечество, то спасет хотя бы одного человека. Эта девушка даже быстрее пьянеет от праздности чем от вина. Чем сильнее разрастается порожденная ее ежедневным бездельем глупость, тем больше она желает слушать теории Йонеды, которыми ему как и раньше, как и всегда было, не с кем делиться. Если дело не касалось материального воплощения - слова играют роли не больше чем белый шум. Чтобы твою научную речь сочло красивой большинство, ей не обязательно представлять сущностную ценность. Достаточно начищенных туфель от "Гуччи" из последней коллекции, костюм богача, громовой голос всезнающего зануды, жесткого вождя и милосердного отца в едином лице, а также аудитория в научном институте, где бронь представления без высокоранговых связей невозможна. Люди покупают билеты на лекции Йонеды, не отличая их от любого другого дорогостоящего светского мероприятия, не понимая насколько проста формула обмана. Вот и Юри слушает речи Гаку Йонеды будто монотонную сказку харизматичного диктора на ночь, одновременно навевающего ей меланхоличные мысли о любящем, но рано погибшем в аврии отце, и о хороших мужчинах, которых давно уже не водится в этом мире. Предаваясь порыву светлой грусти, так легко у женщин поверхностных переходящего в похоть, Юри ложится разгоряченной грудью на обнаженное плечо Йонеды, тяжело дыша над его напряженной шеей. Он думает, что женщина на вкус - как обман. Все те же переменные, только формула сложнее, потому и глубже дурман, охватывающий влюбленных. — Если б я только помнила, как познакомилась с вами, профессор. Ах, вся моя жизнь — проходит перед глазами будто пьяный сон, — девушка одергивает себя. — Не подумай лишнего, Гаку, как ты умеешь. Мне нравится с тобой спать. Юри хорошо. Она сыта и счастлива от того, что может говорить, что ей вздумается, а он — великий, признанный миром ученый с неменяющимся лицом выточенного из гранита памятника — зачем-то слушает ее — абсолютную дуру, и все чаще — целует. Покупает ей эти дорогие как люксовая поездка в Тайланд сумки, набивает гардеробные до отвала, будто Юри не успеет надышаться перед завтрашним апокалипсисом. То что Юри позволяет это делать с собой даже, когда он забывает о ее непрекращающихся праздниках и важных датах, даже когда тридцатидневное проклятие красной стрелы в многолетнем далеком прошлом, — удивляет Йонеду. Это кажется ему статистически невозможным событием, вопреки божьей воле и органике разумного порядка вещей, порожденным ею. Юри Темари — самая живая из всех живых женщин — хочет жить со всей бессмылсенностью его повседневных алгоритмов и смертельно опостылевших ему гипотез, которым никогда не суждено быть проверенными за его короткую человеческую жизнь. Каким бы выдуманным не был этот синтетический, надуманным коллективным разумом беспокойных, созависимых общин, бог, Йонеда понимает, что более не способен создать ничего нового, с недавних пор уподобляясь Юри в том, что теперь живет лишь поглощая. Когда он зачем-то снова говорит об этом никогда не понимавшей его Юри за обильным завтраком, который она готовит ему каждое утро из самых дорогих продуктов, что может купить накануне, она накладывает в его тарелку ростбиф и усыпанный листвой трюфеля перепелиный омлет и раскрывает свою правду, которая опровергают конечность всех его безнадежных идей: — Гаку, я жду ребенка. Вечность существует там, где он не ждет. Йонеда давится крепким эспрессо, и его ощущения настолько дикие, будто сейчас он научится дышать водой, а его новое тело приспособится, болезненно разрывая места для жабр там, где положенно быть человеческим легким. Каким же Йонеда будет отцом: он будет никем? Он станет всем? Юри улыбается, уточняя: — Я рожу тебе сына. *** Если бы Гаку Йонеда обладал чувством юмора, либо любым другим человеческим чувством, он позволил бы себе посмеяться над тем как легко и просто его высокопарные до недосягаемой человеку небесности проекты снизошли до тендеров и продаж. Наконец, у них появятся общие темы с Юри. Профессор не считает нужным помнить лица других бывших кандидатов на роль бога, к тому же, обладая пониманием, что память о произошедшем дарована Мираем только ему да еще одной совершенно безвредной девице, чье имя вовсе не имеет смысла даже в случае организации самого дотошного риск-менеджмента. Согласно подсчетам Йонеды, именно Саки Ханакаге была единственной из всех кандитатов, не способной на убийство. Тем не менее, Йонеда незначительно и для самого себя углубил вздох, когда столкнулся ничего не значащими взглядами (и совсем немного — локтями) с Саки на званом вечере корпорации Джосо, где она вместе со своим мужем, известным головорезом, однажды поравнялась с профессором. Девушка неловко кивнула Йонеде, когда они оба быстрым, суетным движением нацелились на тот же бокал шампанского. В такие моменты лучше бы их обоих подвела память. — Прошу вас, невкусного вы здесь не найдете, — бросил Йонеда, удивляясь как быстро к ним подскочил ее странной наружности муж. Вроде и красив математически, но будто бы не управляет своей красотой, ибо черты его безупречного ангельского лица работают вразнобой, каждая на себя, подчиненная замыслам разных пластических хирургов, явно конкурировавших между собой за право создания лица ангела на полотне возможностей человеческих тканей. Ни с кем не спутать — сколько не пережевано будет это лицо технологиями и пошлостью современной моды — это был Хаджиме Сокотани. Слишком много бывших кандидатов на квадратный метр происходящего — слишком человеческая шутка нового господа их, Мирая, или ироничное совпадение обыкновенных человеческих жизней, которым слагают романы не знающие чем себя занять писатели-оппортунисты? — Вам стоит предоставить себя другому обществу, профессор. Вряд ли якудза, тем более появившийся из ниоткуда, лишенный должного воспитания, нувориш, сможет разнообразить ваш досуг, — Канаде Уруй — новый спонсор всех нынешних коммерчески направленных научных изысканий Йонеды берет профессора за под руку, легковесно и в то же время настойчиво, напоминая, кто именно из них руководит этим театром живых дееспособных марионеток. Кому из этого театра будет позволено открыть рот - решит Канаде. Канаде стоит лишь щелкнуть точенными пальцами — и все закончится. Схлопнется — как при поглощении черной дыры. В мире науке таких прошенных ничтожеств — наследников развращающе богатых родителей, из талантов у которых, помимо денег, наделенных стальной хваткой практического ума, и живой, мстительной памятью зверя, никогда не забывающих ни жертв, ни врагов — невиданное множество, и благо, что такой как Канаде не помнит, что мог бы плюнуть куда выше небес — и оказаться богом вместо Мирая. «Ты можешь всегда отказаться от контракта в установленные законом сроки,» — настаивает Юри Темари, тяжело беременная и отныне — его жена, для которой горячо любимые деньги почему-то в миг теряют всю ценность. — «Этот высокомерный говнюк меня выводит из себя больше чем токсикоз.» — Ваш новый проект — о влиянии, что применимо тогда, когда любой довод и валюта бессильны — эксклюзивно выкуплен компанией Джосо, — Канаде наклоняется к профессору фамильярно ближе, едва заметно лишь для наблюдательных глаз, коих на этом балу такой вопиющий и безопасный дефицит, напоминая о том, что при любом раскладе — его рост и положение выше. В этом замысле — божественная справедливость. Богатство — это метка бога. Канаде все равно, кто окажется там на небесах — пусть и сам дьявол, только бы порядок вещей не менялся. Если новые заповеди будут приказывать убивать — он будет первым нести волю бога огнем и мечом. — А вы даже не торговались. А еще не захотели оспорить эксклюзивность контракта. — Почему вас удивляет это? Неравность выгоды для обоих сторон делает Йонеду в глазах Канаде Уруя самым опасным человеком на планете: это словно подарить все золото мира вору и проходимцу и позволить ему обрести силу диктатора. Однако, в этом контракте Йонеда получил нечто куда более ценное, чем просто деньги, и разве не делало это из него бога, способного подарить любую силу кому угодно силой минутного желания? Царь — не бог, как бы не хотел им казаться. — Я делаю это с целью ученого эксперимента, Уруй-сан. Можно сказать, я решил поспорить сам с собой. Богач, разбогатевший честными открытиями, нобелевский лауреат, ожидающий рождения своего первенца — что может быть более материальным? — Теперь, когда ваше подчиняющее волю человека изобретение, может быть в равной мере использовано в качестве инъекций, пищевого экстракта и военных технологий, Джосо инкорпорейтед, можно сказать, будет подвластен весь мир, и это вовсе не метафора, — Канаде сканирует профессора проницательным взглядом из-под пепельных ресниц, будто не благодарит того за дар, а ненавидит. — Вы могли оставить свою тайну себе, профессор, и подчинить любого. Юри стоит в стороне, взглядом указывая на золотые наручные часы. Она уставшая и румяная ждет своего мужа, профессора Гаку Йонеда, ведь он обещал ей отправиться домой пешком под беззвездным ночным небом мегаполиса, и утолить ее усилившийся интересным положением голод двойным рамэном в любимой придорожной закусочной ее юности. Йонеда усмехается, смотря отсутствующим взглядом сквозь своего юного инвестора — первому — кому он доверил эксклюзивную монетизацию самого опасного своего проекта. — У меня не существует ответа на ваш вопрос, Уруй-сан. Да и если бы таковой имелся — неужели бы это что-то поменяло? Канаде смотрит взглядом хищника только потому, что по-другому не умеет. Гаку Йонеда хорошо помнит этого юнца в роли кандидата на роль бога годами ранее — инфантильные амбиции и идеалы воплотимые в жизнь только массовым террором: безусловно, Канаде Уруй, наследник монополии Джосо мог быть кем-угодно, но не богом. Возможно, костюм супергероя из детской манги и пара белоснежных крыльев за спиной — единственное, что могло заставить молиться самых отчаявшихся такому как Канаде. 
Этот льстиво вежливый уместный прищур инвестора, которым Канаде Уруй одаривает тех, кто принесет ему наибольшую прибыль, выражает скорее не благосклонность, а готовность потерпеть неприятную, однако, такую важную для красоты его лица косметическую процедуру. Канаде Урую — двадцать три года, и на своем мраморном лице он, к несчастью, неожиданно замечает первые несовершенства. Терпение — новый для него навык, и он потерпит, столько сколько потребуется, для того чтобы усыпить бдительность жертвы. Нападать на вооруженного — отчаянный ход нищей пешки, лишенной другого исхода игры, помимо собственной смерти. Канаде стал бы терпеть безумного, но прибыльного профессора куда дольше, но Йонеда задумывает покинуть банкет в свою честь по-английски. *** — Проследи, Сокотани. Канаде Уруй приближает к губам крохотную платиновую рацию для чрезвычайных сообщений, и из динамика доносится возбужденный голос его верного пса, что за деньги вывернет этого профессора, да что там, каждого присутствующего здесь, наизнанку, и поднесет к священному алтарю своего работодателя: — Как скажите, господин. Канаде уверен в своем слуге Хаджиме: появившийся из ниоткуда, будто само семя зла, прорастающее в любой почве, он способен убить кого-то угодно, без рефлексий, собственных интересов и этого порожденного гордыней самоанализа, что так часто, к несчастью, является побочным эффектом любого традиционного наследного бандитского формирования. Именно поэтому этому Хаджиме, будто плесени без корня и предназначения, удалось так быстро прорваться наверх, куда выше этих тысячелетних мафиозных династий. Деньги — самоцель, они же — метод, и они же — его верная катана, что разрубает узел, связывающий руки, ибо любой метод хорош, если эффективен. Если бы от Сокотани так не фонило на все готовой отчаянностью трущоб, Канаде позволил бы себе даже оставлять ему чаевые. Ничего — придет время — отмоется. Однако, сейчас именно такой человек нужен Канаде в ежедневном пользовании. Что-то вроде пистолета без предохранителя, что всегда на поясе: когда Канаде окажется на самой вершине он обязательно купит оружие получше, с которым не совестно показаться на глаза перед первыми лицами этого мира. Канаде верит тому, что он, Хаджиме, подходит ему, ибо не имеет законов и принципов, хотя сам наследник семьи Уруй, кажется, соткан именно из этих несгибаемых черствых материй. Вернее, ему самому так кажется. — Саки, любимая, — Хаджиме касается ее локтя всегда немного боязно, будто еще допуская в мыслях ее сознательный отказ, словно проделывая это каждый раз, забывает каково это — касаться красивой женщины. У Саки Ханакаге мягкая шелковая кожа, не уступающая нежности превосходно дорогой ткани ее вечернего платья. — Лучше бы тебе сегодня остаться ночевать у семьи. Хаджиме часто прощается с ней будто бы насовсем, и всегда возвращается. Возможно, это удается только потому что Саки ждет его всякий раз, или наоборот — вопреки. Потому что так хочет он. Хаджиме не помнит, как обратился бы к такой красивой девушке годами ранее. Что смел бы потребовать мольбой или приставленным к горлу ножом? Он только знает что когда-то был беден и уродлив, а то сколько трупов и поломанных жизней стояло на пути к его красоте и богатству — проступает черной пустотой в его сознании, словно изрешеченным от выстрелов. Незнание дарует силу с такой же верностью как осознанность множит скорбь — все кто знает его сейчас, никогда не видели его другим, к тому же он прекрасно управляется с древней фамильной катаной — масамунэ. Он был никем, но почему-то за последние шесть лет стал всем. Люди подчиняются страху и прогибаются навстречу боли чтобы избежать смерти. Вот и вся формула знаний, что щедро одарила Хаджиме Сокотани всеми благами, что он имеет. Кажется, что большего не нужно, и дальше — только небеса, к которым Хаджиме даже не поднимает взгяда. — Все что захочешь — ты возьмешь, Саки. Силой. Я научу тебя, — обежает ей Хаджиме на их неприлично шикарном первом свидании, и, кажется, он не кривит душой. Все что хочешь, можно просто подойти и взять как вещь. Потом — сторгуетесь. — Я не знаю, кого ты ждешь, — Хаджиме уже не может остановиться, немного выпив, но Саки не чувствует себя в опасности, пусть и номер его люкса в загороднем отеле, к которому не ведет доступный ей общественный транспорт. Ей почему-то спокойно. — Ты не должна быть одна. Она целует его так, что Сокотани обронит стакан с виски, хрусталь разлетится по полу на элементарные частицы как повисшее между ними сомнение. Она целует так, так однажды хотела, чтобы поцеловали ее. — Я останусь. За последние шесть лет Саки осознала все постулаты и правила их нового светского мира. Ложь или красивая, или благородная, а произнесенная вслух правда — удел нищих и слабых. — Разве у меня получится остаться одной? — она склоняет голову набок, так как нравится Хаджиме, кокетливо прищуриваясь и позволяя пряди коротких густых каштановых волос скользнуть к ее розовым губам. Хаджиме всегда искупает вину деньгами и комплиментами — по-другому он не умеет, да и нужно ли это в их новой блестящей как упаковка люксового бренда реальности? Это тоже часть их игры и понятных лишь им обоим ритуалов. Хаджиме появился в ее жизни более шести лет назад из ниоткуда, невозможно красивый (таких мозолящих глаз симметрично вылепленных черт она не встречала никогда) и деньгами купивший согласие ее семьи. Ее мать, однажды наливая гостю, одарившему ее дочь неприлично дорогими для первых смотрин с родителями подарками, спросит, потупив взгляд: «Помнишь этот мальчик из твоей школы, Какехаши Мирай, … ты ведь больше никогда с ним не заговаривала?» К слову пришлось. Семья Какехаши когда-то подарила им этот праздничный сервиз. Саки помнит все. Она сама это попросила, когда Мирай был избран богом. Пусть думает, что это то ее маленькая жестокая месть за все неслучившееся, оставленное на потом, больное и не залеченное, человеческое. Хотя, возможно, Мирай просто физически не способен на очерняющие хорошего человека мысли. Именно поэтому он — на небесах, а они все — продолжают муравьями копошиться в земле и жизнях друг друга. «Уехал… В Штаты кажется, на службу какой-то христианской организации,» — когда Саки вспоминает о рае, приходится вслух называть небеса именем далекой страны, которую она никогда не захочет посетить. Затем Саки наклоняется к матери и добавляет шепотом, меняя тему, словно упрятывая подальше слабую карту от глаз неопытных игроков: «Я так счастлива, мама.» Ей всего шестнадцать, и Саки, возможно, и рано думать о долгом браке, но Хаджиме выглядит куда старше девушки, пусть и на деле — ее ровесник. Он прекрасно справляется в жизни, у него во власти — большие деньги, полное отсутствие прошлого, его ждет разодетая в дорогие костюмы охрана на входе в отчий дом Саки. Картина получается складная. Семье девушки даже не придется помогать молодым. Отец Саки замечает, что у этого неожиданного избранника их дочери страшной глубины отливающие кровью глаза — будто и вовсе не принадлежат этому лицу без изъяна — парню совсем не надо ничего объяснять, ведь эти глаза видели совершенно все. Любому отцу не страшно доверить дочь такому типу: с первого взгляда понятно, что Хаджиме любит ее настолько, что убьет любого, кто посмотрит на Саки косо. Мать, доверясь чему-то иррациональному, глубинно женскому, не находит себе места: «Любовь Хаджиме не от доброго сердца.» …Скорее что порождение отчаянного безумия. Крохи хлеба с хозяйского стола, за которые он хватается в панике и страхе не оказатьтся снова на дне. Саки нужна Хаджиме не более чем любая другая красивая молодая женщина. Глава семьи Ханекаге отмахивается от жены по-мужски легкой, брошенной уголками губ улыбкой, с быстротой сигаретного дыма растворяющегося в бессоннице их глубоко ночного разговора. Не о том волнуются женщины, будто и не знают, что замечать. «Он любит нашу дочь. И, кажется, он ничего не боится. Как только он научился этому в свои годы? Мы никогда не были такими.» Саки и правда знает, что сегодня, после благотворительного бала корпорации Джосо ее с почестью увезет в их загородный дом кортеж мужа под неусыпным наблюдением его охраны. Саки знает, почему Хаджиме, ее муж, такой красивый и ничего не боится, — не под пули броситься, ни огне искупаться, — знает, и никогда не раскроет ему правду, возвращая в прошлое, которое его уничтожит, окончательно сведя с ума. В этом ее единственная сила, единственное в чем она превосходит Мирая: правда ей не нужна. Когда перед их расставанием Хаджиме повторяет ей вслед одними губами, тихим шепотом, что любит, Саки будто бы и не слышит… Но она знает, что это точно слышал Мирай. Это не беда, у Хаджиме будет повод развеять сжавшую сердце меланхолию: ведь приказ господина Уруя проследовать за Гаку Йонедой означает лишь то, что в этот вечер профессор не должен вернуться домой. Живым и свободным. *** Канаде Уруй ненавидит, когда люди свободны. Это лишь его личная прерогатива. Это реальность избранных, и если раньше он думал, что всю силу свободы выбора способны осознать только такие как он власть имущие и прекрасные телом (ибо сам господь, кем бы он ни был, задумал их именно такими неспроста, а с целью продолжения себя на Земле, по образу и подобию своему), то сейчас Канаде знал, что и подобным ему такую свободу нужно заслужить. А, возможно, только он внутренне понимает, как будет правильно. Впервые он словил свою сестру на лжи в ее четырнадцать. Она, кажется, влюбилась, и это стало ее первой тайной от брата. Ее лицо было куда бледнее обычного, а пепельные волосы будто переливались сединой — словно она восстала из мертвых — подумал Канаде тогда, сам не зная почему такие метафоры пришли ему на ум, и почему ему стало так не по себе от того, ибо насколько это казалось реальным. Он мог бы наступать, пока не загонит Рею в тупик, не заставит взять свои слова обратно, и признать, что она сказала глупость. Она не пойдет на свидание с юношей из своей школы, потому что он не достоин ее, а она — наследница знатной семьи Уруй слишком юна, чтобы осознать все это самостоятельно и поступать, не доверившись мнению своего брата… Вместо этого Канаде замирает на месте, в высокой смотровой башне из мрамора, в окружении белоснежных роз и цветущих магнолий, будто его пронзает смертельная стрела. Рея дрожит, потому что боится брата и своей простодушной честности богатой, незнавшей горя девушки, которой никогда не приходилось опасаться и платить за себя. Канаде — если и бог, то тот, что способен ненавидеть. Как те, что из древнегреческих, олицетворяющие всю палитру человеческого греха, вот только наделенные нечеловеческой силой. Отступать назад — невозможно, за спиной Реи — три шага, ведущие к пропасти. Чтобы Канаде, неизвестный ей ранее, не перешел в нападение, которому Рея не знает как дать отпор, впервые в жизни она решится на первый шаг. — Ты плачешь, брат? — Рея подошла совсем близко, встав на носочки своих шелковых балетных туфелек дотянулась до его лица, стирая пальцами слезы. Его серые глаза становятся почти черными, настолько, что Рея не видит в них свое отражение, а его руки подрагивают в воздухе, будто в немой истерике, и он сдерживается из последних сил, чтобы не сделать что-то, что решит судьбы их обоих. В эту минуту Рее кажется, что старшее ее нет никого в мире и на кону — поставлена судьба целого мира. Она вспоминает смеющиеся карие глаза и мягкий мечтательный взгляд полюбившегося ей мальчика, что позвал ее на весенний бал, и то как вопросительно, будто боясь любого ее ответа, он коснулся губами ее губ. 
 Почему-то Рея знала, что это ее первый и последний поцелуй, который она захочет сама. Как ее любимая сакура редкого высокогорного сорта, что зацвела в ее зимнем саду всего раз, для того чтобы после уйти в вечный сон после, будто бы в бесконечное ожидание чуда, которое никогда не прийдет. «Давай срубим ее и привезем новую,» — настойчиво уговаривал сестру Канаде, — «В твоем саду нет места ничему безобразному.» — Поцелуй меня, брат, — говорит Рея неожиданно для самой себя, для неопытности своих четырнадцати лет. Сквозь невесомую фату юной невесты тяжелым фантомом прорывалась мудрость уставшей, готовой ко всему старухи, которая примет на себя и крест, и грехи, и страдание тех, кто должен жить вместо нее и лучше нее. Даже если самой Рее не суждено стать свободной. Сакуру, что больше не зацветет, захотелось заслонить собой от Канаде. Большего Рея не знает о жизни, ей просто кажется, что так будет правильно. Канаде не нуждался в приглашении, что уж там, еще до него он позволил своим руками змеями обвить худую талию сестры: еще мгновение бездействия девушки, и он сломает ее как свою куклу. Но Рея оказывается такой гнущейся, мягкой, податливой, как самая прекрасная форма прозрачной воды, или струящаяся между пальцами шелковая постель. Ее слова и близость ее тела открывают врата в преисподнюю. — Моя, — Канаде вонзается языком в ее рот, не подозревая, насколько он у сестры крошечный и нежный, и правда, как у дорогой коллекционной марионетки, нет, как у бесценного произведения искусства, которое так легко опорочить, растоптать. Он отрывается от Реи только чтоб перевести дыхание, да и ей не позволить задохнуться, ведь он так любит свою девочку. — Ты всегда была моей. Ты знаешь это, как и то, что над нашими головами — небеса. Рея поняла, что ее жертва обойдется ей слишком дорого, когда почувствовала твердое уверенное касание бедра брата о кружево ее легкого платья. Однако, если не она — то кто? Ни отец их, ни дед не способны остановить Канаде — более того юноша станет логическим продолжением корпоративной тирании их власти на международной политической арене. Кроме того, именно их вера в единственного наследника семьи никогда не позволит им усомниться в его качествах. Вне всяких сомнений: так как верят в этой семье в Канаде Уруя, люди способны верить лишь в богов. Их семья никогда не узнает правды, почему у Канаде никогда не родится наследник. — Ты не пойдешь на этот бал, — Канаде останавливает себя, с ужасом понимая, что сейчас он способен сделать со своей сестрой то, за что убил бы голыми руками любого живого мужчину. Он гасит пламя своего желания, обжигая нежную кожу ее шеи сомкнутыми губами. — Если желаешь, у тебя будет свой бал, куда лучше, богаче, роскошнее. Он что-то без конца шепчет ей еще, еще, еще…
 — Они никогда не будут относиться к тебе как богине, ведь они сами так далеки от богов… Для всех людей ты всегда только — маленькая, наивная девочка… Рея знает, что нужно сказать, как соврать, зарываясь в густые пепельные волосы брата, совсем такие, как у нее самой. Она врет ему, как обманывалась бы сама. Что и говорить, если в их жилах течет одна кровь, и их общая плоть — суть одного чудовища. — Ты ведь мой бог, ни у кого не получится лучше чем у тебя, — звучит куда правдоподобнее чем признание в любви, из ее потухших глаз, смотрящих за его сильное, напряженное в злом порыве плечо, в застекленную крышу клетки их оранжереи. Даже разразившаяся летняя гроза не коснется их, пусть бы сами небеса прокляли Канаде и ангелы небесные желали достать грешника своими руками. Бог никогда ей не поможет, потому как уже отмерял ей достаточно счастья, и больше менять ничего не намерен. — Держи меня крепко, брат, в такие ночи мне кажется, что тьма способна украсть меня… Канаде понимает, что Рея не готова стать свободной, потому как она задает слишком много глупых, неуместных вопросов, то ли из страха, то ли недоверия. Оба эти чувства недопустимо испытывать к тому, кого ты называешь своим богом. Значит ли, что такой бог ложен, и признается человеком лишь за не имением доказательства другого идола? Бесконечные и робкие вопросы Реи могли бы стать ее аргументами и отрезвляющим противоядием от безумия брата. «Разве ты не хочешь наследников?» «Что скажет мир, узнав, что ты сделал предложение собственной сестре?» «А что если отец выдаст меня замуж?» Завтра обязательно настанет и оно никогда нас не пощадит, и потому Канаде пойдет на опережение. Если нужно — он уничтожит мешающий ему закон, по дороге — отправив в небытие неугодных. Найти способ обладать Реей — значить узнать, как завоевать мир, который он обязательно получит, а Рея — станет символом его победы, как меч Эскалибур в правящей руке короля Артура. Канаде с воистину божественной легкостью своей сильной атлетически подкованной длани решает любой вопрос по мере его немилосердно быстрого поступления — Рея не успеет и взмахнуть пепельными ресницами. Неожиданно умерший в цвете своей благородной здоровой старости дед — глава их клана — оставил по себе завещание, в котором единственным наследником объявил Канаде, а Рею — только тогда, если она будет нуждаться в приданном невесты. Частные детективы семьи откопают, что у Канаде с Реей — разные матери — и теперь дело за малым — за их общим отцом, и Канаде уже почти придумал, как разобраться. Канаде заканчивает университет экстерном и становится вице-президентом семейной империи, и теперь он вхож в мир политики и науки, — и совсем скоро он найдет лучших генетиков, которые будут способны решить их с Реей главную проблему… — Я почти не выхожу в свет, ты не позволяешь мне говорить с журналистами, стать частью семейной компании, — Рея не требует — умоляет. — Это больше похоже на темницу, чем на защищенный Эдемский сад, как ты того хотел. Ей двадцать и она красива настолько, что Канаде похоронил бы ее во льдах заживо, лишь бы навеки запечатлеть этот миг. Он не позволяет сестре стричься и ее густые светлые волосы едва ли не достигают земли, по всей платиновой длине вплетены белые цветы. Глубина небес не сравнится с ее глазами — серыми как зимнее небо, обрамляющее вершины снежных пиков северных гор, светящихся первозданной чистотой, как ее кожа без единого изъяна. У Канаде было много женщин, однако, это лишь для того чтобы не причинить боли Рее. Он оправдывал себя тем, что пока что не бог, а лишь царь и потому ему позволительно умывать руки, когда они становятся по локоть в крови, или оказываются под складками женского платья. Он поклялся себе, что не займется любовью с Реей, пока не сделает ее своей законной женой. Канаде целует ее, не позволяя себе углубить поцелуй настолько, чтобы войти в ее маленький горячий рот языком. Он попросту сойдет с ума, и вместо бога обернется тем, кого люди сочли бы дьяволом. — Ты найдешь и убьешь меня за мое предательство, если я не вернусь, - вот она - гарантия Реи. Он не будет богом, если не предоставит ей выбор перед тем, как она все равно станет на правильный путь. Рея никогда не допустит ошибки, потому что не знает как же это —ошибаться. Для ошибок ей нужен мир, которого у нее никогда не было, потому и риски в таком безветрии и пустоте — не более чем его личная паранойя. — Один благотворительный вечер — он твой, — он с трудом отрывается от сестры, вытягиваясь струной так тяжело, будто это стоит ему нечеловеческих усилий. — Твое дерево с запретным плодом — испытание свободной воли. Как в твоей самой любимой сказке. Еще немного — и брат сожрет ее, возьмет под контроль каждую клетку ее тела и сожрет. Рея чувствует это в каждом нажиме его рук на своей коже. *** Рея задерживает взгляд на Сюдзи Накауми — молодом ассистенте профессора Йонеды — нового ученого, которому покровительствует ее брат. Ее пленят не красота черт или слов из его выступления. От недосыпа у юноши залегли глубокие тени под обыкновенно карими глазами — такие, пожалуй, принадлежать каждого второму человеку в этом мире. У парня плохая прическа — не соответствующая модными или светским стандартам, и даже к такому ключевому событию в своей жизни как победа научного проекта его куратора не заставит Сюдзи подчиниться правилам. На нем совершенно не сидит костюм, который, вероятно, даже покупал не он, а жена профессора Йонеды — впопыхах, если не в последний момент перед выездом. — Вы — прекрасны, — констатирует Рея в лицо юноше, как только ей удается настигнуть его, спрятавшегося от светской суеты в тени широкой мраморной колонны. Накауми уверен, что ангел (а если он существуют, то несомненно Рея — самая прекрасная из них), попросту шутит с ним с небесного пьедестала, окутанная воздушными кружевами как маревом святого сияния. — Вам понравилось изобретение профессора? — Накауми пятится назад, сталкиваясь с неумолимым холодом мрамора. Ему некуда бежать от этой красоты. За годы своего академического становления он не позволял себе касаться женщин, да и они, что говорить, не грезили о скромном профессорском ассистенте, пропадающем дни и ночи напролет в лабораториях Йонеды. — Нет же, — Рея смеется о том насколько он отличается от того что она видела до этих пор. На балу множество гостей, но каждый из них чем-то похож на ее мир. Каждый, но только не Накауми. Он, кажется, совсем не понимает, что такое красота, и каким порочным актом может стать обладание ею. — Я ничего не знаю, о том что вы создали… Это было бы даже лишним. Канаде захочет, чтобы рано или поздно она родила ему наследника, чтобы она желала этот союз так же неистово как он сам, будто погруженная в безотказный наркотический дурман, о котором она читала в книгах и слышала от Канаде, ведь он-то всегда знает обо всем, у него не существует клетки, стен и отказов. Накауми пускается в ненужные объяснения, в конце-концов, наука — это все о чем он знает. — … Ты подчинишь волю любого этой энергией, — завершает он, от волнения переходя на «ты», сам того не замечая. — Даже того, кто ненавидел тебя, или не знал. Можешь врага поставить на колени. Я могу рассказать тебе куда больше, ты ведь член семьи Уруй, нашего инвестора, и то что я сделаю, не будет подсудным… Рея не слушает его совсем. Это не важно. Накауми совсем не похож на того красивого мальчика из богатой частной школы, что позвал ее на свидание годами ранее, а после ее отказа — сделал все, чтоб она забыла о его проступке. Она ведь из семьи Уруй, за ее отказом — право последнего слова, и он не ступит шагу на встречу. Рее — из семьи Уруй, и ей не может ничего и кто угрожать. Все что она скажет — женское баловство и детские выдумки. Он будет успокаивать себя как угодно, только бы не остаться без пары на грядущем школьном балу, вовремя предложив встречаться другой юной наследнице… — Мне это не важно, Накауми-сан, — о имени молодого ученого она узнает из подписанного бейджа на его груди, так и не спросив о нем вслух. — Что бы это ни было — это сродни смерти. — Дважды не умирать. Они сталкиваются взглядами на его запястьи, открытом ей по случайности и лишь на миг от тесного манжета накрахмаленной рубашки. Розовые рубцы полос никогда не сойдут, Накауми знает, сколько на зарисовывай — не перечеркнешь. — Сколько вам было? — ее первый искренний вопрос, когда они действительно хочет что-то по-настоящему узнать. Рея держит его за кисть, не выпуская, и ослабевает хватку, лишь вспоминая, что это обыкновенный жест ее брата. — Четырнадцать, — по ее голосу он чувствует, что Рея знает каково это — умирать так рано, потому и отвечает честно, пусть это и значит для него обнажиться полностью — не до кожи, до голых костей. Он больше не может выносить этой красоты, а еще того — что завтра не настанет. — Если я скажу тебе прийти на Токийский вокзал, девятую платформу в шесть вечера завтра, ты пойдешь со мной? У меня больше не будет проектов… Так пообещал мне профессор Йонеда. Они совсем друг друга не знают, но так даже лучше. Рея рассмеялась бы юноше в лицо, будь у нее выбор и правда быть ангелом, что спасет и его и себя от неизбежного, но сейчас единственное о чем она думает, это музыка, что звучит будто только для них двоих, отбивая болезненный ритм в висках, и танец, на который она могла бы его пригласить, имей она в руках выбор, а не просчитанную богом до мелочей и секунды судьбу. — Я сегодня впервые попробовала алкоголь, — она улыбается в ответ, и тонкие грани ее бокала запотевают от ее горячего дыхания. Разговор их становится светским. *** Сегодня теплая ночь, и Юри Темари довольна тем, что идет по едва освещенным улицам Токио под руку с мужем. Йонеда, как и полагается гению, слушает такую как она сквозь пальцы и через слово, однако, всегда с поразительной точностью улавливая общий замысел и ее настроение. Они с мужем разные как противоположные полюса, если он — человек будущего, то Юри признает себя у глубокого фундаментального основания базовых человеческих потребностей. Такая разница мало волновала ее при двух условиях: первым — было бы наличие денег, желательно баснословных, чтобы самый болезненный стресс мог быть искуплен самым остервенелым шоппингом, на который способна вырвавшаяся из бедности девушка, второе же условие вкладывалось единственное слово. «Ребенок». Юри не знала, будет ли их сын умен и велик как его отец, или же глуп и красив как его мать — это не имело значения. Юри знала главное: их сын будет счастлив, потому как ни один его вопрос не сможет остаться без ответа. Все что он захочет узнать о боге и его законах — спросит у отца, если ему нужно будет разобраться хороши или плохи окружающие его люди — мальчику придет на помощь мама. Все остальное решит их достаток. В конце-концов, за деньги нельзя купить лишь время, а Юри предпочла бы оставаться беременной вечно. Йонеда сам готовил ей питательные завтраки, отозвав семейного повара, и следил за состоянием жены со скурпулезностью истинного ученного. — Я счастлива настолько, что готова умереть, — говорит Юри, прижимаясь к плечу мужа, когда он внезапно остановиться, чтобы молча полюбоваться небесами. Звезды все еще не видны, но никто из них ни разу не усомнится, что они сегодня по-особенному прекрасны. — Чего же ты ждешь, господь? — произносит Гаку Йонеда будто бы в шутку, однако, тяжело вспомнить, когда еще профессор был настолько серьезен. «О чем задумался, Мирай-кун? Ты ведь знаешь, что произойдет сейчас не хуже меня. Не меняй ничего, если ты и правда бог, которому не помолимся ни я, ни моя жена.» Горячий воздух ночи расслабляет душу как крепкий виски, еще один глоток и кажется, что падение в бездну будет самой безболезненной из всех смертей. Их разделяет лишь шаг и краткий миг постороннего решения, и Юри Темари умрет более счастливой, ведь не заметит, то что просчитал в мыслях и в алгоритмах своей цепкой ученой памяти ее муж. «Босс, приказывайте!», — человек в маске ожидает, положив палец на курок. Для верности и завершенности задания в такой же позе застыл его напарник. Их двоих — безликих функционеров — не отличить — за это им и платят. Сокотани-сама никогда не медлит, убивая на опережение, предпочитая браться за работу по старой памяти самостоятельно, взяв в единственные побратимы свою древнюю катану. Не существует приказа, который Хаджиме не выполнит за деньги. Потому его боятся и ненавидят, и как следствие, слушают лучше чем какого-либо другого лидера мафиозного клана, получившего власть по наследству, а вместе с этим — и знания о чести, милосердии и вольности мысли. На деле все формальности оказываются бессмысленной болтовней. Пустой, как эта самая безлюдная улица или ночь. Йонеда слышит, как чье-то тело позади него плавится под лезвием словно теплое масло под ножом. — Гаку, посмотри же, нужно бежать и вызвать полицию! — кричит Юри в панике, но кварталы вокруг них — пусты. — Ну, почему ты стоишь? Сквозь пелену своих мыслей, совсем не похожих на обычные человеческие молитвы, Йонеда слышит безапелляционные слова мужчины, начальника охраны семьи Уруй, удивительно пугающего в своей слишком симметричной искусственной красоте. Даже сейчас каждая черта его — не выражает ничего человеческого, и тогда на помощь ему придут слова: — Вы покинете Японию сегодня, Йонеда-сама. Объявитесь — и мне придется вас из-под земли достать. Далекоидущая логика, жажда переворота и торжества собственных амбиций или... честное человеческое сердце? Ответ известен лишь одному богу. Профессор улыбается, не сводя глаз с немых небес. "Я знаю, что это был не ты, Мирай." Небеса ответили Йонеде глухим продолжительным молчанием, соглашаясь. И только огонь в камине дома Саки Ханакаге вздрогнул, встревоженный сквозняком. Входные двери открытилсь, и Ханакаге слышит невесомые шаги по лестнице. Ее мужчина и правда держит слово, не опоздав и не заставив ее усомниться в нем. Саки прикроет глаза, притворившись спящей, чтобы Хаджиме стало немного страшно от того, что он мог потревожить ее крепкий сон. Он задержится у ее двери, и недолго постояв, не решится войти. Если бы Мирай — ей давно пора научить себя называть его господом — спросил бы Саки о самом ее заветном желании, она ответила бы, что хочет жить, отдаваясь теплу теплой перины постели и мерному потрескиванию огня в застекленном камине, и о том что никогда бы ничего не меняла. Причины жить накапливались в ее сонных мыслях, пока тьма не проглотила ее нежно, как делает с каждым спящим на этой земле.