Стану пеплом у твоих ног

      Ибо знает этот город как свои пять пальцев, юркая меж улиц и скрываясь за стенами так, словно те превращают его в невидимку. Ибо может с легкостью сказать, сколько шагов понадобится, чтобы дойти до центральной площади, и без запинки пройдет это расстояние даже если перевязать ему глаза плотной тканью. Ибо слишком хорошо разбирает шаги людей: идут ли те вразвалочку, торопливо или несколько лениво. Потому что — это залог его выживания с того самого момента, как его жизнь разделилась на «до» и «после» смерти его дорогой Ба. Женщины, что растила его и одаривала любовью первые семь лет, сейчас кажущиеся такими далекими и зыбкими, ровно, как и запах свежих булочек только из печи, сказки о небожителях, наблюдающих за ними из-за облаков, и тепло объятий.       Ибо худ и костляв, а взгляд его всегда хмур, направлен на окружающий мир из-под сведенных бровей, так и намекая, что в случае чего не сломится под натиском судьбы. Волосы, уже достигающие плеч, собраны старенькой лентой на затылке, дабы не мешались. Ладони саднят от кровоточащих мозолей, но иначе ему не заработать себе ни на сухую буханку хлеба, ни на обувь, что спасла бы зимой. Он не ходит выпрямившись, и не смотрит на людей, ведь те обычно корчат лица и гонят его — сироту — прочь, не желая даже сталкиваться с ним. Лишь изредка взгляд наполняется любопытством и тоской, стоит встретить своего сверстника, окруженного любовью и достатком. Он не злится, нет, и не ненавидит мир, ведь на это требуются силы. Вместо этого он позволяет грусти заполнить легкие, устраиваясь ночью на старой циновке, и вдыхая прохладный воздух позднего лета.       Звезды в небе в это время светят ярко-ярко, и он обычно вспоминает рассказы Ба о мире, сокрытом далеко-далеко. Месте, где живут прекрасные создания, некогда бывшие людьми и вознесшиеся благодаря своим благодеяниям. Их красоту можно сравнить с цветением вишни, а сила некоторых перевернула бы весь мир с ног на голову. Если хочешь, чтобы они тебя услышали, как-то сказала она, нужно всего лишь помолиться от всего сердца и быть им верным душой и помыслами.       Ибо хочет быть услышанным и спасенным. Ребенок, которому пришлось рано повзрослеть, возносит молитвы каждую ночь, шепча невпопад, путаясь в словах и жмурясь до искр в глазах. Соединяет ноющие ладони вместе, совершает поклон и повторяет как мантру: «не хочу быть один».       Слова его уносит ветер, мягко всколыхнув опавшие листья и коснувшись поношенных одежд. Он еще какое-то время вслушивается в отзвуки собственного голоса, пока не проваливается в сон и не засыпает до самого утра. А с первыми лучами солнца подскакивает на месте, и вновь спешит по лабиринтам улиц, то разнося послания за пару серебряных, то помогая разгружать повозки.       Ибо знает город, как свои пять пальцев, ведь такой жизнью он прожил без малого три года. И он знает, что бояться стоит вовсе не уличных собак, таких же оголодавших и брошенных, а людей, которые тянут за собой цепи и кандалы, крадя таких как он и увозя неизвестно куда. Ему еще неизвестно, что их кличут работорговцами, но опасность он ощущает и без этого. Поэтому старается не попадаться, укрываясь в тени деревьев, не забредая в обветшалые районы, и пряча страх глубоко внутри, иначе его давно подвели бы острые коленки, ободранные о землю.       Ибо правда старается, но он всего лишь ребенок и очень слаб.       — Еще один! — звучит над ним отвратительно грозное прежде, чем мир перед ним темнеет, и он едва ли не срывает голос в безмолвном крике.       Перед глазами все еще его любимая Ба, убеждающая его в том, что все будет хорошо. И он бы мог поверить, но сейчас его руки и ноги сковывает ужас, и хочется сбежать от тьмы, жесткой хватки у локтя и неприятных тычков. Он думает о всех тех людях, с которыми сталкивался на улицах и хочет, чтобы хоть кто-то из них помог, вырвал его из рук чудовищ, скрывающихся за маской благочестивых граждан.       Воздуха становится мало, он задыхается. Дрожит, словно росток на ветру, и пытается сопротивляться. Вжимается ногами в землю, кусает губы и вырывает локти из захвата только, чтобы получить сильно по затылку и потерять равновесие. Разодранные ладони ноют, и он все еще ничего не видит.       — Живо двигайся, — слышит грозное совсем рядом, а после звук легких шагов, стремительно приближающихся к ним.       — Эй! — доносится еще один голос, чуть поодаль и не такой пугающий. Даже юный как будто. — Зачем вы его схватили?       — Не твоего ума дело. Иди куда шел, пока не пострадал.       Ибо весь затихает, и почти сжимается, беспомощно вслушиваясь, а в мыслях набатом: «спасли?». Шарит пальцами по земле и молчит, не позволяя ни одному всхлипу покинуть израненное тело.       Звон. Он знает, что издает такой звук. Меч, покинувший ножны. Ибо не раз его слышал, стоило ему наткнуться на странников, бродячих совершенствующихся, забредавших в их город.       — Отпустите его, — вновь тот голос, обретший сталь в своих нотках.       А после все вдруг сливается в один большой шум, в котором он тонет, пока затылок вновь не простреливает болью и тьма, теперь уже внутренняя, не поглощает его.       Приходит он в себя, когда небо переливается пурпурным, и солнце закатывается за горизонт. Голову что-то сдавливает, и Ибо заторможено касается пальцами лба, понимая, что тот бережливо обмотан тканью. Спина не болит, ведь лежит он на чем-то мягком, а не на привычной циновке или земле. Глаза устремлены в невысокий потолок, и только сейчас он вдруг понимает, что нет ни тех страшных людей, ни мешка, мешавшего видеть и дышать.       Облегчение накатывает стремительной волной, касаясь уголков глаз и солью слез опускаясь по щекам к подбородку. Отстраненность и дерзость, легко читавшиеся на лице, растворяются, оставляя место испуганному ребенку, что избежал своей кончины.       — Тише-тише, ну что ты, — прерывает тишину ласковый голос, после чего перед затуманенным взором мелькает рука, мягко коснувшаяся волос. — Все в порядке, ты в безопасности.       Ибо вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется и жадно ощупывает пространство вокруг себя взглядом, пока вдруг не натыкается на нежную улыбку. Та отливает розовым, и своим наличием подтверждает: все позади. Он хочет сохранить ее, спрятать глубоко-глубоко, и греться ее теплом. А после поднимает взгляд выше, к глазам только, чтобы затаить дыхание и подумать: «если небожители, о которых говорила бабушка, существуют, то он, должно быть, один из них». В глазах этих, смотрящих участливо, Ибо находит успокоение и позволяет стереть с щек слезы.       — Спасибо, — шепчет тихо, боясь моргнуть и осознать, что все это ему причудилось и он, на самом деле, до сих пор в плену.       Юноша кивает слегка, продолжая одаривать его улыбкой и проводя рукой по волосам.       — Поспи, — говорит спустя несколько мгновений и отстраняет руку.       Ибо испуганно хватает его ладонь своими двумя, сжимая пальцами и смотря загнанно. Ему чудится, что его вот-вот покинут. Оставят одного, снова.       — Я не уйду, — словно прочитав его мысли, отвечает юноша и не вырывает руку, вместо этого опуская ее ему на грудь и садясь удобнее на краю кровати.       Миг, и комнату окутывает мелодичный голос, напевающий давно позабытую колыбельную. Ручейком отталкивается от стен, проскальзывает в приоткрытое окно и растворяется в вечерних сумерках. Ибо старается моргать через силу, не желая так быстро засыпать, но пережитый стресс берет вверх и вскоре его грудь вздымается более размеренно при каждом вдохе. Он засыпает.       Ранним утром, Ибо потерянно озирается, спросонья позабыв обо всем, что было вчера, и забивается в угол кровати, прижимая согнутые колени к себе. При первых дразнящих лучах поднимающегося солнца взору предстает просторная комната, умещающая небольшую печь, стол, шкафчики, расставленные по углам, и таз для воды, установленный на комоде.       Воспоминания настигают его довольно скоро, он стойко сдерживает непрошенные слезы, и дергается от шагов, вслед за которыми дверь открывается. На пороге оказывается его спаситель, держащий в руке корзину. Он облачен в легкое черное ханьфу с красными прожилками у рукавов и ворота.       — Проснулся? — спрашивает юноша, мягко улыбаясь ему и проходя внутрь. Поставив корзину на стол, он вновь оборачивается к Ибо. — Голоден? Хотя, чего я спрашиваю? У тебя ведь со вчерашнего дня и крошки во рту не было.       Так и не дождавшись ответа, тот отвлекается на содержимое корзинки, и вскоре комнату заполняет пряный запах специй.       Ибо невольно облизывается, обхватывая руками живот, и наблюдает за юношей из-под опущенной челки, не решаясь смотреть прямо.       — Так и дыру во мне прожжешь, — беззлобно произносит тот, повернув голову в его сторону и смеется. И мальчику бы смутиться, но он слишком очарован смехом, звучащим так чисто и живо. — Можешь умыться водой в тазу и помочь мне, если так сильно голоден.       Повторять дважды не надо, не проходит и пары минут, как Ибо поднимается с кровати, торопливо семеня к тазу с водой, умывается также стремительно и повязывает волосы лентой, даже не задумываясь над тем, что те спутались со сна. За это он получает негодующий взгляд и тихое бормотание: «потом надо будет их расчесать», но юноша его не одергивает и вместо этого пододвигает тарелку с нарезанными яблоками.       — А… — не успевает Ибо спросить, в чем именно заключается его помощь, как его прерывают коротким жестом.              — Попробуй, они сладкие, — и юноша ему подмигивает.       Насупившись, он не сразу следует чужим словам, но как только губ касается сладость фрукта, во взгляде мелькает искренняя детская радость, не запятнанная горестями жизни.       — Ну как? Вкусно? — юноша со знанием дела щурится и расставляет другие блюда. От баоцзы исходит легкий пар, а куриный бульон маняще переливается золотом при свете солнца.       Ибо кивает болванчиком и говорит взволнованно:       — Спасибо, гэгэ.       И осекается, осознав, что сказал. Поднимает боязливый взгляд, но вместо презрения или недовольства вновь получает тепло улыбки. Его треплют по волосам, и, признаться честно, Ибо готов поверить, что последних нескольких лет не существовало. Что он всегда жил в этой комнате с этим юношей, которого хочется считать старшим братом.       — Как же зовут этого диди? — интересуется юноша, как только на тарелках остаются лишь крошки и щеки мальчика, впервые за долгое время наевшегося, розовеют.       — Ибо, — потупив взгляд, отвечает он, — Ван Ибо.       — Ибо, — повторяет за ним юноша, задумчиво смотря на него, — приятно познакомиться, Ибо. Этого гэгэ зовут Сяо Чжань.       Мальчик весь подбирается, произнося про себя это имя и думая о том, насколько хорошо оно ему подходит. В теле после плотного завтрака ощущается приятная тяжесть, он вдыхает терпкий запах трав, засушенных на подоконнике, и произносит неуверенно:       — Чжань-гэ?       — Мм? — юноша отрывается от чашки, на дне которой зеленым переливается свежезаваренный чай.       — Почему… — он замолкает на миг, — почему ты спас меня? Я же всего лишь сирота.       Юноша не сразу отвечает, задумчиво водя указательным пальцем по краю чашки. Со стороны открытого окна можно разобрать пение ранних пташек.       — Ты хотел, чтобы тебя спасли, — наконец говорит он и смотрит прямо, без лукавства. И звучит так, словно был рядом все те ночи, что мальчишка обращал молитвы к нему.       Ибо знает — он не врет. И хочет расплакаться, ведь за последние три года никто — ни один прохожий — не смотрел так. Будто видел в нем человека, всего лишь ребенка.       — Иди сюда, давай попробуем привести твои волосы в порядок, — Сяо Чжань подзывает его к себе и хлопает по месту рядом.       Он медлит, но все же садится на указанное место, поворачиваясь к юноше спиной. Тонкие пальцы легко расплетают волосы, безболезненно убирая ленту и аккуратно касаясь прядей. Спустя мгновение ощущение прикосновения исчезает, юноша встает, но вскоре возвращается с гребнем и неторопливо проводит им от корней к самим кончикам. Ибо жмурится, думая о том, что с легкостью может представить на его месте бабушку, также нежно управляющуюся с его волосами. Он, конечно, скучает по ней, но впервые чувство это не селится грузом на сердце, вытесняемое безграничной благодарностью по отношению к одному доброму гэгэ.

* * * * * * *

      Сяо Чжань изящный. Ибо думает об этом, наблюдая за тем, как легко, словно порхая, ступает юноша по земле, когда они отправляются в лес за хворостом или возвращаются в город за продуктами. Полы его одежд почти не соприкасаются с травой, а длинные волосы аккуратно собраны сзади нежной, совсем как он, заколкой.       Сяо Чжань добрый. Он не гонит его прочь, а позволяет жить с собой, так и не поднимая тему похищения и не спрашивая о семье. Заплетает его волосы по утрам, а вечерами наоборот ослабляет косы и рассказывает неторопливо о разных чудесах, других городах и людях, что своими силами сравнились с богами. Ибо слушает с упоением и не желает думать о том, что его дням с гэгэ может прийти конец. Закидывает его тысячей вопросов, всегда получая терпеливые ответы, и теперь смотрит открыто, не прячет взгляд за челкой.       Сяо Чжань иногда уходит на пару дней, как только на пороге их маленького дома появляется хмурый юноша и что-то ворчит себе под нос.       — Чжочэн, это Ибо, — как-то представил их друг другу Сяо Чжань и тогда и без того недовольный взгляд юноши стал еще более колким. Ибо в долгу не остался и смерил того таким же взором, поджав губы.       — И ты жертвуешь собой ради него? — прошипел Чжочэн, но вскоре получил по ноге и замолк. Ибо непонимающе смотрел на своего гэгэ, а тот только улыбнулся ему, щелкнул по носу и сказал, что скоро вернется.       Сяо Чжань никогда не говорит, куда уходит и почему возвращается немного изможденным. Ибо, даже если очень и очень любопытно, старается не капризничать и всегда встречает его на пороге. Сидит обычно перед хижиной, наблюдая за закатом и всматривается в даль, надеясь, что вот-вот, совсем скоро там появится уже знакомая фигура, взмахнет рукой и он будет знать наверняка: гэгэ ему улыбается.       За августом следует сентябрь, и в воздух взмывает деревянный меч, любовно сделанный Сяо Чжанем, и врученный Ибо, чтобы тот тренировался с ним. И мальчишка проводит долгие часы на поляне, повторяя заученные выпады и повороты, и поворачивая голову в сторону своего гэгэ в поисках одобрения.       — Продолжай в том же духе, — говорит ему Сяо Чжань, отвлекаясь от записей.       Иногда одиночные тренировки прерывает Чжочэн, хмуро убеждающий его в том, что у него стойка не та, и вообще, как он держит плечи? Словами все не заканчивается и вскоре Ибо не больно стукают по рукам и коленкам, вынуждая выпрямиться и принять правильное положение.       — Ну же, нападай, оборванец, — подначивает его Чжочэн и отходит на шаг.       Ибо воинственно вскидывает подбородок и готовится сделать выпад, не видя смешинок во взгляде Сяо Чжаня, что слегка качает головой и смеется беззвучно. Парные тренировки входят в привычку, и изредка гэгэ присоединяется к ним, легко взмахивая острым оружием так, словно у него в руках — перо.       Октябрь отливает золотом, пахнет булочками на пару и короткими прогулками по лесу. В ноябре Ибо разглядывает себя в покрывшемся тонкой коркой озере, думая, что немного подрос, а с лица его сошла болезненная худоба. Он обращает взор на Сяо Чжаня стоящего рядом и хочет стать таким же высоким, как и он, а может еще выше. Ведь тогда он точно будет сильным и в случае чего сам разберется со всеми разбойниками.       Зима подкрадывается незаметно, вслед за опавшими листьями и проливными дождями. Обрушивается снегом и небольшим морозом, отчего нос Ибо вовсю краснеет. Он все чаще проводит время внутри, разучивая каллиграфию под надзором Сяо Чжаня и упорно повторяя стихотворения, учась читать. В ответ его одаривают греющей сердце похвалой и прикосновениями к волосам, плечу, щекам, когда гэгэ вдруг берет его лицо в свои теплые ладони и говорит, щурясь: «как же быстро ты все схватываешь!». После его слов, он старается в два раза усерднее, а по вечерам сам подхватывает в руки гребень и деловито садится за спиной юноши, начиная перебирать иссиня-черные пряди.       — Диди заботится обо мне? — в такие моменты спрашивает Сяо Чжань, но позволяет ослабить прическу и освободить волосы от заколок. Несмотря на столь юный возраст, Ибо осторожно касается чужих прядей, словно боится навредить. Проводит сквозь пальцы и следит за тем, как те выскальзывают, мягко опускаясь на изящные плечи.       Как ни странно, с холодами Чжочэн становится совсем постоянным гостем. Он продолжает все также ворчать, но всегда приносит любимые сладости гэгэ и необычные вещи для Ибо. Спорит с ним, будто и сам — ребенок, и изредка (думая, что никто не видит) смотрит на Сяо Чжаня с необъяснимой тоской. Ибо видит, и чувствует ком в горле. Но боится спросить, движимый неизвестным осознанием, что ему все равно не скажут, не просветят, а лишь взлохматят волосы и переведут тему.       — Ты так много для него значишь, оборванец, — как-то бросает Чжочэн перед уходом и не объясняет смысла своих слов. А Ибо, краснея, чувствует, как в груди осторожно раскрывается цветок чего-то нежного, пока еще не ясного, но щекочущего.       По ночам на потолке мелькают тени, отбрасываемые предметами при свете свечей. Ибо долго в них всматривается, вспоминая рассказы Ба.       — Чжань-гэ? — шепчет тихо, неуверенный в том, что юноша еще не заснул.       — Мм? — вторит ему так же тихо тот, словно боится разрушить царящий покой.       — Не могу уснуть, — не сразу находится с ответом Ибо, — расскажешь одну из своих историй?       Они ему нравятся настолько же сильно, как и те, что покидали уста Ба по вечерам в той — прошлой — жизни. А еще в рассказах Сяо Чжаня присутствует что-то еще, нечто неуловимое, едва ощутимое, но цепляющее. Ибо и сам этого не полностью понимает.       А потом его окружает лишь голос наполненный тысячей красок. Шорох травы, шепот деревьев, едва сталкивающихся зеленеющими ветками, мелодичный звук ветра, приносящего с собой вести из далеких мест. Тени на потолке и стенах приобретают более четкие очертания, походя на людей. Холода за окнами словно отступают, а комната кажется неожиданно необъятной. Он тянет руку к верху, к свету, и слушает. У Сяо Чжаня чарующий голос. Такой может принадлежать разве что кому-то неземному. Ведь Сяо Чжань весь — неземной, думает Ибо прежде, чем опустить руку, так и не ухватившись за ускользающую тень, и провалиться в сон.

* * * * * * *

      Бывают дни, когда бури едва ли не сносят все вокруг, а свечи в лампе горят столь взволнованно, будто вот-вот потухнут от неуверенного движения. Тени на стенах больше не выглядят приветливо, сгущаясь и наступая на пятки своей бездонной темнотой. Ибо пугается, не желая быть поглощенным ими. Жмется к боку Сяо Чжаня, поднимая взгляд и видя в больших глазах нечто необъяснимо тревожное. Но длится это обычно всего мгновение, и вскоре его плечи накрывают длинные рукава светлого ханьфу.       В один из таких вечеров, Сяо Чжань с улыбкой щелкает его по носу и протягивает на вытянутой ладони тонкую подвеску, серебром переливающуюся при свете ламп. В голове быка, нанизанной на нее, поблескивают два зеленых глаза, заглядывающих в самую душу.       — Если будешь носить ее, нечистые силы обойдут тебя стороной, — говорит он и осторожно надевает на шею Ибо.       — Но ведь у меня есть ты! — с детской беззаботностью отвечает мальчик, хмурит брови, но не без интереса разглядывает подарок. А прикоснувшись, чувствует тепло.       — Я не всегда смогу быть рядом, — после некоторой паузы произносит Сяо Чжань и отводит взгляд. Его лицо покрывается той же корой тоски, что безуспешно пытался скрыть Чжочэн. И Ван Ибо видит. Более бледный цвет лица, тонкие полосы вдоль лба и между бровей, оставленные тяжелыми думами, и горечь, спрятавшуюся в уголках глаз.       «Не уходи, — хочется закричать, — не оставляй», — зарыдав во весь голос.       Но он молчит, сглатывая горький ком и сжимая пальцы в кулаки, все еще несуразно маленькие.       Подвеска уберегает его от страшных теней и неизвестных монстров, вот только не спасает от болезни, медленно распускающей корни в подрастающем организме.       Сначала это кажется чем-то несерьезным, всего лишь простуда. Горло першит, не более.       Ибо все также упражняется в каллиграфии, читает новые сборники стихов, и помогает поддерживать порядок в доме. Пока однажды боль не сжимает его легкие, лишая его возможности дышать. Тело горит, и он мечется по кровати, чувствуя абсолютно каждую частичку воспаленной кожи.       У Сяо Чжаня в глазах — страх. Ван Ибо и сам не понимает, как различает эту эмоцию, видя ее проявление впервые. Все вокруг плывет, в ушах закладывает, и он не слышит ни слова, с силой всматриваясь в то, как приоткрываются чужие губы в попытке докричаться. Тонкие пальцы впервые подрагивают, когда касаются лба, убирая мокрые пряди в сторону. Ему хочется спросить, все ли будет в порядке. Ему страшно. Он не хочет лишаться воздуха, но задыхается, дыша резко, рвано, коротко. Цепляется непослушными руками за рукава уже таких родных одежд и наконец слышит едва различимое:       — Тише-тише. Все хорошо, диди. Я рядом. Дыши.       Он позволяет лихорадке взять вверх и теряется в вязкой тишине.       Пробуждение наступает волнами и длится от силы несколько минут. Впервые проснувшись, Ибо чувствует сухость в горле и не может открыть глаз, словно в те засыпали песка. Во второй раз расфокусированный взгляд успевает ухватить лишь темную ткань ханьфу гэгэ, перебирающего его волосы. В шестой он видит лицо, кажущееся еще более посеревшим. Сяо Чжань увядает.       Вскоре Ибо теряет счет.       — Ты не отходил от него последние три недели, — сквозь сон пробирается раздраженный голос Чжочэна. — Что если ты и сам сляжешь, наплевав на свои прямые обязанности?       — Я не могу его оставить, — доносится тихий, надломленный голос Сяо Чжаня.       — Даже если это будет стоить твоей… — он осекается, — как он будет себя чувствовать, узнав об этом?       — Он не узнает, — в голосе юноши скользит позабытая сталь.       — Но! — восклицает Чжочэн.       Звуки в комнате на какой-то миг замолкают. Ибо не знает, день ли за окном или ночь. Дышать все еще трудно.       — Дай мне немного времени, — вновь заговаривает Сяо Чжань, — как только ему станет легче, я…       Следующую фразу он, увы, не слышит, привычно проваливаясь в беспамятство.       В день его выздоровления, снег подтаивает и мерцает при свете солнца. Ветер приносит с собой едва различимую свежесть приближающейся весны. Ветви деревьев, теперь лишенные белого покрова, кажутся тонкими и неказистыми. Тепло из печи обогревает всю комнату. Ибо садится на кровати, трет глаза и с облегчением вглядывается в своего гэгэ, расставляющего на столе его любимые блюда. Едва коснувшись ногами пола, мальчишка подрывается с места. К нему. Чтобы в следующее мгновение оказаться в теплых объятиях.       Последние недели кажутся ужасным сном. Он плачет, уткнувшись в надежное плечо. Сжимает ткань в кулаках, вспоминая окружавшую его темноту и то, насколько ему было страшно. Он не хочет снова ощущать это, теряться в одиночестве.       Сяо Чжань мягко перебирает его волосы, прижимая к себе и едва слышно напевает что-то под нос. Шепчет, что сейчас все хорошо.       И голос его — маяк.       — Тебе нужно поесть, — отстраняясь, мягко подталкивает его юноша к столу и на протяжении всего завтрака продолжает подкладывать ему еду.       После они выходят на небольшую прогулку. Ван Ибо кутается в теплые верхние одежды и все время смотрит на идущего рядом гэгэ. Они доходят до кромки леса и отсюда хижина кажется совсем миниатюрной. Хрупкой настолько, что ее сдует несильный порыв ветра. В воздухе пахнет приближающейся весной.       — Чего желает Бо-ди? — слегка щурясь, спрашивает Сяо Чжань и склоняет голову.       Мальчишка задумчиво оглядывается, но вскоре едва не подпрыгивает на месте, озаренный новой идеей.       — Гэ, я хочу увидеть тот твой прием, когда тебе удалось взмахом меча поднять листву с земли!       Воспоминание о том осеннем дне все еще отливает ярким в его памяти.       — Но вокруг нас же снег, — смеется юноша, качнув головой. Помолчав с секунду, он нежно лохматит волосы мальчишки и отступает со словами: — Ну, смотри, не отвлекайся.       Сяо Чжань никогда ему не отказывает.       Покинувший ножны меч почти ослепляет, становясь изящным продолжением руки юноши. Уверенно приняв стойку, тот сначала отводит руку назад, затем плавно поворачивает кисть и делает резкий выпад. Крупицы снега вокруг него взмывают на несколько метров вверх и, кружась, опускаются на землю. Это напоминает снегопад.       Ван Ибо с восхищением выставляет ладони вперед, чувствуя щекочущие прикосновения тающего снега.       — Это было невероятно, гэ! — говорит с нескрываемой радостью и смотрит на Сяо Чжаня, будто тот — его солнце. Взгляд этот преданный и открытый.       — Ты сможешь лучше, — нежно журит его юноша, — когда подрастешь.       — Тогда я буду много тренироваться и покажу гэгэ, на что способен, — горделиво выпятив грудь, отвечает Ван Ибо. И снова — смотрит.       Сяо Чжань молчит. Прячет руки за спиной, делится тенью улыбки, но даже не кивает. Почему?       Горечь скапливается в горле. И саднит. Он сглатывает ее, ощущая дрожь в пальцах.       — Чжань-гэ?       Ван Ибо боязливо тянет руку к нему, но с места не сдвигается.       — Гэ, ты же будешь со мной? — его голос срывается.       Он делает шаг вперед, и ему кажется, что нога вот-вот провалится вниз — в бездну. В беспросветную и холодную.       — Не оставляй меня, — на грани шепота, и еще один шаг. Другой, пока не падает коленями в снег.       Сяо Чжань молчит. Брови его изламываются, он опускает голову и волосы скрывают лицо, на котором застыли осколки тоски.       Ван Ибо боязливо касается подола его одежд, все еще сидя на коленях, и дышит прерывисто.       — Не оставляй меня, гэ! — восклицает отчаянно. — Как я без тебя? Как?!       Холод пробирается под кожу, но он не сравним с тем льдом, что крошит его детское сердце. Солнце продолжает безмятежно светить, но вовсе не греет. Зима выдалась особенно суровой в этом году.       — Прости, Бо-ди, — голос Сяо Чжаня — расстроенный гуцинь. — Я вернусь.       Его лба касается что-то теплое — короткий поцелуй, сравнимый с дуновением ветра. Ван Ибо жмурится, надеясь, что все происходящее просто сон, кошмар, от которого он скоро проснется.       Ткань в его руке превращается в снег.

* * * * * * *

      Ибо знает этот город, как свои пять пальцев, и может с закрытыми глазами пересчитать все повороты и дома. Но какой от этого прок, если, зная это, он никогда не встретит одного единственного человека, некогда спасшего его жизнь? Даже если обойдет все заведения и перевернет лавки на центральной площади вверх ногами.       Прошло семь суровых зим и лукавых лет, что слились в одно большое черно-белое полотно. Отдельными кляксами света была и есть Сюань Лу, что делилась паровыми булочками и теплой одеждой в первое время после ухода Сяо Чжаня. Ибо слышал, как ее бранили, но юная девушка все равно вручала ему сверток в руки, стоило ей завидеть мальчонку, тенью петлявшего по городу.       Сейчас ее некому бранить, ведь она теперь живет с мужем и растит прекрасного сына, но все еще относится к юноше так, словно время с их встречи застыло.       — Цзецзе, хватит меня кормить, я ведь не маленький, — шутливо возмущается Ибо, иногда навещая их семью и обязательно принося что-то новенькое для их сына.       — Не вижу перед собой никакого взрослого, — в том же тоне отвечает Сюань Лу, подкладывая закусок ему в тарелку, а после касается его плеча и улыбается нежно, так, как улыбнулась бы ему мать, будь она жива. — Столько лет прошло, а твое сердце все еще неспокойно.       Он не удивляется ни ее словам, ни тому, насколько она проницательна. Кивает коротко и устремляет взгляд в сторону окна, осознавая, что май вот-вот окажется в плену июня. Теплого, солнечного, ярко-зеленого.       — Ты узнаешь первой, когда оно обретет покой, — прощаясь, говорит он и с вечерними сумерками возвращается в хижину. Вокруг нее к небу обращены лепестки маргариток и жасмина, рассаженные Ибо в ожидании возвращения гэгэ.       Место, ставшее домом, встречает его тишиной и полумраком. Он торопливо зажигает свечи, не желая видеть тени, расползающиеся вдоль стен. Страх темноты лишь усилился со временем, а подвеска, пусть и успокаивает, не в силах обуздать его чувства полностью.       Оставив обувь и меч у порога, он садится за стол, касаясь потрепанных сборников со стихами, служащих доказательством того, что тот год — не плод его воображения. Ван Ибо все еще возносит молитвы богам, как его учила Ба в детстве, но чаще… чаще он обращается к Сяо Чжаню, говоря с ним почти каждую ночь. Так, словно тот обязательно его услышит.       Для этого он закрывает глаза, силясь вспомнить расплывчатые черты. С каждым годом это становится все труднее. Образ становится все более размытым, нечетким и далеким. Он не может вспомнить его лица, разве только отдельные части. Лучи у глаз, приподнятые брови, родинка под нижней губой, готовящейся приподняться в улыбке.       — Знаешь, Чжань-гэ, — шепчет в пустоту, — я чуть было не спалил дом, когда пытался приготовить что-то впервые. Все продукты превратились в несъедобные угольки, а я вместо того, чтобы расстроиться, думал о том, как громко ты бы смеялся, если бы увидел их. Я не мог спать ночами и засыпал только под утро, когда сквозь окна наконец пробивались лучи солнца. Повторял по тысячу раз те приемы, что ты мне показывал, пока пальцы не начинали болеть от мозолей, — он усмехается слегка, — а после ходил по всем местам, где ты бывал или сидел часами у крыльца в надежде, что, вот-вот, ты появишься из-за холма, взмахнешь рукой и, наконец-то, вернешься ко мне. Но солнце закатывалось за горизонт, и я не видел даже твоей тени.       Сердце его стучит гулко и словно через силу, преодолевая сковывающую боль в груди. Он научился с ней жить. Она вросла в его тело, прошлась по венам и слилась с клетками.       — Мне было страшно. И больно. Очень больно. Настолько, что хотелось вскрыть кожу и перестать испытывать что-либо. А потом я думал о том, что не могу так просто все отпустить. Что так я никогда тебя не увижу. И я ждал, — на губах дребезжит горькая усмешка. — Я никогда не винил тебя, Чжань-гэ. И не задавался вопросом о том, почему тебе пришлось уйти. Просто… я просто хотел, чтобы ты вернулся. Все еще хочу.       Тишину разбавляет несильный перестук капель по окну. Хижину окутывает майский дождь. Сквозь небольшую щель в хижину пробивается запах озона.       — Ты мне снился. Всего дважды, будто сон тоже решил забрать тебя у меня. Впервые это случилось спустя год. В моем сне ты стоял и просто смотрел на меня так же, как и в тот день. А стоило мне сделать шаг к тебе, как твой образ развеял ветер, и я проснулся, — он выдерживает короткую паузу. — Второй раз случился в тот же год, но двумя месяцами позже. Ты сказал мне короткую фразу: «береги себя» и вновь исчез. Тогда я испугался, подумав о том, что, если с тобой приключилось что-то ужасное. Вот только… я не мог этого проверить. Все, что мне оставалось, — надеяться.       Короткая улыбка касается его губ.       — Скажи, Чжань-гэ, я увижу тебя снова?       Ван Ибо не ждет ответа.

* * * * * * * * *

      Он покидает город с рассветом, решаясь довериться шестому чувству. Держа курс к югу, Ибо думает о том, что ему будет достаточно узнать даже самое малое и увидеть своими глазами, в порядке ли Сяо Чжань. Он хотел бы быть с ним рядом снова, но ведь жизнь непредсказуема. Кто знает, может у его красивого гэ появилась семья и некогда маленький сирота так и остался отголоском прошлого.       Путь юноши пролегает через густой лес, за коим, судя по словам торговцев, находится еще одно поселение. Солнце приятно припекает шею, а земля под ногами пружинит после вчерашнего дождя. Ибо невольно радуется тому, что собрал волосы на затылке. Подвеска приятно греет грудь под слоем одежды, рукоять меча холодит пальцы.       Войдя в лес, он укрывается от ярких лучей, проваливаясь в какофонию звуков. Что-то шелестит, сверху доносится щебетание птиц, и его окружают пышные ветви деревьев.       «Бо-ди, научись прислушиваться к лесу, и он укажет тебе правильный путь», — сказал ему Чжань-гэ как-то, когда они вместе прогуливались в близлежащей роще. Он, будучи мальчишкой, не сразу понял, что это значит, но деловито кивнул.              Сейчас же юноша останавливается, делая глубокий вдох и всматриваясь в каждую деталь окружающего его буйства красок. Звуки на миг затихают, отступая на задний план, для того, чтобы журчание ручья стало более звонким. Помедлив с секунду, он направляется вслед за звуком. Огибая кусты и группки грибов, Ибо может представить, что вернулся во времени. И если повернуть голову немного влево, он непременно увидит полы светлых одежд Сяо Чжаня.       Минуты сливаются в часы, а те плавно перетекают в дни. Ему удается достигнуть близлежащего города за неделю, как и предсказывали торговцы. Перед тем, как отправиться на поиски комнаты в близлежащем постоялом дворе, Ибо поворачивает в сторону безлюдной улочки и крепче сжимает рукоять меча, покоящегося в ножнах.       — Ты следовал за мной с того момента, как я вышел за ворота своего города, — остраненно говорит он, — покажись.       Долгое мгновение ничего не происходит. Затем доносятся шаги. Кто-то останавливается у него за спиной.       Ибо неторопливо разворачивается, не спеша обнажать оружие. Взглядом цепляясь сначала за темно-красные одежды неожиданного спутника, он поднимает голову и со смутным узнаванием вглядывается в человека перед собой. Длинные волосы ниспадают на плечи и спину, несколько прядей сцеплены золотыми заколками, подчеркивающими золотистые узоры на ханьфу.       — Давно не виделись, оборванец, — Чжочэн остро усмехается. — Как ты понял, что я за тобой следил?       — Ты был довольно шумным, — ему удается сохранить бесстрастное выражение лица и подавить желание спросить о том, где Сяо Чжань.       Однако, Чжочэну не нужно слышать вопроса, чтобы все понять. Их двоих связывает не так много вещей.       — Может, найдем место получше? — интересуется он, неопределенно махнув рукой.       Вскоре они устраиваются за столиком в одном из постоялых дворов. Внутреннее убранство никоим образом не интересует юношу, пусть он и подмечает то, что владельцы места стараются поддерживать чистоту в заведении, далеком от категории роскошного.       — Если я скажу, что ты никогда его не найдешь, ты прекратишь его искать? — вновь подает голос Чжочэн, наливая чай в небольшие чашки.       Ван Ибо смотрит на него исподлобья. Прямо как в детстве перед тем, как занести руку в ударе. Необходимость озвучивать ответ отпадает.       — Или если скажу, что ему пришлось уйти из-за тебя?       Взгляд приходится опустить. Он закусывает нижнюю губу, заламывая пальцы и не сразу решаясь спросить то, что и так витает в воздухе. Горло стискивают уже знакомые тиски.       — Чжань-гэ… он ведь не человек? — получается тихо, на грани шепота. — Он пострадал из-за меня?       Ибо думал об этом множество раз и всегда приходил к одному выводу. Перебирал тысячи возможностей, опасаясь признать одну вероятность, как нельзя точно подходившую к другим паззлам. Но думать — это одно, а слышать подтверждение своим словам — совсем другое.       Вместо ответа Чжочэн пододвигает к нему чашку. Маленькие чаинки оседают на дне. Когда же он подает голос, в том мелькает смутно знакомая сталь.       — Предположим, ты его найдешь. Не сбежишь ли, узнав, что он стал другим — не таким, каким ты его помнишь? Останешься ли подле, если окажется, что он о тебе не помнит? Сможешь ли пожертвовать собой, забрав его недуги себе? — взгляд его спутника становится жестким. — Скажи, Ибо, сможешь ли ты понести ответственность за то, что войдешь в его жизнь снова и разбередишь старые раны?       Ибо все еще помнит мягкое прикосновение губ к его лбу, нежный смех и заботу, что была сравнима с теплыми объятиями. Помнит, как засиял вдруг мир, когда ему наконец протянули руку и позволили ощутить себя всего лишь беззащитным ребенком. Помнит то, как сладко сжималось все внутри, стоило оказаться рядом с Чжань-гэ. Он был ему благодарен. Уже тогда Ибо готов был подставить пока еще хрупкую спину под удар, если пришлось бы. Он был готов умереть за него. И готов сейчас, ведь все до смешного просто. Сяо Чжань — весь мир для него. Нет, Сяо Чжань и есть его мир.        — Не сбегу, останусь рядом и заберу все болезни до единой, если этого будет достаточно, чтобы ему стало лучше, — он смотрит прямо, встречая оценивающий взгляд Чжочэна.       Тот задумчиво хмыкает, выпрямляясь.        — От тебя одни проблемы, оборванец, — наконец бросает недовольное, достает из широкого рукава ханьфу круглый талисман и кладет на стол. — Я и сам не знаю, где он сейчас. В этом талисмане сохранилась крупица его ци. Возможно, тебе повезет, и ты найдешь его. Его изгнание равносильно тому, как прах человека развевают по ветру, поэтому наберись терпения.       — Я… — Ибо замолкает, неуверенный в том, что хочет сказать. Огонек надежды вот-вот разрастется в размерах, но вероятность так и не найти его скребется на задворках сознания, не исчезая.       — Сяо Чжань дорожил тобой, и только поэтому я помогаю тебе, — пригубив чая, Чжочэн с интересом обращает взор на оружие юноши. — Как насчёт устроить небольшой бой в память о днях, когда я тебя учил?       — Меня учил Чжань-гэ, — он хмурится, невольно напоминая более младшую версию себя.       Чжочэн в ответ на это громко смеётся.

* * * * * * * * *

      Талисман ведет его сквозь поселения, пустыню и горы, иногда потухая и ничем не отличаясь от осколка камня. В такие дни Ибо остается только набираться сил и терпения, всматриваясь в незнакомые пейзажи. Июнь перетекает в июль, уступая место спелым диким ягодам, цветущим на зеленеющих кустах. Солнце палит немного безжалостно, но вслед за такими засушливыми днями обязательно следуют сильные ливни, едва ли не сносящие с ног своим напором.       В один из таких вечеров, Ибо пробирается сквозь плотную стену дождя вслед за слабым мерцанием талисмана. От долгого бодрствования ноги его почти заплетаются, перед глазами все немного расплывается, но он упрямо продолжает идти вперед, чувствуя, как одежда тяжелеет с каждым шагом, оттягивая плечи.       Вскоре на глаза бросается небольшой домик, скрывающийся в роще сосен. В окнах не отражается ни намека на свет, но юноша все-таки направляется в его сторону, спрятав талисман в кармане. Он прекрасно осознает, что продолжать путь в таком состоянии и при такой погоде нет смысла. Он скорее потеряется, нежели добьётся успехов.       Оказавшись перед деревянной дверью, он стучит несколько раз, решив испытать судьбу. Пару мгновений его окружает лишь звук падающих капель, отскакивающих от крыши и темных окон. Когда же ему начинает казаться, что никто так и не откроет дверь, сквозь толщу ливня доносится скрип и щелчок. Дверь отпирается вовнутрь, являя взору человека в белых одеждах, выступающего вперёд.       — Прошу прощения за беспокойство, я хотел поинтересоваться, могу ли переждать ливень в вашем доме, — медленно поднимая голову, произносит Ибо.       Однако, стоит ему взглянуть на лицо, как последующие слова рассыпаются на отдельные крупицы, так и не покинув его. Глаза неверяще раскрываются, и он боится даже моргнуть, словно, если сделает это, человек перед ним рассыпется и исчезнет. Дрожь стремительно проходит от кончиков пальцев к волосам, ему требуются титанические усилия, чтобы устоять на своих двоих и не лишиться почвы под ногами.       — Конечно, проходите, — Сяо Чжань вежливо улыбается ему, отступая назад. Голос его вовсе не изменился за эти года, но глаза — его прелестные глаза — скрывает полоса белой ткани. Сяо Чжань не видит его. Не может увидеть.       Юноша не в силах заставить себя сдвинуться с места. Ледяные капли продолжают падать ему на лицо, смешиваясь со слезами, пробираются за шиворот и напоминают ему о том, что он не спит. Что он, увы, не может проснуться от этого кошмара.       — Что-то не так? — взволнованно интересуется Сяо Чжань, склоняя голову в бок.       — Н…нет, — ему удается выдавить из себя короткое и войти, — благодарю вас.       — Ну что вы, как я могу позволить человеку остаться на улице в такую погоду? — с тенью улыбки, отвечают ему. В этом весь он, стремится помочь, несмотря на свое состояние. — На столе должно быть несколько свеч, можете зажечь их. Я в свете не нуждаюсь, но, боюсь, вам будет некомфортно.       То, с какой легкостью он говорит об этом, ножом режет сердце Ибо прежде, чем раскрошить на мелкие кусочки. Последовав его словам, юноша с тоской осматривается, понимая, что это место обставлено еще более скудно, чем их хижина. Как Чжань-гэ умудрялся здесь жить все эти годы? Как… он справлялся? Тонкая циновка на полу не сравнима с кроватью, немногочисленная же утварь почти нетронута.       — Юный путешественник держит курс в какое-то определенное место? — с ноткой интереса спрашивает Сяо Чжань, садясь за один из двух стульев у ветхого стола. То, как он плавно переместился с крыльца вглубь комнаты, указывает на то, что недуг стал частью его жизни, никак не пороком.       — Я… — Ибо осекается, осознав, что не может признаться, что это он, сирота, которого приютили семь долгих лет назад. Как и не может подойти достаточно близко, коснуться и убедиться в том, что происходящее, на самом деле, реальность. — Меня зовут Ван Цзе и, нет, я просто решил идти, куда глаза глядят.       Ложь опаляет связки, камнем оседает в желудке, но он с отчаянием смотрит на своего гэ и не может заставить себя сказать правду. Что он сказал тогда Чжочэну? О, он звучал так уверенно, а сейчас от этой уверенности не осталось ничего. Нет, Ибо не сбежит, не уйдет, но осознание того, что по его вине этот прекрасный человек лишен возможности видеть, вызывает желание закричать во весь голос. А лучше превратиться в пыль и припасть к чужим ногам, моля о прощении.       — Сяо Чжань, — также представляется он, повернув голову в ту сторону, где стоит Ибо, — Так Ван Цзе хочет увидеть мир?       «Мне не нужен мир, мне нужен ты», — думает юноша, но вместо этого произносит совсем другое: — Да. Устал от однообразия.       — Природа в это время года особенно очаровательна, — продолжает Сяо Чжань. По утонченному лицу скользит тень улыбки, касаясь родинки и приподнимая ее вверх.       — Вы правы, — соглашается Ибо и неуверенно подходит к столу, не сразу решаясь задать вопрос, обжигающий мысли: — Простите мое излишнее любопытство, но могу я узнать, как вы потеряли зрение?        Взгляд его жадно цепляется за сидящего, запоминая каждую деталь. При мягком свете свечи Сяо Чжань и вовсе походит на призрака, готового вот-вот слиться с воздухом. Светлые одежды повторяют изгибы худого тела, указывая на то, что владелец часто пропускает приемы пищи. Длинные волосы неряшливо собраны позади вместо того, чтобы волнами ниспадать на опущенные плечи и прямую спину.       — Это не такой уж большой секрет. Я все еще могу видеть, но очень плохо, и всему виной мое плохое здоровье, — не поведя бровью, врет он и касается пальцами повязки, — мои глаза чувствительны к любому источнику света, да и в них нет необходимости, когда дело касается передвижения. Мне известен каждый камень в этом месте.       — Вот как, — отвечает Ибо, думая о том, сколько времени тому понадобилось, чтобы запомнить расположение каждого камня в округе. На глаза невольно бросаются тонкие белые рубцы на тыльной стороне ладоней и запястьях, не скрытых тканью одежды. — Могу ли я чем-нибудь отплатить доброму Сяо-лаоши за гостеприимство?       Сяо Чжань удивленно приподнимает брови, но тут же смеется. Правда смех этот — блеклая копия того, что он слышал в детстве. В нем больше нет былого веселья и беззаботности.       — Беседы с Ван Цзе будет более чем достаточно, — отмахиваясь от предложения, говорит он и обращается уже более неформально: — расскажешь о том, что уже повидал?       Ибо глубоко вдыхает, не позволяя неприятной горечи спуститься ниже горла.       — Как пожелает Сяо-лаоши, — тихо произносит он, садясь на второй стул и вглядываясь в родные черты без возможности их коснуться. Сяо Чжань продолжает слабо улыбаться, ожидая его следующих слов.       И он рассказывает. Обо всем, что повстречалось ему за последние два месяца. Припоминает свежесть леса, морщится при упоминании песков пустыни, почти смеется, рассказывая о фауне гор, и сам не замечает, как голос его приобретает все более беззаботные ноты, как если бы он вернулся во времени и делился своими успехами в тренировках. Сяо Чжань не прерывает его, только тихо постукивает пальцами по столу и кивает время от времени.       — Ван Цзе прошёл такой долгий путь без спутников? — спрашивает он, когда свечи почти догорают, постепенно потухая.       — Да.       — Тебе не было одиноко? — добавляет чуть тише.       «Я привык к одиночеству», — думает Ибо, отводя взгляд и зная, что не произнесет этого вслух.       — Я быстро устаю от чужого общества, — озвучивает совсем другое.       — Что ж, надеюсь, моё общество не наскучит тебе до завтрашнего утра, — с едва знакомым лукавством отвечает Сяо Чжань, и если Ибо прикроет веки, он сможет сказать наверняка, каким бы взглядом его одарили.       Когда его вещи высыхают, а дождь за окном почти сливается с ночной тишиной, юноша устраивается на краю циновки и не может не наблюдать за тем, как Сяо Чжань снимает верхние одеяния, после подкладывая их под голову на манер подушки. Он ложится на бок, отварачиваясь от юноши и произнося сонное:       — Спокойной ночи, Ван Цзе.       Ибо коротко выдыхает, проследив за тем, как распущенные иссиня-чёрные волосы скрывают чужую шею, опускаясь к спине в безмолвной попытке защитить.       — Спокойной ночи, Сяо-лаоши, — возвращает он пожелание, бесшумно ложась на своей стороне. Боязливо протянув руку, он позволяет себе коснуться мягких прядей на мгновение, после чего отнимает её и закрывает глаза.       Ибо надеется, что утром Сяо Чжань так же поприветствует его, а не исчезнет вновь. Впервые сон настигает его стремительно, позволяя расслабиться и забыть о ноющей боли в груди.

* * * * * * * * *

      Поздним утром, когда щебет птиц звучит более уверенно, а солнце постепенно движется к зениту, Сяо Чжань застает юношу за тренировкой. Будучи ранней пташкой, Ибо успел приготовить легкий завтрак и решил размять мышцы, помня, что его гэгэ просыпается гораздо позже. Отжавшись, он поднимается на ноги и поворачивает голову в сторону хижины, замечая тонкую фигуру, остановившуюся на пороге. Видимо, Сяо Чжань чувствует, что его заметили, поэтому взмахивает рукой и неторопливо подходит ближе.       — У Ван Цзе хорошее золотое ядро, — говорит он, поравнявшись с юношей. — Тебе удалось сформировать его и не пострадать от отклонения ци, что похвально. Планируешь и дальше совершенствоваться?       — А вы можете стать моим учителем? — на свой страх и риск задает вопрос Ибо и невольно затаивает дыхание.       На лице Сяо Чжаня отражается искреннее недоумение и удивление, словно сама вероятность такого исхода кажется ему нереальной. Он отступает на шаг, смущенно всплеснув руками.       — Разве я могу обучить тебя чему-то полезному? Тебе стоит поискать кого-то более компетентного.       — Вы практически с одного взгляда определили силу моего ядра и верно определили отсутствие отклонения ци в моем теле, даже не прикасаясь, что для такого ничтожного ученика уже кажется вершиной компетентности, — даже не краснея, с пылом отвечает юноша и, к своему изумлению, получает по плечу. Сяо Чжань несильно ударяет его, смутившись.       — Кто научил тебя давать такие речи? Дерзкий мальчишка, — выдыхает он и отворачивается, возвращаясь к хижине.       — Значит ли это, что я могу называть Сяо-лаоши Учителем? — Ибо позволяет искренней улыбке расцвести на своем лице, следуя вслед за ним. И слышит, как его гэгэ негодующе прищелкивает языком. Кончики чужих ушей стремительно краснеют, даря надежду на положительный ответ.       Он становится частым гостем Сяо Чжаня, приходя каждую неделю и обязательно принося с собой какие-нибудь сладости, даже если в ответ всегда слышит заверения не делать этого. То, как Сяо Чжань после уплетает особенно понравившиеся пирожные, приподнимая уголки губ, служит доказательством того, что он не должен прекращать приносить выпечку.       Утром они практикуются в медитации, дающейся Ибо с особым трудом, и он признается, что лучше бы пробежал лишний километр трусцой. После ему показывают новые приемы, и юноша не может скрыть восхищенного взгляда. Сяо Чжань двигается столь же изящно, а повязка на глазах не становится помехой для выполнения особенно трудных выпадов. Запоминая каждое движение, он старается довести их до совершенства и последующие несколько часов тренируется. Меч выпадает из рук лишь к вечеру, когда воздух в груди опалает пожаром, а глаза предательски слипаются. Несильные потоки ветра помогают немного остыть.       — Не будь столь строг к себе, — звучит у него над головой. Открыв глаза, Ибо видит Сяо Чжаня, возвышающегося над ним. — У тебя есть все время мира, так отчего же ты торопишься?       Он затаивает дыхание, не в силах признаться, что боится вновь лишиться этих драгоценных минут. Расслабиться — значит дать слабину и позволить атаковать себя в спину. Ибо все еще боится поверить своему счастью.       — Хочу поскорее стать равным Сяо-лаоши, — тихо отвечает он, садясь.       Сяо Чжань касается его волос, взлохмачивая.       — Ты уже превзошел меня… — на миг ему чудится, что сейчас к нему обратятся ласковым «Бо-ди», но это не так. — Ван Цзе.       А ведь все чаще он ловит себя на мысли, что хочет сказать о том, кто он на самом деле. Перешагнуть границы учителя и ученика, наконец позволив себе быть рядом без какой-либо причины и оправданий. Вот только каждый раз останавливает себя, боясь быть отвергнутым вновь.       — Хочешь составить мне компанию и прогуляться перед тем, как вернуться в город? — интересуется Сяо Чжань, когда последние солнечные лучи расстворяются в вечерних сумерках.       Разве он может отказаться? Нет, разве он хоть на миг задумается над тем, чтобы отказаться?       — Конечно, — Ибо улыбается, поднимаясь с травы и подходя к Сяо Чжаню. Краем глаза он не может не подметить, что ростом чуть ниже его и сейчас с легкостью может смотреть на человека перед собой, не вскидывая головы. Это почти ощущается так, будто Ибо равен ему.       Они вскоре спускаются к небольшому озеру, скрывающемуся за холмом. Водная гладь окружена зеленеющей травой и полевыми цветами. Время от времени слышится стрекот сверчков, прерываемый несильными порывами ветра. Сяо Чжань идет чуть впереди, первым подходя к воде и снимая обувь, чтобы после войти в нее по щиколотки. Светлая кожа тут же скрывается за слоем воды. Руками он придерживает полы одежд, приподнимая до колен, и осторожно топчась с краю.       Ибо, отставая от него на десяток шагов, невольно засматривается и не может заставить себя отвести свой взгляд. То, как Сяо Чжань откидывает волосы назад или крепче обхватывает ткань, проходя чуть дальше, завораживает. Он выглядит так к месту, светясь белоснежным светлячком в сумерках. Наконец, заставив себя сдвинуться с места, юноша подходит ближе и садится на нагретую траву, обхватывая руками согнутые колени.       — Есть ли что-то, о чем Сяо-лаоши сожалеет? — вопрос, поедавший мысли долгое время, покидает его уста несколько неожиданно.       Сяо Чжань поворачивается к нему, склоняя голову набок. Задумчиво хмыкнув, он не сразу отвечает, возвращаясь на берег и садясь рядом. Прозрачные капли скатываются с его щиколоток, обводя острые косточки и скрываясь в примятой траве. Ибо едва сдерживает желание прикоснуться к ним, собрав все капли.       — Я не сдержал обещание, данное одному человеку, — его голос схож с шелестом листвы, — и оставил тогда, когда он нуждался во мне больше всего.       — А после вы видели его? — чувствуя, как сердце сжимается в груди, на выдохе спрашивает Ибо, уже зная ответ.       Опустив голову, он замечает, как чужая ладонь, покоящаяся на траве, слегка сжимает стебельки. А когда до него доносится чужой голос, ему кажется, что в том сосредоточено море тоски:        — Судьба нас больше не сводила.       Некоторое время они делят одно молчание на двоих. На темнеющем небосводе неуверенно загораются первые звезды, перемигиваясь и складываясь в причудливые фигуры.       — Что насчет Ван Цзе? — Сяо Чжань слегка подталкивает его, когда стрекот сверчков усиливается.       — Я слишком о многом сожалею, чтобы вот так вот выбрать что-то одно, — с усмешкой признается он, откидываясь назад и подкладывая руку, согнутую в локте, себе под голову.       — Отчего же ты звучишь так, будто прожил больше моего? — не без улыбки спрашивают его в невысказанной попытке поддержать. Спустя мгновение Сяо Чжань опускается рядом. Их локти соприкасаются, но Ибо слишком сильно скучал по чужому теплу, чтобы вот так просто отстранить свою руку.       — Я хотел бы сказать одному человеку о том, как благодарен ему, — «и как сильно им дорожу».        — У Ван Цзе есть человек, поселившийся в его сердце? — Сяо Чжань приподнимается на одном локте, повернувшись к нему. Пусть его глаза скрываются за тонкой повязкой, складывается впечатление, что он смотрит прямо на юношу.       Не торопясь с ответом, Ибо мысленно касается чужих волос, заправляя выбившиеся пряди за ухо и позволяет себе представить, как приятно было бы обнять человека напротив себя, услышать стук его сердца и разделить одно дыхание на двоих.       — Сказать, что без него я не представляю свою жизнь не будет преувеличением, — признание становится отражением его мыслей. Он возводит взгляд к небу, усеянному звёздами, не заметив тонкой складки между бровей Сяо Чжаня, молчаливо кивнувшего в ответ на его слова.       Обратно они возвращаются ближе к часу крысы, когда путь им освещает восходящая луна.       — Уже довольно поздно, — Сяо Чжань останавливается у крыльца, оборачиваясь к нему, — ты можешь остаться.       За последние два месяца такое происходит не впервые, ведь их тренировки порой продолжались до поздней ночи. Однако, это не мешает юноше почувствовать, как дыхание сбивается с ритма. Будь его воля, он ночевал бы даже тут, под окнами, зная, что хоть так будет находиться рядом с гэгэ, но здравый смысл вел его уставшее тело обратно в город, в комнатку, где он поселился.       — Если только мое присутствие не доставит учителю неудобств, — отвечает он прежде, чем затянувшаяся пауза перейдет к числу неловких.       — Скорее моя циновка доставит неудобства твоей спине, — усмехается Сяо Чжань и первым входит внутрь.       Умывшись водой из таза, он принимается снимать верхние одежды, вешая их на спинку стула, и оставаясь в тонких нижних брюках и рубахе с длинными рукавами того же кроя. Светлая ткань не скрывает острых ключиц и позвонков, выступающих на хрупкой шее и опускающихся вниз. Распустив волосы и освободив их от заколок, он тянется за гребнем, оставленным на столе.       — Позволите? — в несколько шагов преодолев разделающее их расстояние, Ибо тоже тянется к гребню, невольно касаясь чужих пальцев и стремительно отстраняя руку.       Сяо Чжань, задумчиво закусив губу, слегка поворачивает голову в его сторону и, выждав пару мгновений, кивает. Длинные волосы свободно ниспадают на его раслабленные плечи, а короткие пряди у висков прикрывают лицо.       Сяо Чжань никогда ему не отказывает.       Они садятся на циновку. Ибо устраивается у него за спиной, одной рукой отводя чужие волосы назад, другой же держа гребень. Взгляд его проходится от шейных позвонков к плечам. Коротко выдохнув, он принимается аккуратно расчесывать податливые волосы, невольно поддаваясь воспоминаниям.       «Достаточно, — думает Ибо, — мне достаточно этих крупиц внимания».       Он готов всю жизнь быть для Сяо Чжаня Ван Цзе, если это будет значить, что тот больше не пострадает.       — Я могу увидеть тебя? — первым прерывает тишину Сяо Чжань, как только юноша откладывает в сторону гребень. Он медленно поворачивается, оказываясь лицом к нему и терпеливо ожидая ответа. Лишь подрагивающие пальцы выдают его нервозность. Такое происходит впервые на его памяти.       Сердце Ибо пропускает удар и заходится в новом ритме. Вместо ответа он неуверенно тянется к белой повязке, ослабляет узел и осторожно снимает ее. Взгляд тут же цепляется за сомкнутые длинные ресницы. Они отбрасывают тень на щеки Сяо Чжаня, сидящего с прикрытыми веками. Ибо прослеживает за тем, как чужой кадык приподнимается и вскоре опускается, вновь не скрывая нервозности своего обладателя.       Сяо Чжань больше не произносит ни слова. Кончиками пальцев касается сначала чужих предплечий, неторопливо поднимаеясь к плечам и шее. Его прикосновения сравнимы с поцелуями таящих снежинок. Ибо внимательно за ним наблюдает, позволяя подушечкам пальцев блуждать по его лицу. Сяо Чжань наконец моргает и придвигается ближе. В карих глазах отражается свет свечи. Его взгляд следует вслед за пальцами от лба к раслабленным бровям, опускается на веки, нежно касаясь подрагивающих ресниц, очерчивает линию носа, скатываясь к приоткрытым губам.       Сяо Чжань не отнимает свою ладонь, и Ибо идет на вольность, оставляя на ней невесомый поцелуй. А после вскидывает взгляд к родным глазам, боясь увидеть в них отвержение. Но на него продолжают смотреть ласково. Родинка под губой приподнимается, стоит им растянуться в чарующей улыбке. Она затрагивает каждую черточку его лица, лучами отходя от уголков глаз и даря румянец на щеках.       — Мой Ибо так вырос и стал совсем красивым, — с необычайной нежностью произносит Сяо Чжань, давая понять, что узнал его. И, возможно, знал все это время.       О, как же он ошибался, убеждая себя, что его устроит жизнь, построенная на лжи.       Юноша затаивает дыхание, не в силах подобрать правильных слов. Не зная, что именно хочет сказать первым. Вместо этого он тянется к краю чужих одежд, обхватывая их и опуская голову на чужие колени. Выдыхает несколько рвано, словно в попытке удержать слезы, рвущиеся наружу.       — Я… я думал, что потерял Чжань-гэ навсегда, — получается шепотом.       — Тише-тише, я рядом, — отвечают ему ласково и касаются волос.       — Ты знал? Все это время?       — Да, — его голос спокоен, как гладь непотревоженной воды. — Разве я мог не узнать тебя?       — Ты не злишься на меня? Что лгал, — зажмуриваясь, спрашивает Ибо. И готовится принять на себя и обиду, и раздражение, и всевозможные наказания, если этого будет достаточно, чтобы омыть его вину.       — Я никогда на тебя не злюсь, ты же знаешь, — отвечают ему, снимая с плеч неподъемный груз.       — Прости, — он выпрямляется, вновь заглядывая в две вселенные перед собой и не смея моргнуть, — прости, прости, прости, — шепчет, как заведенный.       — За что, Бо-ди? — взволнованно спрашивает Сяо Чжань, берет его лицо в свои ладони и пальцами стирает дорожки слез. Смотрит с волнением в попытках найти источник горькой тоски, выходящей за берега чужих ресниц.       — За боль, — выдыхает юноша, тянется к нему и целует у висков, а после и сами веки, словно поцелуи эти заберут недуг. Его не отталкивают. Щекой он чувствует тень улыбки прежде, чем тонкие пальцы вновь касаются его волос, успокаивая.       — В этом нет твоей вины, — Сяо Чжань обнимает его, позволяя утонуть в своих нежных руках, — Я был тем, кто сделал выбор и заплатил небольшую цену за него.       — Но!       — Даже если бы мне дали второй шанс, я бы не поменял своего решения, — мягко прерывают его. Ибо острожно высвобождается из объятий, вскидывая голову. Его согнутые колени соприкасаются с чужими. Он смотрит неотрывно, почти не моргая и боясь отвести взгляд.       Выдыхает коротко перед тем, как произнести:       — Ты мой мир, Чжань-гэ.       На лице Сяо Чжаня расцветает яркая улыбка.       — Я люблю тебя, — продолжает, внимательно следя за его реакцией, и видит как брови того на миг приподнимаются в легком удивлении, после же Ибо чувствует как его ладонь накрывают, сжимая пальцы.       — Давай вернемся домой, Бо-ди, — шепотом, ведь слова эти обращены только к одному человеку. Сяо Чжань продолжает освещать его своей улыбкой, а у его глаз собираются алмазы слез. Ибо торопится сцеловать их, сжимая своего гэгэ в крепких объятиях.       — Не отпущу, — повторяет несколько раз и слышит смех, сглаживающий кровоточащие раны. И верит, верит, что теперь будет чуточку легче и светлее.

* * * * * * * * *

      Путь обратно — домой — занимает чуть больше времени, чем Ибо себе представлял, но они не торопятся и останавливаются на ночь в близлежащих поселениях. Сентябрьское солнце не печёт, скорее давая знать о себе теплыми, не обжигающими лучами. Трава все еще отливает зеленым, лишь изредка позволяя золотистым переливам мелькать в отдельных уголках.       Ибо, как ни странно, молчалив. Распахнув душу тем вечером, он словно истратил все силы, и теперь следует молчаливой тенью вслед за Сяо Чжанем, слушая его голос и коротко отвечая время от времени. В голове все еще крутятся тысяча и один вопрос, но у них в запасе все время мира, чтобы суметь найти ответ на каждый. По крайней мере, он успокаивает себя этим, подавляя гулкое желание узнать все разом.       — Ты слишком громко думаешь, — со смешком говорит Сяо Чжань, как только они входят в одну из гостевых комнат, устраиваясь за невысоким столом. — Что за мысли волнуют Бо-ди?       — Расскажи… расскажи о той жизни до меня, — неуверенно просит он, зная, что не может промолчать или перевести тему.       Сяо Чжань подпирает подбородок ладонью, другой рукой слегка постукивая по столу и будто раздумывая над тем, как начать.       — Возвышение до небожителя не такое волшебное, как мы привыкли слышать в сказках, — тихо произносит он, усмехнувшись. — Став спасением моего маленького городка, мне пришлось стереть себя из семьи, позабыв дороги, ведущие к дому, ведь, будучи божеством, я не мог более поддерживать общение со смертными. Дни мои были наполнены молитвами людей, что звучали в мыслях и днем и ночью, затихая ближе к утру. Я мог спускаться вниз, скрывая свой истинный облик, и сводить к минимуму какое-либо общение с людьми. Одиноко, не находишь?       К замешательству юноши, Сяо Чжань вовсе не звучит взволнованно или счастливо, вспоминая те годы.       — Как ни странно, моими собеседниками и становились последователи, возносившие свои молитвы. Я отвечал им, зная, что слова мои их никогда не достигнут. Слушал истории из их жизней, проживая их вместе с ними, и испытывая каждую эмоцию. Иногда сквозь плотную стену желаний о достатке и благополучий, пробивался голос, просивший избавить от горького одиночества, — Сяо Чжань слегка улыбается, — он звучал с периодичным постоянством, и я не мог не поразиться той непоколебимой вере, что двигала тем человеком.       Он тянет одну руку в сторону Ибо, позволяя юноше тут же обхватить свои пальцы и переплести.       — И тогда я подумал, что, если разделить наше общее одиночество, будет не так тягостно. И что осчастливить одного человека будет достаточно такому простому богу, как я.       — Так ты слышал меня?       — Каждое твоё обращение, — отвечают ему с проникновенной искренностью, — я решил все для себя уже тогда, просто не мог сразу оборвать все концы.       — А после понёс наказание? — вновь ощущая груз вины, выдыхает Ибо.       — Это не важно. Я был готов ко всему, — Сяо Чжань подбадривающе ему улыбается. — Иди ко мне, Ибо.       И Ибо подсаживается к нему, обвивая руками раскрывшееся навстречу тело, и утыкаясь носом в шею.       — Спасибо, — благодарит одними губами, — что прислушался и пришёл ко мне.       — Спасибо, — вторит ему Сяо Чжань, — что вернулся ко мне.       Их хижина встречает двух спутников распустившимися маргаритками и жасмином. Сяо Чжань вдыхает цветочный аромат, позволяя улыбке скользнуть по губам и снимает повязку, присаживаясь у клумб. Он подслеповато щурится, кончиками пальцев касаясь лепестков и будто сам расцветает, наблюдая за ними.       — Они прелестные!       — Но им далеко до очаровательного Чжань-гэ! — усмехнувшись, произносит Ибо и присваивается рядом.       — Ван Ибо! — в голосе Сяо Чжаня впервые звучат возмущенно-смущенные нотки, и он несильно толкает юношу в плечо.       Воспользовавшись этим, Ибо мягко перехватывает его руку и тянет на себя, отчего они вскоре оказываются лежащими на траве. Сяо Чжань слегка нависает над ним, свободной рукой упираясь в землю.              — Мы дома, Чжань-гэ, — счастливо улыбается юноша, расположив ладонь на чужой спине.       Блики солнца окрашивают карие глаза перед ним в светлый, переливающийся золотом, цвет, в котором Ибо готов раствориться без остатка. Сяо Чжань слегка изумленно выдыхает, словно сам только сейчас это осознал, но вскоре возвращает на лицо улыбку и сокращает расстояние между ними, произнося заветное:               — Я люблю тебя, Ибо.       И оставляет трепетный поцелуй у края губ.

The End