Emerald serpent

***

      Чёрная проволока болезненно сдавливает шею, впиваясь шипами в тонкую кожу, на которой не успевают сходить ссадины. Изумрудного цвета рубашка разорвана в нескольких местах после очередных пыток этого демона, что является к Бомгю каждый вечер. Хотя… Здесь нет рассвета, нет солнца, нет дня, а потому и вечера, как такового, не существует. Бомгю чувствует это лишь по привычке, прожив в режиме обычного человека двадцать семь лет, а после — попав сюда. В преисподнюю.       И он в очередной раз находит шкатулку с нитками и иголками, что валяется в углу помещения, больше похожего на подвал: мрачный, холодный, затхлый. Он в очередной раз стягивает с себя одежду, чтобы зашить прорехи крупными стежками. Кожа покрывается мурашками из-за невесть откуда взявшегося сквозняка, но Бомгю надеется, что ему хоть немного станет теплее, когда через дыры в рубашке не будет скользить ветер, обласкивая бледное тело…       Он не помнит, сколько дней здесь находится. Может, неделю? Месяц? Годы? Память стёрла всё, что было в прошлом, оставила лишь кусочки, крошечные обрывки воспоминаний о том, кто исправно приходит в его темницу. Бомгю даже не понимает, откуда в его жилище появилась эта коробка с нитками и иголкой, и уж точно не знает, что ждёт завтра. Кроме визита демона, конечно — это обязательный ритуал.       И тот снова приходит, распахивает деревянную дверь с зелёной краской, возвышается над Бомгю, что забился в угол, ухмыляется, а потом чуть наклоняется и поднимает его лицо за подбородок, смотрит своим взглядом, леденящим душу. Вот только пленнику не страшно. Парадокс.  — Итак, как ты провёл это время без меня? — задаёт вопрос демон в светло-голубом полушубке. Кончики его чуть взлохмаченных волос тоже окрашены в голубой, а в глазах… В глазах его исландский криолит, похожий на паковый лёд, но уже через секунду вспыхивающий золотым пламенем. — Скучал? — И зловеще хохочет, из-за чего Бомгю вздрагивает.  — Очень смешно, — бросает ему в лицо, потому что не боится, да, совершенно не боится, даже после всего, что тот с ним сделал. — Это время прошло в абсолютной тишине, тоске и холоде, но даже всё перечисленное — лучше, чем встреча с тобой.  — Значит, так?! — Демон сверкает глазами, из которых сыпятся красноватые искры. — Ты должен был скучать по мне! Должен был умываться собственными слезами, должен был грызть землю, надеясь на встречу!  — Как тебя зовут? — стараясь не слушать крики демона, задаёт вопрос Бомгю, потому что его давно интересует имя существа, а ещё он знает, что после этого вопроса тот всегда сбавляет обороты. — Скажи мне! Скажи своё имя!  — Ч… Что? — Гость темницы, пошатнувшись, делает шаг назад. — Нет. Нет! Я уже тысячу раз говорил, что не скажу тебе своё имя, потому что… Это не имеет значения! Не приставай ко мне с этим вопросом, тебе совершенно не нужно знать!  — Скажи. — Бомгю настаивает и даже поднимается, хоть и чувствует от каждого движения острую боль в коленях и пояснице. — Просто представься. Я не прошу о большем.  — Нет! — гаркает тот и снова в гневе сверкает глазами. — Ты не имеешь права задавать мне вопросы, ясно? Я скормлю тебя хищным птицам, отдам на растерзание ястребам, если ты спросишь снова!  — Я уже слышал это. — Бесстрашный Бомгю делает шаг вперёд. — Мне нечего бояться — я уже умер.       На этот раз вздрагивает тот, кто не хочет называть своё имя. На секунду на его лице появляется эмоция, очень похожая на отчаяние — Гю улавливает её, но уже через мгновение тот вновь ершится, встряхивает головой, злобно усмехается, а потом притягивает пленника к себе за ошейник с шипами. Бомгю шипит — больно. Да, эта боль никуда не ушла даже после смерти, но он постепенно к ней привыкает и уже не реагирует, как раньше.       Демон же тянет ближе и ближе, а потом впивается в бледные губы пленника. Кусает, зализывает свои же укусы, проникает языком внутрь, протолкнувшись через стиснутые зубы, а руками оплетает его талию… Бомгю прекрасно знает всё, что будет дальше — руки его ненавистного гостя превратятся в плети, а потом заживут своей жизнью и обратятся в изумрудных змей, что будут шипеть и всё сильнее сдавливать пленника, душа в своих объятиях.       На грубый поцелуй отвечать совсем не хочется, но приходится, ведь поступи Гю иначе — будет только хуже. И он подаётся вперёд, немного склоняет голову набок, и мечтает лишь обо одном: чтобы всё происходящее закончилось, как можно скорее. Демон опускается ниже, оставляет следы от укусов на шее — рядом с проволокой, а потом приказывает стянуть одежду, ведь сам не может — руки его уже превратились в змей, да и сам он сейчас далёк от образа демона, что уж говорить о человеческом.       Бомгю приходится выполнять все его приказы; уже скоро они оба оказываются в горизонтальном положении, и незваный гость, обжигая своим горячим телом, входит в него, вызывая слёзы, что стекают по впалым щекам и оседают где-то на шипах вечного ошейника…       На груди демона сияет амулет, подсвеченный зелёным, и Бомгю концентрирует своё внимание именно на этой детали, чтобы не сходить с ума от всех остальных мыслей, что чёрным караваном исследуют каждый уголок его разума. Конечно, ему больно. Безумно. И даже не столько от процесса, сколько от давления чёртовых зелёных змей, что ранят его тело своей игольчатой чешуёй… Обжигая, практически лишая дыхания, рептилии обвивают его шею и угрожающе шипят в самое ухо, пока их яд капает на плечи Бомгю и разъедает кожу, а демон ускоряется и издаёт звуки, очень похожие на стон, но какой-то совершенно дикий, звериный, болезненный…       Он кончает. Поднимается, встряхивается, и руки его вновь становятся человеческими. Бомгю думает, что эта трансформация происходит для того, чтобы удержать пленника, чтобы схватить его, как добычу, и не выпускать до самого финала, который, благо, наступает достаточно быстро.  — Я вернусь совсем скоро, — обещает демон, напоследок сверкнув своими глазами-криолитами. — Скучай по мне.       И покидает помещение, чтобы уже завтра вновь обратиться змеем, пусть и частично; вновь входить в худощавое, истерзанное тело; вновь целовать и капать ядом; вновь любоваться… Любоваться пленником, что хоть и ненавидит своего насильника, но не боится его, а тот, чувствуя это, с каждым разом всё больше и больше проникается этим человеком, так непозволительно рано попавшим в преисподнюю.

***

      На теле Бомгю появляется всё больше ссадин, кровоподтёков, ожогов от яда, царапин и следов от укусов. Время не идёт, оно летит, но пленник по-прежнему не может понять, сколько дней/месяцев/лет он здесь находится. Ему не нужна еда для существования в этом персональном аду, что заключается в четырёх стенах и демоне, навещающим его каждый вечер. Не нужен сон, не нужно в принципе ничего, что было необходимо при жизни, но эмоции… Они остались неизменны. И он ненавидит всё больше своего насильника, а ещё чувствует полнейшее бессилие, понимая, что происходящее неподвластно изменениям. Неужели это и есть тот самый ад, о котором все говорят на Земле? Неужели теперь так будет всегда? Но его не хватит на вечность, которую пророчили люди… Тело покрывается болючими корками, а ещё появился хронический кашель. Хронический… Это слово Бомгю любит и ненавидит одновременно, потому что он хронически скучает по своей прежней жизни, а ещё по кому-то очень важному, чей образ — расплывшееся пятно. Однако это не даёт покоя, а в один из дней он вспоминает песню, которую ему пел тот самый человек при жизни. Это пробирает до мурашек, и он, захлёбываясь в слезах, напевает строки, что ранят сильнее, чем тот самый демон.       Хронически скучать по городам, глазам и тебе,       Но я снова уеду туда, где новый рассвет.       А ты продолжай… не верить,       А ты продолжай… слушать.       И Бомгю рыдает, пропуская через себя каждую строчку. Околевшими пальцами впивается в землю, что под ним, набирает эту грязь, смешанную с песком, в кулак, и медленно сыпет обратно, наблюдая за каждой песчинкой сквозь пелену перед глазами.       Бояться каждый раз привыкнуть, остаться.       Как углём мы топили неволю, чтобы загорелась большая свобода…       Сколько ещё выбирать? Сомнения душат — идти ли мне дальше,       Последний шаг в бездну или первый — домой.       Он не понимает, почему эти слова так сильно в нём отзываются. Не понимает, но размазывает по щекам слёзы грязными руками, и продолжает реветь, сидя чумазым, загнанным, крошечным то ли ангелом, то ли чертёнком в углу своего личного саркофага…       Я во всём и всё во мне, я в дорожной пыли в мыслях твоих,       Я в каждой слезе и степной траве.       Мне так хотелось видеть мир бесконечно большим…       Остаётся только прощаться, уезжать или снова искать.       В его мыслях тоже есть кто-то! Кто-то из прошлого: такой родной, до боли любимый, самый лучший и чуткий… Кто-то, кто бродил с ним по полю в степях; кто-то, кто, видимо, навсегда с ним распрощался, но оставил внутри огромный отпечаток.       Хронически скучать по городам, глазам и тебе,       Но я снова уеду туда, где новый рассвет.       А ты продолжай… не верить,       А ты продолжай… слушать.       По кому он скучает? По незнакомцу, с которым они были вместе при жизни? Видимо, да, и тоска эта такая удручающая, безысходная, непереносимая… Всё тело болит теперь не от пыток демона, а от охватившего отчаяния, что ноет глубоко внутри и разносит эту боль по всему организму… Кто он? Кто этот человек, что тоже по нему скучал? Может, они расстались при жизни? Навсегда? Временно? Бомгю раздражённо стучит кулаками по земле, потому что никак не может вспомнить, но тут же затихает, слыша приближающиеся шаги — пришло время принимать гостей.  — Чем занимался тут без меня? — задаёт привычный, подстрекающий вопрос демон. — Нашёл себе развлечения?       Бомгю сегодня молчалив. Он не отвечает, лишь бросает на мерзкого гостя злобные взгляды, а потом, как обычно, исполняет каждый из его приказов. Шею обвивают змеи, он задыхается, сильно кашляет, но старается не смотреть в глаза насильника — так он его ненавидит. А тот, закончив свои дела, привычно собирается на выход, и только в этот момент Бомгю решает его окликнуть:  — Скажи мне своё имя, — хрипло проговаривает пленник, — скажи…  — Это не обсуждается, — чеканят в ответ, а потом звучно хлопают дверью.       Бомгю же, распластавшись на холодной земле, смотрит в потолок стеклянным взглядом и пытается разобраться в себе и своих желаниях. Зачем ему знать имя демона? Зачем он постоянно настаивает на этом? Чистое любопытство? Не очень-то похоже. Всё так запутано, так сложно… Гю вздыхает и прикрывает глаза. Позади ещё один день, закончившийся новыми ссадинами и увечьями, и уже практически нет надежды, что это когда-нибудь прекратится…

***

      Проведя в темнице ещё чёрт знает сколько времени, совсем обессилев, потеряв себя окончательно, Бомгю вдруг понимает одну вещь. Неожиданно к нему приходит мысль о том, что он может поспорить с демоном, чтобы попытаться выведать его имя. Да! Он может заключить пари! Когда-то давно, ещё при жизни, он слышал, что нечисть очень любит заключать сделки, а потому это — шанс, самый настоящий шанс, что становится маленьким лучиком света в этой поглотившей его тьме.       Всё ещё до конца не понимая, зачем ему это нужно, он в этот же день рассказывает демону о своём предложении.  — Сыграем в шахматы, — проговаривает Бомгю, сидя в углу темницы и глядя исподлобья. — Выиграешь ты — загадывай всё, что пожелаешь, мне давно нечего терять, даже жизнь. Выиграю я — ты скажешь мне своё имя.  — Я не стану озвучивать своё желание, — предупреждает гость, медленно шагая к пленнику. — Пусть это останется тайной. — И снова зловеще улыбается.       Вот только демон не знает, что при жизни Бомгю был мастером спорта по игре в шахматы. Гю и сам это не помнит, но уверенность в нём присутствует, отступать он не собирается, а потому в тот же миг в помещении появляется небольшой столик, на котором стоит шахматная доска с изумрудными фигурами.       Игра выходит напряжённой. Бомгю старается максимально сконцентрироваться, и у него это получается, хоть и не без потерь. Практически отчаявшись к концу игры, он уже не надеется на выигрыш, но чудом замечает небольшой промах демона, а потому делает верный ход конём и, тем самым, приводит себя к выигрышу!  — Да! Да! — ликует он и теперь сам как-то жутко и зловеще хохочет, пока гость рассматривает его с какой-то… грустью? — Да! Я знал, знал, что у меня есть шанс! Надо же, ты не хитрил! Так и знай, я ненавижу тебя за всё, что ты ежедневно со мной делаешь, но искренне уважаю за честную игру.  — Натура у меня такая, — говорит демон, а потом вытаскивает из своего кармана небольшой, стеклянный, зелёный флакон, а оттуда — перьевую ручку, перепачканную в чернилах. Вытирает кончик о свой неизменный полушубок, а потом протягивает ручку Бомгю. — Держи. На память обо мне. К тому же, сегодня очень важный день.  — Что это? — Гю с недоумением рассматривает подарок и ничего не понимает. — На память? О чём ты? И что это за ручка?  — Я подписал ей контракт когда-то, но пусть будет у тебя.  — Хм… Ладно. Что ж, пора платить по счетам. Скажи мне своё имя наконец. — Бомгю впервые за долгое время доволен собой.  — Ёнджун, — тише обычного проговаривает гость, а глаза его перестают пылать и становятся бледными, как паковый лёд. — Меня зовут Чхве Ёнджун.       И в тот же миг Бомгю подхватывает сильный ветер, который отрывает его от пола, а потом распахивает тяжёлую дверь, чтобы навсегда унести из этой темницы, закрутив в своём вихре. Но тот… Тот истошно кричит, потому что в эту же секунду понимает и вспоминает всё, что долгое время таилось под семью замками его сознания. Он обеими руками хватается за дверной косяк, чтобы задержаться здесь ещё недолго, потому что узнаёт этого демона…       Он тот, кто пел ему песни и хронически скучал, даже находясь рядом. Он тот, кто нежно его целовал, приносил букеты полевых цветов, а потом брал крепко за руку и вёл гулять по вечерним улицам их небольшого городка. Он тот, кто любил его… Бесконечно, по-настоящему… Он — Чхве Ёнджун. Чхве Ёнджун, что был для него когда-то смыслом всей жизни…  — Нет… Нет… Нет! — кричит Бомгю, пока его слёзы уносит бушующий ветер. — Нет, Ёнджун, нет! Что с нами стало?! Пожалуйста… Почему? Почему ты такой? Мы умерли, да? Мы оба умерли? Куда меня несёт, Ёнджун? Помоги мне! Пожалуйста, помоги мне!       Но демон не делает ничего, что могло бы хоть немного задержать Бомгю в темнице… Он стоит, вжавшись в стену, и тоже плачет; размазывает по щекам солёную влагу, трясётся от душащей боли и безысходности, которую так долго ощущал здесь его любимый человек.  — Ёнджун! Пожалуйста! — У Бомгю практически не остаётся сил держаться, он шмыгает носом, ничего толком не видит из-за слёз, но пытается задержаться здесь ещё хотя бы на пару секунд… — Скажи, скажи же что-нибудь?  — Это не имеет никакого смысла, родной, — шепчет Ёнджун, в последний раз глядя на своего любимого человека. — Ты ничего не вспомнишь, ты ничего там не вспомнишь…       И Бомгю уносит резким порывом ветра. Он крутится в этом вихре, поднимаясь вверх по длинной винтовой лестнице изумрудного цвета, он почти задыхается от слёз, эмоций и режущей боли в груди, а потом…  — Врача! Срочно позовите врача!!! Пожалуйста!!!

***

      Ёнджун, упав на грязную, холодную землю, обхватывает свои колени руками, сворачивается практически в клубок, и молча пялится в стену, не переставая плакать. Он — демон. Он самый настоящий демон в преисподней, но это место отличается от ада, что находится ещё дальше. Темница, в которой Бомгю был всё это время — что-то вроде коридора между мирами. Он не попал ни в рай, ни в ад, а застрял здесь наедине с Ёнджуном, который несколько месяцев назад подписал контракт.       Ещё недавно нынешний демон и подумать не мог, что всё так обернётся. Ещё недавно он каждое утро просыпался с улыбкой на лице, умывался, завтракал, а потом ехал к своему парню, чтобы провести с ним весь выходной день. Ещё недавно они были по-настоящему счастливыми, но потом, в тот самый злосчастный день, когда у Бомгю должны были состояться соревнования по шахматам — всё изменилось. Ёнджун страшно перед ним виноват. Да, красота Бомгю — что-то абсолютно совершенное, что-то неземное, но… Нельзя было отвлекаться на него и терять бдительность. Нельзя было так халатно относиться к дороге.       Они попали в ужасную аварию. Ёнджун вёз своего любимого человека на соревнования, и тот щебетал что-то о предстоящем вечере, который они проведут вместе, потому Джун отвлёкся, а потом… Не справился с управлением. Пострадали оба: травмы, несовместимые с жизнью. И пока скорая ехала на место происшествия, с Ёнджуном произошло невероятное… Попав на тот свет, он встретил настоящего демона, что ухмылялся и выглядел очень довольным — те всегда радуются новичкам. Демон представился Субином и сказал, что новенький непременно попадёт в ад, ведь из-за своей безответственности подвёрг риску жизнь другого человека. А потом предложил заключить контракт.       Конечно, Ёнджун хотел отказаться, ведь понимал, что заключать сделки с представителями потустороннего мира — такое себе мероприятие, однако совсем скоро он поменял своё решение.       Субин объяснил ему, что Бомгю умрёт, если виновник аварии откажется подписывать контракт. Их разговор длился каких-то несколько несчастных минут, и Ёнджуну пришлось принимать решение. Либо он подписывает контракт, гибнет, отдаёт жизнь Бомгю, а потом сам курирует его в той темнице с изумрудной дверью, пока в реальном мире Гю находится в коме. Либо отказывается, выживает, но Бомгю умирает и оставляет после себя лишь тонну горьких сожалений и сжирающее чувство вины. У Ёнджуна был шанс спастись, убив своим выбором любимого человека. Ёнджун выбрал собственную смерть.       Его не стало несколько месяцев назад. Бомгю действительно впал в кому и по сей день лежит в клинике, а Ёнджун… Он перевоплотился в демона, у которого было несколько вариантов исхода.       Первый: Джун регулярно приходит в темницу и всячески измывается над Бомгю — не зря ведь сделка была заключена с настоящим дьяволом. Делается это для того, чтобы у пленника был шанс вспомнить — именно потому Ёнджун приказывал ему скучать и думать о нём, ведь, попав в это подземелье, Гю потерял память. И в день, когда пленник догадается, сам придёт к тому, что может узнать его имя — он всё вспомнит, после чего сразу же отправится обратно на Землю, чтобы дожить положенные годы. Именно этого хотел Ёнджун.       Второй: Джун регулярно приходит в темницу к пленнику, но тот не вспоминает его… Постепенно Бомгю угасает, теряет связь со своей земной оболочкой и погибает. Разумеется, Ёнджун страшно не хотел для него такой участи.       Сознание новоиспечённого демона стало меняться. Он помнил всё о пленнике, хоть и не мог говорить с ним на эту тему, но постепенно стал жестоким, резким, психованным, однако в глубине души хранил человечность и самое главное — любовь. Изменения в худшую сторону — не его личная вина — такова сущность того, кем он стал, подписав контракт перьевой ручкой из изумрудного флакона. Цвет этот окружал Бомгю тоже неспроста… Это был его любимый цвет при жизни, а потому потусторонний мир поместил его именно в такие условия, дав шанс вспомнить Ёнджуна или же придумать, каким образом можно выведать его имя. Тот чувствовал это на подсознательном уровне, а потому постоянно задавал один и тот же вопрос.       Джун не стал великим и ужасным, хоть и причинял ежедневную боль — таковы условия контракта. Он старался всячески помочь: однажды принёс Бомгю шкатулку с нитками и иголкой, чтобы тот мог заштопать свою одежду; а ещё в один из дней отправил ему по ветру строки из песни, которую они оба любили при жизни… Именно она помогала Бомгю в самые трудные времена в темнице.       Подписав контракт, Ёнджун получил амулет, который обязан был носить, не снимая. С помощью этого украшения его руки превращались в змей… И сделано это было для того, чтобы причинять Гю боль, но, вместе с тем, не отбирать у него возможность вспомнить об их привязанности на Земле. Бомгю панически боялся змей, а Ёнджун однажды спас его, когда прогуливался в парке… Именно так они и познакомились. Бомгю просто застыл, увидев гадюку, а Ёнджун, заметив испуганного незнакомца, подбежал, закинул его на плечо и спешно унёс его из этого места. Они часто вспоминали этот случай, а Бомгю даже называл Джуна в шутку изумрудным змеем, который его похитил. На том в день знакомства была зелёного цвета толстовка, а прозвище «змей» прицепилось из-за того, что та гадюка сама испугалась и резво уползла в кусты — Бомгю лично это видел, потому принял спасителя за эдакого короля рептилий, которого все страшатся. И какая ирония, что то, что не причинило боль Гю при жизни, но познакомило их — стало самым страшным испытанием там, в преисподней…       Ёнджуна больше нет. Вернее, его нет на Земле, а здесь, в преисподней, ему уготовлено долгое и мучительное существование, наполненное терзаниями: физическими и духовными. И он искренне считает, что заслужил всё, что с ним происходит. Пусть он любил Бомгю, пусть даже после смерти помогал ему, хоть и делал больно, пусть он сохранил ему жизнь своим выбором… Ничто для него самого никогда не станет оправданием той автокатастрофе, что унесла, увы, его же жизнь…

***

 — Я скажу сейчас кое-что, и ты, наверное, будешь обижаться на меня, Гю… — ковырнув носком ботинка сырую землю, проговаривает Тэхён — лучший друг Бомгю и Ёнджуна. — Понимаю, что тебе больно, но я уверен: он за тебя спокоен, — кивнув в сторону памятника с фотографией самой большой, настоящей, единственной любви выжившего Гю.       Промозглый осенний ветер обжигает носы, размазывает слёзы на щеках Бомгю, и шумит в ушах. Они с Тэхёном пришли на кладбище, чтобы навестить Ёнджуна, что покоится здесь несколько месяцев… Он скончался на месте аварии, в которую они попали, когда ехали на это, будь оно не ладно, соревнование по шахматам. Он ушёл навсегда из жизни Гю, который ещё долго лежал в коме, а очнулся лишь в день своего рождения — в тот самый очень важный день, когда ему исполнилось двадцать восемь.       Мама его, что сидела рядом, закричала громко, заметив изменения на мониторе, и позвала врачей, которые подтвердили её догадки и надежды — парень приходит в себя. Выйдя из комы, Бомгю постепенно восстановил в своей голове картинку случившегося: вспомнил Ёнджуна, вспомнил аварию и страх, а ещё заметил нечто странное на своей руке. Этого раньше не было. Он увидел небольшую вмятину на ладони: тонкую, но длинную, и долго думал над тем, откуда она могла появиться, и почему не проходит, ведь все остальные раны зажили. А потом заметил на своей тумбочке перьевую ручку, что очень напоминала своим размером этот след на ладони, ставший в последствии шрамом.       Он не знает, откуда взялась эта перьевая ручка, но мама рассказала, что она просто оказалась в его руке накануне выхода из комы. Никто из близких не приносил этот предмет в больницу, но все посчитали ручку неким талисманом, что помог ему прийти в себя. Бомгю тоже решил придерживаться этого мнения.       А потом его ждали долгие месяцы реабилитации… Физической и моральной. Он не мог смириться с тем, что Ёнджуна больше нет, не хотел в это верить, умолял привезти его, позвонить ему, сходил с ума, рыдал сутки напролёт до боли в глазах… Но потом, когда выписался, сам отправился на кладбище, где просидел до позднего вечера, не веря, что происходящее — суровая реальность, а не какой-то страшный сон…       Ёнджун был для него всем. Он был лучшей песней, он был тем, по которому Гю хронически скучал, даже находясь рядом, он был его лучшим другом и любовником, он был самым понимающим и верным человеком, из всех, кого Бомгю знал когда-либо… И эта потеря никогда не забудется. Эта потеря навсегда останется открытой раной, свежим рубцом на сердце, на его одиноком, холодном сердце, в котором больше нет места ни для кого иного…  — Я бы гораздо больше хотел, чтобы спокоен был он не за меня, а за себя. Чтобы ему было там хорошо, чтобы никто не обижал, чтобы не было никаких страданий, — бормочет в ответ другу Бомгю, шмыгая забитым от слёз носом. — Я не могу быть в этом уверен, Тэхён…  — Никто не может, — кивает тот, — может, там всё совсем не так, как мы себе представляем. Не узнаем никогда, пока сами там не окажемся, но… Знаешь, он любил тебя. И ты! Ты тоже безумно его любил, да и любишь, а это, как ни крути, большое счастье. Горе, утрата, боль — всё это живёт в тебе сейчас, но раньше, когда вы были вместе — всё было хорошо, а потому ты должен поблагодарить вселенную за это и попросить у неё спокойствия для него там. Не каждый встречает такую любовь, Бомгю… Не каждый умеет так любить.       И Гю с ним соглашается. У их истории трагичный финал, но всё, что они пережили, всё, что они чувствовали — настоящий подарок небес. Многие люди мечтают встретить своего человека; мечтают о такой любви, искренности, верности, преданности, да вот только даётся она далеко не всем.  — Я никогда тебя не забуду, — одними губами шепчет Бомгю, подойдя поближе и оглаживая каменную плиту с изображением любимого. — Я никогда тебя не забуду, мой прекрасный, самый лучший, изумрудный змей…