Четверостишья

Ветер густеет, они на прогулке Словно так было наверно всегда. И Маринетт его держит за ру́ки, Будто вернувшись в былые года. Так беззаботна ясна и прекрасна Что он невольно теплеть начинает Вдруг она молвит: «Признаться, согласна Тоже сюда перебраться мечтаю." — Шутишь? — Нет, вовсе, — трясет головою, — Ты так свободен здесь. Полон идей. Но он молчит. Не сказать ведь, что воля, Жизнь и свобода пришли только с ней. Остановился. Подумал. И снова. Верно — она принесла ему дом. Он не позволит случиться такому, Чтоб и её сердце полнилось льдом. — Лучше не стоит, — за тем произносит, Гаснет в глазах её трепетный блеск. Но он не смотрит, лишь думая: Вовсе Ей и не нужно всех тех его бед. — То есть не хочешь, чтоб я здесь была? — Нет, Маринетт, оставайся в Париже, Там же твой дом. И друзья, и семья. А у меня тут уже не попишешь. И он опомнился: столько печали Он увидал на лице её милом. Он объясниться старался начать был Но она жестом его перебила. — Ладно, — нахмурилась. — Воля твоя, верно, ошиблась, что ты будешь счастлив. Он промолчал, не пойми чего для. Взгляд её стал колкий и безучастный. День вышел хмурый, безмолвности полный Сотканный на торопливый манер. Мысли затихли и музыка смолкла Только когда за ней хлопнула дверь. Хмель красит вечер, и дым сигаретный Флёром спокойствия кутает нервы. Вторя, что то было лишь помутненье, Он понимает, что сделал всё верно. Он не сумел бы забрать то святое Что принесла в его дом Маринетт То, что он сам уже предал покою: Глупость наивную их юных лет.