В сторону от
10 мая 2022 г., 23:03
Возможно, всё-таки не следует сутками напролёт спать в вагоне поезда, едущего чёрт знает куда.
Когда Иванов разлепил мутные спросонья глаза, несоответствие между купе, где он проснулся, и тем, где он засыпал, было уже очевидным. Пару минут он осознавал эту нестыковку, затем махнул рукой и вперил взгляд во дно свисавшей над головой верхней полки.
Купе незнакомое, пейзажи за окном – странноватые, но одежда и все личные вещи остались при нём. Доисторический кирпич мобильного телефона с просто исполинской батареей — приёма не было, но роуминга в поезде Иванов и не ждал. Да и вообще не ждал от своего сотового провайдера ничего особенно хорошего.
Лежать и смотреть вертикально вверх можно было сколь угодно долго, но его прервали вошедшие в поезд таможенники – в какой-то серой, слегка напоминавшей нацистскую форме с шевронами «Zoll».
Они залезли бедолаге «в карманы и даже под пальто», то есть планомерно и педантично обыскали личные вещи. Документов, что удивительно, не потребовали – только билет, который, кстати, тоже стал выглядеть несколько необычно.
Подождав, пока за ними закроется дверь тамбура, Иванов отряхнул с клешёных брюк предполагаемую пылинку и, стараясь не разбудить соседей, утёк в коридор.
– Подскажите, пожалуйста, какую границу мы только что проехали? – обратился он к случившейся рядом проводнице.
– ГДР, – чуть недоумённо пожала плечами женщина.
– ГДР? – безо всякого выражения переспросил Иванов.
– Да, ГДР, – в тон ему отвечала она.
– А посмотреть можно?
– Смотри, если хочешь. Только из поезда – ни ногой, а то ищи потом тебя. Знаем мы вас, пионеров!
– Да я и не собирался...
Иванов утолил своё любопытство на ближайшей станции. Пристроившись в тамбуре, он внимательно разглядывал снующих по вокзалу людей – и особенно то, во что они одеты.
Сделав какие-то одному ему понятные выводы, он преодолел оцепенение и направился туда, где (по заверениям проводницы) находился вагон-ресторан. Там принимали рубли.
Соседом по столику оказался немец лет сорока – некто Клаус Велленройтер. Клаус ехал на симпозиум по кибернетике с докладом о вопросах применения цепей Маркова в системах автоматизации массового обслуживания. Как бы там ни было, по-английски он говорил не в пример лучше своих соотечественников.
– Как вы думаете, откуда я еду и куда? – полюбопытствовал Иванов.
– Я думаю, что вы имели быть взятым в поездку одним из ваших старших. А сейчас возвращаетесь домой в одиночестве, так как их дела неожиданным образом затянулись.
– Как вы сделали этот вывод?
– Глядя на ваш возраст, – улыбнулся тут.
Иванову это мало что говорило. Честно сказать, в любой период своей жизни он выглядел примерно одинаково.
В остальном же Иванов остался доволен собеседником. А собеседник остался доволен им. Непринуждённость разговора наводила на мысль, что немец вряд ли чего-то действительно опасался.
***
Вернувшись в купе, путешественник без сил упал на нижнюю полку и сызнова уставился вертикально вверх. Посреди ночи его настиг вопрос: – Не спишь? – Нет. – Давай знакомиться! Иванов скосил взгляд на полку напротив, где устроился белокурый парнишка лет пятнадцати-семнадцати. – Сергей. – Иванов. – Сыроежкин. – Электроник? Белокурый потупился. Стало быть – дразнят. – А зря. Электроник – это звучит гордо, – постановил Иванов и весомо замолчал. Электроник постучал костяшками пальцев в раму верхней полки. – Шурик! Оттуда поднял голову заспанный парень в очках, похожий сейчас на взъерошенного совёнка. – Уйди, изверг! Спать хочу! Тут его взгляд сфокусировался на Иванове. – Александр, – представился он, близоруко протирая глаза. – Иванов, – упорствовал Иванов. – Спать давайте. – Давайте, – согласился Шурик и «выключился». Электроник ещё долго сопел и ворочался на жёстком лежбище, но в конце-концов «отключился» и он. А Иванов так и лежал с открытыми глазами, прокручивая в голове услышанное и увиденное. Сумрачный пейзаж за окном медленно расцвечивался алым. А потом принесли чай.***
Автовокзал встретил их чистотой и гладкокрашеными боками автобусов. В городе – какой бы город это ни был – начисто отсутствовали рекламные щиты. Меж тем, Иванов был более чем уверен, что они отъехали достаточно далеко от западной границы. В толчее нетрудно было затеряться, но Иванов предпочёл идти туда же, куда все – к точке сбора. Он вовремя приметил в толпе своих вчерашних знакомых и сейчас старался не отставать от пружинистого шага Электроника. Их группой руководила молодая вожатая, хорошо заметная издалека благодаря пренелепейшей белой панамке. Иванов внутренне изготовился встать в шеренгу, но построения так и не последовало. Вместо этого их «загрузили» в салон, и автобус тронулся. На лобовом стекле красовалась табличка с номером «1». Автобусная колонна растянулась далеко позади. Иванов отошёл от окна в поисках свободного места. – Здесь свободно? – наобум спросил он, подойдя к ближайшей паре кресел в хвосте автобуса. – Занято! – буркнул кто-то весьма недовольный. Иванов пожал плечами и вернулся к окну, облокотившись о раму и рассеянно глядя на удаляющиеся пригородные пейзажи. – Ладно, садись. Свободно! – милостиво разрешил давешний кто-то. Он вновь пожал плечами и, стараясь не ушибиться о подлокотник, продрался к сиденью у окна. Примостившись и оправив брюки (чтоб не тянулись в коленях), кивнул своему попутчику. Точнее, попутчице. Возможно, всё-таки не следует засыпать на плече у неизвестно кого. Тем более в автобусе, идущем неизвестно куда. Но его попутчицу это не смущало. Просто на одном из поворотов дороги она вздохнула, смежив веки, склонила хорошенькую головку ему на плечо – и уснула. Так, словно они знали друг друга всю жизнь. Рассудок Иванова оставался в том состоянии тревожной готовности, когда глубже становится дыхание, ускоряется реакция, а все резервы тела брошены на ясность и остроту восприятия. Но тяжесть бессонной ночи давала о себе знать, и скоро очертания предметов начали расплываться, утопая в подкравшемся из края глаз вязком тумане. Чудом сохраняя остатки сознания, Иванов отмечал, как автобус останавливался посреди дороги; как его пассажиры высыпали наружу, вожатые всё выкликали какого-то Семёна... Потом всё смешалось, а дальше он помнил шум дождя – и запах её волос.***
Любая история с чего-то да начинается. Этой истории не повезло – она началась в дюжине разных мест и вдобавок в разное время, породив множество связанных меж собой, но отнюдь не последовательных событий. Начало таких историй – понятие относительное.***
Разбудило Иванова ясное, бритвенно-острое ощущение чего-то неладного. Не открывая глаз, он прислушался к окружающим звукам и понял, что показалось ему странным: пропал вой и гул двигателя, до этого не покидавший его даже во сне. Похоже, Иванов достиг конечной точки своего короткого путешествия, что бы это ни означало. Водителя видно не было, поэтому невольный путешественник дернулся как подпружиненный и начал бегло себя осматривать: закатал оба рукава, расстегнул на груди рубашку, аккуратно ощупал затылок. Не заметив явных повреждений, он направился в переднюю часть салона, чтобы поглядеться в зеркало заднего вида. Увиденное, как ни странно, его успокоило. Рассмотрев и ощупав одежду, Иванов принялся за висевшую на плече сумку. Порывшись в её объёмистых недрах, Иванов обнаружил две смены белья, стопку перетянутых линялым шпагатом носков, и наконец, алюминиевую коробку. Внутри оказались какие-то листы, банкноты и полупустая, артистически покусанная шариковая ручка. Но вот его взгляд выхватил напечатанную на плотной бумаге цветную брошюрку, отдалённо смахивающую на открытку. Путёвка. Тут Иванов совершил поступок необъяснимый и на первый взгляд совершенно нелогичный. Взяв из коробки ручку, он поставил в нижней части листа, в пустой графе «председатель профкома», свой корявый и неопрятный на вид росчерк. Почерк Иванова – тема, достойная, пожалуй, отдельной истории. Внешне он напоминал одновременно иврит, арабскую вязь, древнеславянскую скоропись и алфавит племени Майа. Вероятно, письменность орков – воинственного дикого народца, придуманного английским профессором Толкиеном – выглядела именно так. Буквы были наклонены не вправо, даже не влево, а как придётся; печатные чередовались с прописными, причём чередование их подчинялось некоей известной разве что самому Иванову закономерности. Хуже того, все гласные и почти половина согласных в его исполнении были настолько похожи друг на друга, что непонятно было, где «а», где «о», и чем все они отличаются от «е». А потому неудивительно, что закорючка, поставленная им в конце листа, не только не имела ничего общего с его обычной росписью, но и вообще ни на что была не похожа. Совершив своё тёмное и в высшей степени неприглядное дело, Иванов выбрал место, не слишком нагретое солнечными лучами, и растянулся в кресле. На его лице читалась напряжённая работа мысли.***
Военторговские туфли с нарощенным каблуком пронзительно скрипнули, когда их владелец спрыгнул с нижней ступеньки и зашагал прочь от автобуса: вдаль от гостеприимно распахнутых ворот, вдаль по прямому серому шоссе в цветистом разнотравье. Он легко переносил жару. Полуденный зной не сушил горло, не сдавливал виски. Привычные к долгим переходам ноги отмеряли километр за километром. А вокруг – вокруг была природа. И природа эта несла на себе отпечаток человеческого труда. Приближался населённый пункт: посёлок или даже город. Но до города Иванов не добрался.***
– По-твоему, я не сказал всей правды? – Ты обещал, что я вернусь обратно. – А разве ты не вернулся? – Поначалу я тоже так думал. Потом стали всплывать... подробности. Жизни, окружения. Телефон, не поддерживающий местный стандарт связи. Карта, границы страны на ней. Радио. Телевидение. Я попал... куда-то не туда. – Но так даже лучше? – Не лучше. Нельзя спокойно жить, сомневаясь в реальности каждого прожитого дня. – Странно, что не сомневался в ней раньше. – Сомневался. Но я хочу прожить ту жизнь, которая мне досталась. Где всё соответствует моим воспоминаниям. – Место, куда ты пытался вернуться... Дело в том, что путь к выздоровлению едва ли короче, чем путь к болезни. А человек не живёт так долго. – Я постараюсь сократить этот путь.***
Остановившись у края дороги, Иванов развернулся на девяносто градусов, вперив взгляд в густые заросли. – Ты кто? Не подходи! – панически вскрикнул кто-то из недр большого, колючего куста. – Я – лесник, «друг травки и сов, романтик валежника, сторож кустов, солнца пахан и братан Заратустры, шурин тайги там, где зайчики шустры!» Пришёл выгнать тебя из лесу, – на-гора выдал Иванов. – А ты, случаем, не тот Семён, которого вчера ночью искали? Наверняка и сейчас ищут. В ответ человек-из-куста поглубже забился в своё укрытие. – Не хочешь возвращаться? – догадался Иванов. – Что ж, я тебя не виню. В лагерях всегда бывали беглецы, как в армии самострельщики. Это просто особенность психофизической конституции отдельных индивидов. – Отсюда не сбежать, – еле слышно возразил Семён. – Да ты почти пришёл. До города всего ничего: часа за два дойдём... И они пошли. Удивительно, но так всё и было. Когда Семён начал спотыкаться, Иванов поволок его дальше, перехватив сбоку за ремень. А на окраине города их встретил дождь.***
Света нет. Сплошной поток с карниза: как водопад, или может быть, открытый в кухне кран. Слюдяные треугольники там, где вода срывалась с острого выступа крыши – свеса холодной, каменной остановки. В лужах отражалось лето. Отражалось небо. – Я не видел этого раньше, – прохрипел Семён. – Я – видел только это. «Меня ждёт на улице дождь». – Это началось не сегодня. – Дождь? – Нет. Лето. – Билли Пилигрима отключило от времени. Он никогда не знает, какую страницу своей жизни ему предстоит открыть следующей, и поэтому вынужден быть готов ко всему. Но кажется, будто он не только не унывает, но и находит массу преимуществ в своём положении. Да и может ли уныние, это свойство пресыщенных... Иванов перевёл дух. – А ведь только и требовалось, что представить Сизифа счастливым. А что? Он трудоустроен; смерть от голода и жажды ему не грозит (не угрожает и смерть от скуки); у него в достатке времени для сколь угодно громадной душевной работы – знай себе закатывай камень в гору. Это он, ответ Камю бессмысленной жестокости богов или природы: последний, смертельный удар по их могуществу. Что есть победа над абсурдом, как не способность человека извлечь радость из того, что иначе могло бы стать его наказанием? – Я сделаю вид, что ничего не слышал, – отмахнулся Семён. – Вы и так всегда гасили этот свет. В запросе отказано.***
Яффе был добрым человеком. Был руль, оплетённый изолентой, и пачка сигарет в бардачке. Был дождь за окнами и пустой салон – не считая двух заплутавших пионеров, ехавших до вокзала. И был человек, не задавивший за свою жизнь ни зайца, ни ежа, ни даже гадюку. Яффе был добрым человеком – не оттого, что у него не было причин быть злым.***
– Присядем. «На дорожку», как говорится. Путь до платформы «Летняя» мало запомнился Иванову. Единственным событием, случившимся ближе к середине пути, был автомобиль Москвич, не вписавшийся в поворот и выехавший на обочину, повалив столбики ограждения. Впрочем, Яффе вёз детей, а потому вёл свой Икарус с преувеличенной осторожностью. Водитель Москвича, кажется, просто задремал за рулём. Всклокоченный и черноволосый, обросший чуть сильнее, чем было модно, он ошарашенным взглядом обводил лес, и дорогу, и место аварии. Иванов долго провожал удалявшуюся фигуру взглядом. Вокзал, куда они приехали, был небольшим, путей – всего два. Вспомнив о чём-то, Семён принялся рыться в карманах. – Лучше я. Походкой клёшеносца Иванов направился к кассе, осторожно поскрёбся в окошко и обилетился. – Как ты узнал, докуда мне? – А здесь в город одна дорога. Да и по тебе видно, так-то. Они действительно присели в ожидании электропоезда — на одну из тех простеньких дощатых скамеек, которые отчего-то очень удобны. Ветер гнал по перрону пыль, но сора видно не было. – Я точно вернусь обратно? – немного нервно переспросил Семён. – Смотря какое «обратно». – В наше время! – Тогда – да. Обещаю, что ты вернёшься в ваше время.***
Вдали нарастал, приближаясь, знакомый колёсный гул, когда Семён наконец спохватился: – У тебя же нет билета. – А зачем мне? – усмехнулся Иванов. – Я – и так дома.
