воспаленное сердце и акварельный март

когда эдди впервые приходит обдолбанным мама истерит до самого утра, угрожает вызвать полицию, говорит что-то вроде дребезжащего «как ты можешь так со мной поступать!» или отчаянно-плаксивого «скажи кто это сделал с тобой, милый, прошу!». эдди забивает, закрывается в комнате — защелки у него так и не появилось («у тебя что — есть какие-то секреты от меня!»), поэтому приходится придвинуть к двери комод. мама сначала надрывается желчью, потом бьется в рыданиях, потом — говорит, что он может выметаться из ее дома. шестнадцатилетие и трава, которую беверли взяла у отца между шкафом и книгами, развязывает руки. они курят одну самокрутку на двоих под школьной лестницей, стукаются коленками и хихикают. после уроков он наматывает кругов семь вокруг школы, чтобы коленки хоть чуть-чуть перестали трястись, и идет к ричи. ричи — маниакальная катастрофа-мечта, жертва пубертата и мигающая лампочка где-то в горле, подсвечивающая очковые линзы. обычно его можно было увидеть сбегающим с последнего или курящим в протекающей кабинке женского туалета в нерабочем конце школы — сейчас он в школу не ходит совсем и, кажется, подался в буддизм и комиксы про супергероев. у него во дворе одуванчики по колено и разросшиеся на весь задний двор кабачки. эдди неловко крутится у него под окном, потом выколупывает телефон из внутреннего кармана жилетки.

eddiyo Тозиер ты дома

urmomsfucker тут я залетай эдди делает еще один полукруг кроссовком по общипанному газону и пробирается через заднюю дверь. она всегда открыта, на ней наклейки: динозавры и ромашки. дом двухэтажный с очаровательными светлыми комнатами наверху. ричи с недавно живет в чем-то вроде подвала — он перетащил туда матрас, низенькие принцессины стульчики и все фигурки злодеев, обклеил стены гирляндами, звездами и плакатами с чем-то рокерским, и там стало почти уютно. дверь (люк) в него все равно жуткая и отъезжает сама — пол немного кривой. в комнате тепло, влажно и прокуренно, и ноги ричи в разных носках торчат из-под кровати. — ты наконец-то решил вытереть пыль? — интересуется эдди. — я достаю гвоздь из пола, — говорят ноги. — плохая примета. а точно еще ричи подозрительно начал верить в приметы — «эдс, не наступай на порог, это огорчит духов!», «эдс, помоги передвинуть кровать, спать головой на запад нельзя» — и гороскопы — «эдс, по радио сказали, что у рыб сегодня неудачный день, давай скатаемся до речки завтра. или послезавтра, нужно же подстраховаться», «боже, эдс, ты должен быть добрее ко мне, мы ведь совместимы всего на шестьдесят семь процентов!» эдди садится на кровать. — что в школе? — спрашивают ноги. — бен нашел кусок червяка в овсянке. я всегда говорил, что столовская еда отврат. он молчит, отрывая заусенец до мяса. — беверли принесла траву. — пиздец, эдс! — ноги хохочут. — мамочка не заругает за такое? — иди нахуй. в школу придешь? завтра? — завтра среда. повисает тишина, только часы стучат где-то наверху. ричи ждет чего-то, потом вздыхает: — нельзя в среду начинать серьезные дела. — рич, школа — это не серьезное дело, это рутина. — я уже столько там не был, это большой шаг! эдди закатывает глаза. — и почему ты там давно не был? плохой месяц для рыб? ричи молчит, постукивает желтым носком с пикачу по половице. эдди вздыхает: — хуйней маешься, рич. ты же понимаешь, что это все бред. ричи наконец вылазит, демонстрирует загнутый ржавый гвоздь и улыбается куда-то в свитер. эдди почему-то замечает, что у него волосы уже доросли почти до плеч и могли бы собраться в хвост, и что пахнет он вишневым дымом и чем-то приторным конфетным, а еще — что он вообще-то соскучился по его кудрявому высокому силуэту, мающемуся по библиотеке и коридорам, и нытью «эдс, тебе реально нужна сраная литература? пойдем уже, у меня есть новый журнал про космос». ричи говорит, что еще чуть-чуть и поймет суть мира и галактики, а эдди думает, что еще чуть-чуть и он сойдет с ума от недосыпа, ред булла и сигарет на голодный желудок. ричи закидывается чем-то покрепче, прокрастинирует и не выходит из своей сжатой до комнатушки в подвале вселенной. — ты как родителям объяснять это будешь? мам, ты не понимаешь, звезды сказали, что вылететь из школы это к счастью? родители ричи вообще-то безразличные, оба одинаково высокие и тонкие — в этом ричи пошел в них обоих — и одинаково скептичные. гороскопы они бы точно не одобрили, возможно, даже забрали бы плойку и мобильник. они работают где-то в калифорнии, воспитывают сына деньгами и «доброе утро. удачного дня. спокойной ночи». соня говорит, что по таким родителям каторга плачет. ричи пожимает острыми журавлиными плечами. — эдс, ты становишься дотошным, как твоя мамка. ричи я теряю тебя ало земля вызывает ричи ричи предпочитает верить звездам — отсоси. они бездельничают, смеются, ричи гадает ему на таро, дарит какую-то побрякушку с острокрылой птицей: «это к удаче, эдс», показывает комиксы и вишневые запястья, шумит и шутит — эдди становится жарко и мокро где-то внутри, между ребрами. он поднимает руку — стряхнуть кудряшки со лба — и замечает, как горячая мокрота стекает у него по носу. он отворачивается, делая вид, что рассматривает плакат с голой девушкой из библии на потолке, смазывает ее о футболку, чтобы не расстраивать ричи. еще через неделю наступает дождливый март — акварельные закаты и влюбленности. ричи все еще игнорирует школу, а эдди делает дорожку на ободке унитаза чаще, чем ссорится с матерью и получает железной линейкой по запястьям от учителя. на унитазе — специально назло соне. она пришла бы в ужас. шестнадцатый март он встречает гниющими легкими и горящим дыханием бабл-гам. к ричи ходить все тяжелее — он заклеивает все окна газетами и красит лампочки в розовый: «эдс, зануда, ты не понимаешь, это вдохновляющая атмосфера». это все становится обыденностью, пластилиновой рутиной и чем-то хуже смерти — долгое и липкое ничего. чувство тошноты в горле, подранные легкие и кислотные мысли. эдди одалживает у беспокойной беверли консилер для видимой бодрости, получает расспросы, вроде «матерь божья, выглядишь, как смерть, ты точно в порядке?», растерянно улыбается, кивает невпопад и сматывается с последних. с ричи они почти не общаются — нет, эдди неизменно заносит ему конспекты после уроков, следит за тем, чтобы он впихнул в себя сухой завтрак и пару ранеток, но они все чаще просто молчат, переглядываются, ловят глюки вместе и слюняво лижутся после особо трогательных разговоров про захват планеты. в первый раз это произошло почти случайно — ричи чуть не навернулся с лестницы, когда пытался содрать липучего крокодила с потолока, эдди как-то под руку попался, они случайно оказались слишком близко, случайно столкнулись губами, случайно ввели это в каждодневность. потом в животе начинает что-то тянуть, трепещут крылышками светлячки, а дышать конфетным воздухом становится все тяжелей. эдди слишком редко бывает настолько трезвым, чтобы оценить масштаб катастрофы, а ричи слишком путается в своих кисельных мыслях и сознании-желе и вообще мало что понимает. эдди выходит из школы, шмыгает от куста до куста по пустому двору, чтобы не напороться на охранника или, еще хуже, бауэрса. когда возле ворот мелькает кудрявая черная макушка он уверен, что ему показалось — очередные глюки, ничего удивительного. потом кудрявая макушка вертится по сторонам, замирает, когда замечает эдди, и машет ему длинной угловатой конечностью. эдди шатается, как на ветру, мнется ровно секунду, потом срывается и бежит прямо к ней, молясь, чтобы его воспаленное сознание сжалилось и макушка все-таки оказалась не очередным бредом. — блять, эдс! — взволнованно шипит ричи, у него огромные совиные глазища, вампирская кожа и холодные руки — походу, эдди вцепился в них, чтобы уж точно убедиться в его матереальности. — наконец-то, я уже думал, что перепутал расписание, столько тебя ждать. — ты чего тут? ричи хмыкает. — ты так-то мне на мозги капаешь своей школой или уже передумал? — уроки закончились. — я знаю. я за тобой, — он улыбается и тупит глазки — сама скромность. эдди нервно перехватывает себя поперек живота, чтобы успокоить взбудораженных светлячков. — ты предупреждай в следующий раз, я думал это все — смерть пришла. ричи прокуренно смеется. — я так похож на смерть? — на предсмертный глюк — точно. ричи ведет его на возвышенность возле речки, туда, где недавно поставили радио-вышку. эдди косится на него — он весь такой бледный и сюрреалистичный и не вписывается в теплые улочки и покошенные домики. они валятся на колкую траву — она заползает под рубашку и шорты и щекочет бедра. ричи ерзает, шарится по карманам и закуривает свое вишневое что-то. эдди лежит с ним плечом к плечу, и сердце почему-то колотится, как будто он бежит марафон с солнцем и светом. — что-то случилось? ричи мотает головой по траве и дышит через раз. эдди считает его вдохи и выдохи — получается семь и восьмой прерывистый и особо кислотно-химический. закат загорается незаметно, вместе с фонарями где-то позади, в городе. здесь — среди тишины, неба и молчаливого безумия — мысли особо возвышенные, а сладко-кисло в животе смешивается в коктейль, отдающий железом по зубам. на радио-вышке что-то трескается, а внутри что-то стремительно идет по швам. — эдди, мне кажется, я умру. он вздрагивает и рассеянно поворачивается — ричи, оказывается, лежит на боку и смотрит куда-то в его скулу. — что? он потерянно пожимает плечами и не смотрит в глаза. эдди сглатывает. становится не по себе. — ты опять своей хуйни начитался? это все бред, херня, рич, ты… — ты мне нравишься. эдди пялится на него, а он и не отводит взгляд. он какой-то пространственный и абстрактно-безумный — зрачков почти не видно в сумерках и стрекочущей тишине. — а? нравлюсь? это все наркота, поплывшие фантазии и гороскопы, блять, ну конечно. бред и воспаление легких и, возможно, сердца. ричи сжимает губы в полоску — и эдди отчаянно хочет, чтобы это все было взаправду. — вроде того. воспаленное сердце, фантазии, обезумевшее от свободы нутро. — бля, эдс, так тупо. ты один меня терпишь. я же ебнутый. все так считают, да, думаешь, я не знаю, — он смеется, отворачивается к небу и выглядит так уязвимо, что воспаленное сердце тоскливо щемит. — ричи тозиер ебанулся настолько, что живет в подвале, сочиняет комиксы и верит в приметы. ричи тозиер фрик конченный и торчок, чуваки. так и есть. блять вот. я думал ты тоже. тоже с ними. даже лузеры меня кинули, это как лузерство в квадрате, эдс, — он грустно улыбается. — эдс, мне кажется я умру. я чувствую, что я умру. мне страшно спать, потому что я боюсь не проснуться. но когда я не сплю, все еще хуже — мне мерещится всякое знаешь. ко мне в подвал как-то залетел шарик. красный. откуда у меня в доме взяться шарику, эдс? я после этого окна все заклеил и совсем это… того. а сегодня еще… — он сглатывает. — я вышел из комнаты отлить, знаешь, а дверь как захлопнется. она захлопнулась, эдс, просто, блять… сама. ну, я испугался и убежал. боже. боже, эдс. эдс, я схожу с ума. его голос совсем срывается, и он весь сжимается, как будто уменьшается в размерах. эдди лежит молча, пялится в равнодушные звезды, просит: «помогите» — ему отвечают: «нам все равно». все равно. как звон каблучков по лестнице. ричи хлюпает рядом, дышит как-то через раз, и эдди сжимает его ладонь — он вздрагивает, и рука его холодная-холодная, с темнотой-пустотой под кожей и иглами между вен. — ты не умрешь, рич. ричи смотрит на него своей чернотой вместо глаз. — все пройдет, — у него голос весь дрожит, он сглатывает и выдыхает. — все пройдет, а мы останемся. он поворачивается лицом к лицу, сталкивается с ним носом, дышит в самые губы. воспаленное сердце, акварельный март, колючая проволока вместо артерий и влюбленность. ричи кивает. потом гоняет слюну вниз по горлу и притирается ближе, тело к телу. — эдс, знаешь… — и я тебя. эдди целует первым.