Paradise

И снизу лед, и сверху. Маюсь между. Пробить ли верх иль пробуравить низ? Владимир Семёнович Высоцкий

      Король Времени обессилел. Прошло совсем немного времени с тех пор, как Василиса исчезла в потоке своего времени, а ее основные дела свалили на его плечи. Юсупов во время своего визита подробно и вкратце смог передать все краски возмущения его жены на предложенную помощь в исправлении ее, как Драгоций думал, ошибки.       Удавка, стягивающая несколько часов назад шею Марка, покорно лежала на дубовом столе среди бардака из стопок документов, заметок, записей и черт знает чем ещё. Фэшиар откинулся в кресле, потирая переносицу. Бал посреди чумы его не сильно радовал, однако на этом настоял Нортон, что своей фонетикой сотряс пол Расколотого Замка в первый день происшествия. Проблемы сваливались одна за другой, и Фэшиара чертовски выбесила эта самовольность жены, особенно после того, как ее родственники вынесли ему все мозги. Огнева всегда была своенравна, как лихой жеребец, копыта в пол, и не шагу в сторону, стоять на своем до конца. Даже спустя столько лет.       Он чувствовал какое-то мрачное отторжение, после такого правления другое и не приходит. Он перестал беспокоиться о чем-то с былой страстью, перестал жалеть людей, собственный компас морали потерял всякие ориентиры и просто крутит по кругу свою стрелку. Ведь лучше неопределенность, чем уподобие во грех. Они — подчинённые, а он их правитель, и не о какой доброте тут не идёт и речи. Чернильные вороны опустились с гор на землю, чтобы мором уничтожить людей. Он правитель, но он не чтец ценностей, он не их защитник. В конце концов, у каждого должен быть выбор, так гласит закон Время. В отличие от Василисы, он перестал испытывать даже в какой-то мере ответственность. Огнева, несмотря на все свои изъяны, по-прежнему хлопотала над проблемой каждого, даже с началом всех этих трудностей ее морального здоровья, а он… Он просто Король. Без всяких великодуший и заботой о других. Огнева покрыта инеем благодати и какой-то светлой божественностью в глазах других. А он просто человек на периферии, на одном уровне с ней, но жесток и эгоистичен как другие. Ему это нравится, да и иного не дано.       Веревка лежала напротив него, как напоминание о том, какую ошибку он совершил. Отпустил свою Королеву, не замечал ее состояние, зарываясь все больше в государственные дела. И отдал на растерзание проклятому Ляхтичу, который посмел с первого раза заманить ее в ловушку. И не просто заманить. Заменить его, видеть ее слезы, боль, все эти нескончаемые отторжения своей болезни. Крики кошмаров из самого Ада. Он корил, безумно корил себя за то, что не был рядом, предпочел притвориться фыркающим треуглом, которому нет дела до других. Видимо, его образ переместился даже на свою собственную жену. Ведь Огнева уже не обычная женщина, не наивная девчонка, что когда-то сломя голову бросалась его спасать. Она расчетлива, она хладнокровна, она само воплощение величия. И само воплощение величайших мук за деяния. Ведь кто-то должен выполнять всю грязную работу, чтобы другие могли спокойно жить и спать по ночам. Любовь Огневой покрывает все его сущее, но в какой-то момент он предпочел просто обеспечить ей безопасность потому что через магистрали ее вен он ощущал что-то керамическое в ее коже. Хотя она не хуже его совершала самые страшные дела за спинами других. Они проворачивали такое, что простым людям и не снилось. Одного стеллажа запретных документов из их отдела библиотеки достаточно, чтобы не то, что восстание поднять, но и объявить их серийными убийцами. Корпорация «Аполлон» в главе с Флетчером тому подтверждение. Ведь никто не знает как после первых дел их тошнило, как им слышались крики первых виновных, как они запивали все эти ужасы дорогим вином, пытаясь забыться друг в друге. Никто ничего не знает. И не узнает. Он об этом позаботится. «Аполлон» задумывался изначально лишь организацией, чтобы объединить весь криминальный мир и разом накрыть его под крыло Повелителей. Убить муравейник одним ударом. Однако чем дальше дело шло, тем больше становилось понятно, что это невозможно. Мерзавцы жили по своим правилам, у каждого был свой авторитет и хозяин, и уж точно они не подчинялись кому-то ещё. А просочившиеся внезапно на тот момент на Эфлару остальские наемники вместе с видами наркотиков сделали ситуацию патовой, все грозилось рухнуть и увлечь всю планету в глубокий кризис. Вот тогда-то на помощь династия мафии Флетчеров. Пра-прадед ныне живущего Уильяма Флетчера увидел перспективу для себя в сотрудничестве с Повелителями. И не прогадал. Из простого мужчины оборванца с низов он превратил свою семью в одну из самых богатых и влиятельных всего одним договором. Он встал в главе «Апполона», что регулировала главные поставки наркотиков на планету и тем самым получил могущество на равные с самыми сильными правителями. С Золмеха ему поставлялись самые новейшие технологии, со стороны Королей — полная безопасность и гарантия вседозволенности в пределах разумности. Всего-то стоило иногда выполнять их приказы. Иногда в ущерб себе, но что такое малые задержки своих дел, когда на твоей стороне самые могущественные люди двух миров? Фэшиара и в этот раз использовал сотрудничество с их семьёй. Благодаря им, у Огневой теперь есть какая-то отсрочка от последствий договора. Но что было ещё хуже, так это то, что Фэшиар сам каждый божий день ощущал все положение дел. Он чувствовал боль своей жены, чувствовал как болезнь разъедает ее, как ей хочется кричать, царапаться, биться и сгореть заживо. Его боль была приглушенной, сжатой до размера сердцевины яблока, но это сполна хватило, чтобы удавить Маркуса так, чтобы он зачищал дыхательные пути после среди пыльных коридоров замка Драгоций постарался собраться, жмуриться от слишком въедливого света часодейных ламп, откладывает ручку, когда за дверью слышны возмущенные крики мисс Ранчевски: — Дорогая, но вам туда нельзя, Король занят государственными делами… Фраза покрывается инеем на секунду, когда кабинет всколышает стук от дубовой двери, который, казалось, сейчас и вовсе сводит дверь с петель. Женщина, заплаканная, истерзанная своими мучениями, появляется на пороге, шлейф от ее платья скользит сквозь световые искры, переливаясь, и Фэшиар видит в этом что-то затаенное, лирическое. — Мне все равно, чем занимаются эти паскуды! — с потертыми искривлённым губами, она в следующую секунду фурией достигает стола Короля. Фэшиар смотрит на нее священником в церкви, поведай, дитя мое, что тебя тревожит. — Я никогда не прощу тебя или вашу семью! Драгоций обречённо вздыхает, взглядом проходясь по нарушительнице его спокойствия, ничуть не сердясь и даже не пытаясь жёстко ответить. Потому что на это у нее, бедной и несчастной матери, есть свое право, и даже он, Властитель, тут бессилен. Разве можно что-то сделать, смотря на эти жестокие красные от слез зелёные глаза, которые с готовностью могут пустить его кровь? Разве можно что-то ляпнуть в эти жилистые, лохматые и неухоженные волосы? Разве можно что-то сказать той, что убита горем? — Слышите?! Ни тебя, ни твою голодранку, ни Ричарда, чтоб вас черти побрали! Как вы могли позволить такому случиться?! Как вы могли, я тебя спрашиваю! Отвечай! В проёме тяжёлых дубовых косяков застыло лицо королевской гувернантки Элизабет Ранчевски. Ее старческое лицо выражало лишь скорбь и затаенную печаль, глядя на женщину в черном платье, которая, казалось, готова была погрузить весь мир в хаос. Драгоций сводит брови, но не зло или вредно, скорее как всепрощающий знак свыше. У любого есть право зашивать свое несчастье через применение боли другим. — Прошу тебя, Эвелина, успокойся, ради всего святого… — Как ты смеешь?! Как вы все смеете смотреть своими бесстыжими глазами прямо на меня?! Как смеешь ты, Король, смотреть на меня?! Я проклинаю тот день, когда связалась с вашей семейкой! Проклинаю вас всех! Проклинаю! — истерика Эвелины неутихала, становилась злым ветром, вот-вот готовым разразиться в шторм. И Драгоций думает, на одну всего лишь секунду перед тем, как из глаз Росс пошли жгучие горькие слезы, что в этом мире есть что-то посильнее его. Обречённая мать, что потеряла свое дитя. — Руциус, мой бедный мальчик… Зачем, зачем я согласилась на твои просьбы… Почему отпустила тебя в эту дрянную школу… За что… За что?! Драгоций проводит параллели, потому что знает, какого это, терять своего ребенка. Это терять часть себя, частичку своей души, то, что даёт тебе силы вставать по утрам и засыпать по ночам. Это нескончаемые дни в ожидании чуда и битьё об асфальт реальности каждый раз, когда ты заглядываешь на могилу. Это погружение в свою собственную смерть на одну четвертую и в бесконечность на одну пятую. — Дорогая, ты должна успокоиться… — За ее спиной возникает Элизабет, она касается едва ее локтя, когда женщина выхватывает свое предплечье вместе с дорогой черной льняной тканью платья. Эвелина брезгливо отскакивает от нее разъяренной собакой и гавкает ещё сильнее, надрывнее, защищая не то себя, не то последнее что у нее осталось. — Не трогай меня, старуха. Ты прислуживаешь им, а значит такая же мерзкая сволочь как они! Не пытайся меня обмануть! — Эвелина! — голос Фэшиара покрывается коркой льда с металлическими стержнями. В его глазах зарождались зачатки злости, сродни той, что предназначалась Ляхтичу. Как и раньше говорилось, он не всепрощающей божество. Он — Король, а она — его подданная, и никаких исключений тут нет. — Я прекрасно понимаю вас, мы все скорбим по вашему сыну. Я могу стерпеть ваши оскорбления из-за некогда связывающих нас родственных уз. Однако не смейте оскорблять наших слуг, тем более в этом доме и тем более в моем присутствии. Я обещаю вам, что мы приложим все силы, чтобы вытащить и вернуть вам сына. — Что толку от твоих обещаний, если Астрагор внезапно что-то захочет сделать с Руциусом? Что толку от ваших соболезнований, если вы и бровью не ведёте и продолжаете готовиться к Дню Равноденствия как ни в чём не бывало?! Никто не знает об случившемся, никто не говорит о том, что Дух вырвался на свободу. А вы возитесь со своей Королевой, хотя главный корень всех проблем она и только она! — Откуда вы… — Даже у вашего замка есть уши, и не надейтесь, что они так далеко от вас! Я знаю обо всем, и поверьте, я добьюсь, чтобы вся общественность говорила об этом! Об пропаже моего сына будет говорить весь мир и…! — Об пропаже вашего сына никому не будет известно. Как и о том, что произошло в этих стенах, — с нажимом перебил ее Драгоций, прежним хладнокровным взглядом осматривая опешавшую Росс. Его прикосновения к столу — уверенные стежки на рту у Эвелины, его взгляд — раскиданные тетради Руциуса на их дополнительных уроках. Потому что Драгоций несмотря на сотню лет, по-прежнему может привязываться к другим. — Иначе я пойду по другому пути и просто поменяю переменные параллели быстрее, чем вы выйдите из этого кабинета до тех пор, пока мы все не решим. Вы этого хотите? — В…в-вы… Не посмеете… — ошарашенные глаза вмиг поменялись с горячных в теплые и равнодушные. В них поселился настоящий страх, но теперь не за себя. За память об сыне. Драгоций отчасти больно, потому что смотрел уже в зеркала и не узнавал в них себя. Кто-то, кто стал жесток настолько, как его дядя, руководил им, но как защитным механизмом, работающим постоянно без продыха. — Вы хотите это проверить? Хотите сыграть с Временем? И целый чернильный остров ненависти злости и обречённости снова скрывается за тучами. Росс обречённо корябает лаковый стол, ее душат слезы обиды, ей хочется выпрыгнуть из окна, лишь бы не ощущать свою боль. Драгоций равнодушно склоняет голову, ждёт ответа, бросая взгляды на Ранчевски. Старая гувернантка ещё жалостливее обволокла плечо женщины, она уже не сопротивляется, поднимает голову, смотрит своими страшными покрасневшими глазами изподлобья, в них плескаться лишь остатки былого материнства с чем-то действительно горьким, как самый дорогой шоколад. — Я буду молчать. Я буду ждать, однако не думайте что это что-то меняет… Горе по моему сыну единственное, что у меня осталось, и если вы его у меня заберёте, клянусь, я найду способ все вспомнить и вы дорого заплатите за все. — Разумеется, Эвелина, — скучно произнес в ответ Фэшиар, прокручивая ее фразы у себя в голове на повторе. Сколько он слышал, таких нелепых, глупых угроз, Росс бы захлебнулась в них. Внутри что-то бесится от такой очевидной лживой усмешки, но Драгоций не смеет спустить этот поезд с тормозов. — Вам нужно отдохнуть. Элизабет покажет вам где можно прилечь. Если хотите, вам могут дать успокоительные и снотворное, вы сможете… — Не нужно. Я не желаю оставаться в этом проклятом Замке ни на секунду дольше! — бывшая Драгоций морщит губы, они дрожат, истерика готова разразится повторно, и Росс держится из-за всех сил, чтобы не показывать слезы снова, проклятый вопль сопровождает очередной акт свободолюбия из хватки Элизабет. Та уже даже не пытается как-то вразумить женщину, лишь тихо ждёт, когда та разрешит ее увести. — Как угодно. — пожимает сухо плечами Король в след удаляющих цокот каблуков, тихих шуршаний платьев и скромным закрытие дверей Ранчевски. Фэшиар смотрит в даль, Безвременье отвечает слабыми искрами света полесок солнца. Ещё чуть-чуть, и сумерки заполоняют весь этот мир целиком. Его мир давно погряз в чернилах собственной ничтожности. Драгоций заплатил слишком много. Драгоций сентиментален, хоть и никогда это не признает. Фэшиару наплевать на всех, кроме своей семьи. Фэшу хочется снова быть четырнадцатилетним подростком, хочет снова ощутить что-то большее, чем просто сожаление. Фэшиар уже не герой, каким был когда-то, лишь его бесформенное напоминание об существовании. Фэшиару хочется выпить яд и больше ни за что не проснуться. Однако его правление пока лишь где-то на бескрайней ночи. А настанет ли для них всех когда-нибудь рассвет?

***

— Неплохой голос. Тебя как звать, малявка? — развязная реплика, что должена резать по хрупкой подростковой психике, отбилась рикошетом. Огнева ухмыляется, шире улыбаясь под едкие смешки толпы. — Забавно, тоже самое я хотела спросить у тебя. Ты каждой девушке говоришь такие комплименты при встрече? — лицо парня вытягивается, Королева самодовольно скрещивает на груди руки. — Василиса. Василиса Огнева. — Та самая, с богатым папашей? — пацан без стеснений жёстко порождает колкость, но так примитивно, что хочется дать ему толковый словарь. Василиса фыркает, слизывает его ерепейность. Похоже, она стала местной знаменитостью. — Инга умеет пустить слухи, как я погляжу, — пожимает плечами, мол, что это меняет? Холодает, с севера дует ветер с ночной прохладой. — Та самая. Я смотрю вы тут решили поиграть в независимых. Что вожатых не позвали? — Не твое дело, малая, — обрывает ее, пацан щурится, Огнева цокает. Мда, знакомства с подростками у нее всегда не шли, она была уже слишком инертна и взрослая для того, чтобы быть с ними на одной волне. — Ну-ну, не нуди. Я с хорошими побуждениями. Мне скучно, а вы тут пивко разбиваете, пьяные поете. Мне нужно забыться, желательно без алкоголя. Я в долгу не останусь. — А ты не слишком мала для такого? — парнишка вскидывает бровь, уже не так враждебно. Василиса трясет волосами, равнодушно достает пачку Мальборо, свинченные у Инги и снова поджигает сигарету. Конечно, курить ей не хотелось, но того требовал этот удивленный сейчас взгляд. — Для улиц хрущёвок времен восьмидесятых ты никогда не будешь мал, верно? — выпускает сизый дым с остатками былой тревожности. Ее фраза угадывается в шраме на щеке пацана, едва заметная, немного светлее, чем весь остальной цвет кожи. Что-то погранично похуистическое выплыло из недр души и сейчас отражалось в этой ухмылке. — Верно, — парень в нерешительности раздумывает, все ждут его решения, хотя догадаться об итоге не составляет труда. Огнева всегда била в цель. Главное правило боя с толпой найти вожака и ударить в него. С этим у Василисы всегда было беспроигрышно. — Я Влад. Влад Строганов. Вожак найден. — Приятно. Я подсяду? — эра тик-тока и собственной молодости вспыхивает где-то в сознании. Концерты, постоянные побеги от обязанности, ночные шалости блестели старым потрепанным портфелем, запрятанным куда-то глубоко. Даже глубже, чем собственная психическая неуравновешенность. — Пожалуйста, — новоспеченный знакомый фыркает, пододвигается, а Огнева мысленно считает, сколько бы ему было в 2020. Парню на вид шестнадцать, значит… Двадцать пять? Тогда бы уже оканчивал институт, если бы не заводил уже семью. Или же пил энергетики, листая тик-ток, поливая других грязью и с подгоревшими дедлайна сдавал долги. Надо бы прочесать его досье, ради интереса… Василиса самодовольно садится на маленькой дистанции от него, хитро щурясь. В ее глазах играют бесы, ей хочется всполошить всех и вся. И как приятно это делать в мире неокрепшей психики и подростковой неуверенности. Пацан смущается, это видно по едва вздернутой губе и неловкому попаданию по струнам. Она вдыхает дым снова, ее буквально облепляют взглядами тысячей иголок какой-то растерянности, неприятия и непонимания. Как маленькая девчонка может быть настолько самоуверенной, чтобы сесть с главарем, держать хитрое лицо и выпускать пары дыма ему прямо в лицо, садясь на слишком близкое расстояние? Особенно Огневу забавляли ревностные, злые взгляды белобрысой девчонки с накрашенными губами, слоями тоналки и ярко-малиновой толстовкой, сошедшей с девяностых годов. Василиса буквально упивались ее чувством ненависти. Ведь ревность пахнет самым глубоким Временем, она чувствует этот сладко-приторный аромат .из-за дряни внутри, самым вкусный привкус для посторонних бестелесных духов. Для таких, как Ляхтич. Девушка омрачается, одерживает себя и резко высказывает: — У тебя есть что-то ещё из репертуара? — Что-то такое, от чего можно задохнутся, пропасть из поля зрения иных, сокрыть себя и свои мысли. Обнулить и начать считать пульс вновь. — Хмм… — Строганов перебирает пальцами по привычке, без аккордов, задумчиво пытаясь перебрать среди хаоса своей головы мелодии. — «Жуки»? Не то. — С их пресловутой «Батарейкой», которая играет с нулевых? Не, нахер, — фильтр пышет дымом, Влад закатывает глаза, мол, как хочешь. — «Руки Вверх»? — Ещё дальше зайди, сразу в шестидесятые. Какая-то девчонка надувает розово-малиновый пузырь жевачки «Love is…» и тут же с громким хлопком лопает. Огнева мысленно делает заметку скупить полмагазинов Москвы ради них. — «Фабрика»? — Попса, самая настоящая попса. — Господи, ну чё тебе, «Блестящих» сыграть что ли? — А ты знаешь их песни? Я поражена, не ожидала, правда, — Огнева весело подмигивает, сигарета развевается на ветру. Близилась ночь, около домиков зажглись фонари. Мальчишка гневно стреляет глазами и возмущённо воскликивает: — Ну выбери тогда, бл, сама! — Не ори, я ж не виновата, что ты кроме попсы ничего и не слышал, — спокойно отвечает Василиса, искренне забавляясь ситуацией. — Мелкая-я-я… — зло протянул пацан и Огнева тут же повернула на сто восемьдесят, подальше от греха. — Ладно, ладно… Не кипятись. Щас придумаем что-нибудь… Хмм… Давай «Вахтеров». Знаешь такую? — И кто ещё о попсе меня упрекает, — Огнева закатывает глаза, но улыбается по прежнему с маленькой отдышкой, ведь она в конце концов пришла сюда не чтобы кусать, а чтобы петь. Цветы лучше пуль. Ноты струятся рекой, напряжение спадает, Огнева подрывает сердца всех присутствующих в какой-то атмосфере родства первой строчкой. Наращивает обороты, звук струится далеко за пределы площадки, но почему-то Огнева уверена, сегодня и сейчас вожатые не придут. Нестройные голоса подхватывают ее такт на строчках об белых обоях и черной посуде, какой-то пацан сует девчонке свежеоткрытую бутылку «Балтика», и первый глоток дешёвого уродского хмеля перекрывает на какое-то время все произошедшее прошлой ночью…

***

Было уже далеко за полночь, когда пьяные голоса прервал раздавшийся на площадке взволнованный голос: — Василиса?! Василиса, ты что тут делаешь?! Огнева, немного подвыпившая, но вполне адекватная прервалась, сидя в куртке развеселившегося Влада, который был если не в хлам, то хотя бы ничего не осознающим точно. Она пригляделась в темноту, когда из сетки сумерек выступил мальчишеский силуэт на свет фонаря. Огнева облегченно улыбнулась, ее план сработал. — Так, ребят, приятно было с вами познакомиться, но мне пора, — Огнева порывается встать, но ее тянут за край куртки назад, словно рыбу на снасти. — Малая, ну останься ты ещё на чуть-чуть, — Огнева подавляет смешок, выпутывается из куртки, которая остаётся в руках Строганова, и прощально махает рукой. Голова чуть кружится, по дороге чуть подворачивает лодыжку на каблуке, но не смертельно. — В другой раз, заюш. Она тащит шокированного Ника прочь с площадки, заговаривая ему зубы какими-то ненужными простыми фразами в воздухе и только когда площадка скрывается с поля зрения, морщится, трёт переносицу и мысленно готовится к путешествию в ее собственное царство боли. — Что случилось? И в следующий момент Королеве кажется, что она взорвала бомбу, не меньше. — Что случилось?! Что случилось?! Огнева, в своём уме?! — Ник гневно кричит, мигрень просыпается от алкоголя в крови, девушка скривилась, массируя виски и обречённо продолжая слушать. — Ты пропала посреди званного ужина в замке самого опасного духа. Фэш и Диана вообще вернулись беленые как смерть, мы места себе не находили от волнения за тебя! А теперь ты сидишь как ни в чем не было, поешь песни с какой-то пьяной шайкой посреди ночи! Ты где, черт тебя дери, была?! Василиса хмурится, подносит к рту палец, мол, не кричи, мы близко к домикам, услышат. Он тут же замолкает, Василиса движется ближе к делу: — Я была с отцом, Астрагор меня к нему отвёл, доволен? Меня больше волнует, что ты тут делаешь в такой поздний час. Горн к отбою уже давно прозвучал. Мальчишка смущается, по наитию дёргает рукой с ключом, Василиса точно это знает. Будущий мастер Эфлары, казалось, скукоживался, сворачивался, разрушался словно белок яйца на пышущей жаром сковородке. Все порывался что-то сказать, но на его губы как будто было наложено вето. — Говори. — В общем… Пока тебя не было, нас всех согнали на какое-то собрание… Короче, теперь директор Астрагор, — Ник замолчал, ожидая хоть какую-то реакцию со стороны рыжеволосой. Та лишь пожала плечами, сдвинув брови на переносице. — И что? — Как и что? Фэш был словно как ни свой, ещё и ты пропала… А вечером к нам пришел Рок, его брат. Они поговорили во дворе — недолго, я даже не успел ничего услышать… Фэш вернулся в ужасном настроении. Долго сидел на кровати, а потом… Василиса, я сделал большую глупость, — Ник разжал наконец-то кулак, в свете фонаря ключ таинственно сверкнул серебром. Огнева лишь подняла бровь, ее губы, сжатые в одну линию, старались сдержать язык, чтобы она не сказанула лишнего. — Я шел к Диане, когда услышал твой голос на той площадке… И вот… Василиса, ради Эфларуса, помоги! Фрезер убьет меня, если узнает, ещё и взрослым сообщит, у Фэша могут быть проблемы. Помоги его вернуть, ты же здесь выросла, в конце концов! Василиса смотрит на эту смоль безнадежия, переводит снова взгляд на ключ, потом снова на Ника. Пестрые крапинки от алкоголя проскакивают там и сям, строят пирамиду отрывков слов. Королева даже понять не может, что ей нужно делать, концентрация этилового спирта слишком высока для маленького ничтожного тельца. Десна сами открываются, выпуская голос: — А ты не думал… Ты не думал, что для Фэша так будет лучше? — Огнева сейчас не говорит от лица человека, ответственного за жизни двух планет. Сейчас она не божество, она жалкая жизнь внутри этого тела, которая отчаянно хочет иной судьбы. Для себя и для него, даже если при этом они больше никогда не встретятся. — У Фэша плохие отношения с родственниками, да и… Не думаю, что Астрагор самый лучший дядя на Земле. Возможно, тихая жизнь среди остальцев лучше, чем жизнь в постоянной опасности. Ник, мы не можем отговорить его, если он сам уже все решил. — Но как же… А как же… Мы… Часовой Круг, Эфлара, он же нужен нам! — в голосе Лазарева прозвучали эгоистичные нотки, те, которые должны исчезнуть со временем, по мере становления личности. Огнева прекрасно понимает его, ведь сама проходила через это и когда-то давно, поняла, что людей нужно учиться отпускать. Иначе они будут издеваться над тобой и над собой всю жизнь, добровольный бесплатный ад. — А мы ему возможно нет. Или наоборот, наше понимание и сочувствие ему необходимо, чтобы решиться сделать этот шаг. Мы — его друзья, Ник, и наш долг поддержать его при любом его выборе, как бы больно нам от этого не было, — Василисе было больно много раз. Даже сейчас, видя мальчишеское лицо мертвеца, которого она отпустила годы спустя. Даже сейчас, когда понимает где-то внутри себя, что иного им с Драгоцием не дано. Время решило все за них. — Вот что. Я помогу найти его и поговорить… Но если он решит, что ему действительно так будет лучше, мы не имеем права его переубеждать. Я помогу ему обустроиться в городе, если нужно. Идёт? Ник мечется между двух огней, Огнева смотрит на часы. Половина первого. Ещё немного, и возможно они уже точно не найдут так быстро Фэша, и тогда придется его искать по всей Москве. — Ладно. Будь по-твоему. Огнева берет его за руку, заходит за домики, в тени. В аллее слышны голоса, Василиса даёт знак, чтобы он шел тише. — Как он мог сбежать? — спрашивает она, а сама уже ведёт к их тайному проёму в заборе цепляясь сапогами об травы. — Пока тебя не было, Фэш сделал лаз в заборе, за ним есть старая беседка. Он говорил, что сделал его специально для наших сборов, — мальчик хватается за её руку, как за спасательный круг. Девушка улыбается, нашел за кого хвататься. Она сама один сплошной тонущий корабль, тянущий их всех за собой. — Я покажу. Когда они вышли за территорию, лес молчал, перешептываясь лишь где-то вдали. Ник переминал с ноги на ногу, Огнева же оставалась беспристрастной. — Есть идеи? Я не хочу идти в этот лес наугад ночью, вожатые говорили, в нем есть волки, — она снова отыгрывает свою роль. Где-то в животе потихоньку затягивался узел, ведь она знала, что путь к дому, где должен был остановиться Фэш, не единственный. — Может, попробуем отмотать время, — произнес друг, теребя ключ в руках и взволновано всматриваюсь в глубину темноты сосновых стволов. — Сейчас ночь, а значит, можно часовать. Но у моего часового браслета не хватит мощности. Если нам удастся перевести время на сорок пять минут назад, то мы пойдем по следам Фэша. Честно говоря, Диана точно смогла бы такое сделать. — Ник запнулся. — А вот как ты, я не знаю… Но ведь у тебя высшая часовая степень! Может получиться. — Отлично. Ещё и учения в критической ситуации, — Огнева хмыкает, однако становится вызывающе напротив него, стрела змейкой слезает с запястья. — Что нужно делать? Ник мгновенно среагировал, лицо его отразило какую-то решимость попытаться всё исправить. Его тонкая, под цвет ключа стрела скользнула в ладонь, и тут же начала по повелению хозяина часовать циферблат и выводить знакомые Василисе символы Эмуса, способные играться с временем и немного вмешиваться в его ход. Довольно простой ключик в поток часов, главное не оплошать. — Теперь твоя очередь. Просто переведи своей стрелой время назад. Но помни, что главное — не сорваться. Если честно, я пробовал этот эфер один раз, и тогда получилось всего лишь семь минут… А тебе так вообще на сорок нужно… Да, ошибиться нельзя. Часовщик может отматывать время только раз в сутки — это связано с нарушением равновесия: оно должно восстановиться не менее чем за двадцать четыре часа. — Он виновато потупился. Огнева не сдерживается и мило ностальгически улыбается. Милый Ник, настолько подавлен такой мелочью. И все потому, что потенциал этого часодейства не раскрыт, четвертое измерение по-настоящему не изучено, а пятое и вовсе не открыто. Спустя много лет ты будешь входить в него как к себе домой, конструировать немыслимые для всех сейчас вещи, создавать технологии, которые перенесут все на несколько веков вперёд… Ты только подожди, потерпи, все свидится, все сбудется.— Просто следи за тем, чтобы острие твоей стрелы не отрывалось от часовой стрелки этих часов. Можно отматывать время по минутам — это легче, но будет долго. Поэтому лучше сразу вести часовую — каких-то пару сантиметров. Огнева кивнула, прикидывая насколько ей повернуть часовую стрелку. Пьяная, слегка разгоряченная голова все время уходила куда-то в другую степь. Если они вмешаются просто так, на сырую, это будет заметно, получить наставление от Духа в общем-то в принципе не хотелось. А вот если применить немного иную ветку полярности, перетащить сюда и вплести… нет, слишком сложно, да и заметно. Простое логарифмическое вплетение? Можно конечно, но а толку то, завязать маленький узелок для зодчих все равно что площадка с огромным красным крестом и надписью «тут были нарушители.» Кольцевое вплетение внутрь самое практичное. Девочка направила острие стрелы на часы и произнесла про себя свое числовое имя. По прозрачному циферблату пошли легкие круги, как по воде, а между часовыми стрелками протянулась тонкая связующая нитка. — Направь всю свою волю, — поучал рядом Ник. — Желание — воля — действие. И Василиса потянула стрелу влево. Та нехотя поддалась, но передвигалась очень медленно — почти незаметно. Огнева шептала символистику, выкручивая поток внутрь всей ветки, такое даже при тщательном рассмотрении вряд-ли найдешь, спасибо прадеду за его хитрость и проворность. — Еще тяни… — шептал рядом Ник. — Всего десять минут. Сильнее, сильнее… Василиса раздражительно повела плечом, однако часовать не перестала, желая поскорее все это закончить. Мысленным усилием она послала в стрелу мощный импульс и резко крутанула острием влево по кругу. «Время, вперёд!» Минутная стрелка на часах пошла легко, и с ней, преодолевая деление за делением, подвинулась часовая — Василисе остановила ее на положенном отрезке времени, делая пасами руки незаметно для мальчика затягивая последние петли. Тонкая и искусная работа, не придерешься. — С таким разгоном ты могла и целые сутки перемотать, — восторженно произнес Ник, не веря своим глазам. — Я же говорил, у тебя получится! Круто… Он хмыкнул и явно хотел сделать подруге еще пару комплиментов, но тут из-за кустов показался Фэш. Двигался он как-то странно — спиной вперед. Василиса напряглась, внимательно следя за его фигурой. — Это он вернулся в отмотанное нами время, — пояснил Ник, не отрывая взгляда от друга. — А сейчас опять будет нормально двигаться. И действительно, Фэш перестал изображать статую и быстро пошел вперед — в сторону леса, откуда только что появился. Но передвигался он медленно, еле переставляя ноги, будто дурачился, кого-то передразнивая. — Пошли, — Василиса схватила Лазарева за руку и повела в глубь леса, за бегущим Драгоцием. Ночной лес полнился звуками: тоскливо вспархивали потревоженные ото сна птицы, с треском ломались под ногами сухие ветки и шишки. Ник не отставал, то и дело забегая перед ней, словно стремился защитить подругу от таинственного лесного многоголосья. Огнева на это лишь опустошено улыбается, не мешая ему воображать из себя героя. Фэш остановился на небольшой круглой поляне. Взмахнул руками, и за его спиной появились темные крылья с серебристой каймой. Огнева и сама была на готове, поэтому, пока перед глазами пронеслась вспышка от крыльев Драгоция, сама вызвала их и с облегчением вздохнула. Давно она ими не пользовалась… Девочка помахала ими для разминки, подпрыгнув, зависла в воздухе и опять вернулась на землю. Все равно что вспоминать, как кататься на велосипеде или коньках. Пару растяжек и ты снова в строю. Фэш отлетел на довольно приличное расстояние и продолжал от них удаляться под беспокойные перешагивания Ника. Василиса протянула ему руку, мягко говоря: — Давай я попробую тебя понести. Ник с тоской глянул вверх на удаляющегося Фэша, а потом жалобно — на Василису, и девушка мгновенно считала все в его мимике. Ему неловко. Огнева хмыкнула, прикрыв рукой рот и тут же взмыла в небо, судорожно произнося и не давая другу подумать осознанно: — Хватайся за ногу! Взмах, и икру сжимают болезненной хваткой, Ник не успел даже сообразить, что именно он сделал. Василиса набирает высоту, когда верхушки елей скрывались далеко внизу. Словно зеленая волна, лес отступил назад, как только показались первые мигающие огни города. Девчонка неустанно следила за фигурой Драгоция, периодически приглядывая за притихшим Лазаревым, что болтался у нее на ноге. В его глазах сверкало настоящее предвкушение, прочитать в них восхищение от переливания алмазов фонарей не представляло труда. Огнева лишь улыбалась и снова устремлялась за ускоряющимся Фэшем. Первая же многоэтажка оказалась площадкой для приземления, силуэт мальчика облокачивался об поручни крыши и завороженно смотрел на ночь, спустившуюся на город. Настолько, что он даже не заметил, как Василиса аккуратно спустила Ника, а потом и себя. — Нравится? Москва поражает, она никогда не спит, — Фэшиар тут же пугливо оборачивается, скользя по перилам пальцами и неверюще смотря то на рыжеволосую, то на своего друга. — Смотри, затянет, потом не выплывешь. — Василиса? … Ты… — Была у отца. Астрагор меня отвёл к нему, мы долго разговаривали, а потом я осталась переночевать. Ничего особенного, меня не сожрали, если ты об этом, — пожимает плечами, ограждая своим телом мастера, принимая первый удар на себя. — Вы что, следили за мной? — ужаснулся Фэш. Всполохи злости зажглись у него где-то в отражениях тысячей лампочек на радужке. — Ник, я же просил тебя никому не болтать! — Ник тут ни при чем. Я сама поняла, что что-то не так, когда он крался среди ночи к себе в домик, — отрезала своим враньём, блузка взметнулась вверх. Мягкий северо-восточной влажный ветер подул откуда-то со спины, когда Василиса решительно обратилась к Нику, даже не оборачиваясь. — Ник, оставь нас пожалуйста… — Но… Василиса, мы же… — Оставь. Нас. Пожалуйста. — ее голос звенит не терпящим отказов и пререканий голосом, рвет на лоскуты все аргументы на корню. — Ты же вроде тоже хотел взглянуть на остальской мир. Поверь мне, с высоты этого дома прекрасный путь осуществления твоей мечты. Лазарев выглядывает из-за плеча, пытаясь найти хоть какой-то протест у друга, однако тот напряженно молчит, на его лице играют желваки, но ничего более. Холодный. Злой. Равнодушный. Стрелы Драгоциевской остроты врезаются в мастера, тот пятится назад, делая шаг, затем другой, а позже взбирается на паралепипед здания и скрывается где-то за ним. Огнева равносильно призраку подхватывает дуновения ветерка, становится рядом с мальчишкой, но на него не смотрит. Даже не старается сгладить трещины или отговорить от чего-то. Возможно, раньше она бы стукнула его по голове, вздернула за грудки и потянула с силой назад. Но теперь, какая-то ее часть, та, что прожила с ним полтора века, что пила с ним алкоголь и устраивала праздники наркоты, которая вместе с ним провожала закаты абсолютно обнаженной с вином в руках, которая вместе с ним руководила и убивала сотни, та, что утопала в его тьме сотни тысяч раз не хотела этого. Возможно, «Балтика» ударила в мозг, но стояло четкое ощущения неправильности всего этого. Потому что это у нее нет выбора. А у этой маленькой версии он есть. И Время не может ограничить чужую волю, потому что этот мальчишка ещё не Король, заготовка. Здание стояло на краю города, в далеке раздавались звуки шоссе, единичные скрежеты шин об тротуар. Где-то там, на другой стороне, стороне людей технологий Осталы, какой-то водитель яростно затрубил предупреждающий сигнал. А ещё дальше звучал доисторический рэп, по звуку, похоже, развевавшийся из иномарок. Фонари загадочно мигали, зовя за собой. И было видно, насколько Фэш сильно хотел поддаться этому зову. Фэшиар раздумал секунды, стараясь держать дистанцию с девчонкой, а после и вовсе демонстративно перепрыгнул через поручни и сел на отступ крыши. Василиса скептически усмехнулась чему-то своему, то ли что-то в подтверждении своих намерений, то ли от снисходительности к мальчику, который в её глазах давно уже вырос. Она повторяет его жест без каких-то стеснений, по энергии воспоминаний прошлого. Не было ничего смущающего, волнительного, просто как немой разговор старых знакомых после долгих лет разлуки. По сути так и было. Где-то в желудке образовался тугой узел, но Огнева к нему привыкла, поэтому без задней мысли начала разговор, чтобы закончить начатое поскорей: — Ты точно уже все решил? — девушка старается казаться непринуждённой, садится вместе с ним на край крыши, ей не привыкать ходить по грани. — Да. И, ради Эфларуса, не отговаривай меня, Огнева! — Фэш взъерошен, подавлен, и Василиса буквально чувствует, как ему хочется кричать от безысходности. Ведь он горел в этом аду ещё задолго до неё. — А я и не собиралась, — строгановская пачка сигарет и зажигалка, оказавшиеся каким-то образом у рыжеволосой, переливаются перламутром, затяжка Мальборо несовершенна, но ей хватает, особенно в три часа ночи среди этой потресканности восходящей Москвы. Хватает его удивленный взгляд, словно нить событий сюжета, и усмехается. — Если ты готов бросить все и сбежать, мой долг как друга поддержать тебя в этом. Что более важно, я пришла к тебе не как друг, а как человек со связями. Василиса из-под приоткрытых век видит его взгляд, полный подозрения, и, что более важно, она видит в нем то, что не видят другие. Отчаянное желание, чтобы кто-то не осуждал или убеждал в обратном, а просто не отпускал, протянув руку. У нее такой же взгляд, только изнеможденный и знающий, что никто не придет. Возможно, хотя бы у мальчишки есть шанс. — Я не говорила вам, но и у меня здесь есть свои люди. Мне хватает пару звонков, чтобы тебе сделали документы на чужое имя, устроили тебя на работу и нашли квартиру. Ты станешь обычным остальцем, со временем, но станешь. Скажи только, и я запрячу тебя от дяди так далеко, что они даже и не подумают тебя искать. — смотрит ему прямо в глаза, протягивая сигарету. Она открыто бросает кубик на зло судьбе, а Драгоций даже не подозревает чем она рискует. Потому что несмотря на то, что он четырнадцатилетний мальчишка, в отличие от нее, внутри себя она знает, что они давно оба пали. — Другой вопрос, готов ли ты всю жизнь бежать от самого себя и своих проблем? В его глазах полыхнуло что-то большее, чем страх. Надежда. Которая когда-то творила великие чудеса создавала и разрушала цивилизации, строила ступени в небо и уничтожала галактики. Такая, перед которой никто не имеет власти. — Подумай не о том, что ты бросаешь всех, не о том, что подвергаешь миллионы опасности, но о том, что ты вечность проведешь в бегах от своей совести, — Огнева расматривает его дрожащие ресницы, когда он делает лихо затяжку, а после раздается тяжёлым кашлем с непривычки. Круги под глазами будто весточка из будущего, не забывай кто ты, Огнева. Василиса улыбается ещё шире, потому что припоминает, когда они первый раз попробовали эту стезю жизни. Тогда они притворились подростками, под покровом ночи сбежали на Осталу. Совсем как дети. А дальше клуб, тусовка на квартире какого-то нарика, и вот они уже вдвоем курят хер пойми что. Хорошее было время и одновременно самое невыносимое. — Ты струсишь и предашь пережде всего себя. Булгаков ещё в послереволюционную эпоху говорил, что трусость — самый страшный грех. — Я не трус, — голос его хрипит, но серьёзен. Делает ещё одну злую затяжку, и на этот раз сдерживается от преждевременных различий никотина. Огнева чертит тернии, строит затонувшие города того самого вечера и сравнивает. Все таки они с ее Драгоцием чём-то ещё похожи. Может не все потеряно? — Каждый из нас трус, Фэш. По-своему. Ты думаешь, я не трусила? — девушка пожимает плечами, мол, это естественно, а что естественно, то не безобразно. — «Все мы немножко лошади, каждый из нас по-своему лошадь.» Ты от этого не уйдешь, мы все слабы и живы только благодаря этому. Страх — это то, что позволяет животным выжить. Проблема в том, что человек новая ступень эволюции, мы жемчужина мира, наивысшее приближение к идеалу. И у нас есть выбор этот страх заглушить и рискнуть. Если ты решишь, что ты не сможешь на такое пойти, мы поймём, Фэш, и держать не станем. Выбери так, как нужно тебе, а не другим, хоть один раз в жизни. Уйди. Выбери уйти и ты спасёшься. Пожалуйста, Фэш, не обрекай себя на это. Не рискуй, как когда-то рискнула я в зале Радосвета, плохо кончится. Они замолчали. Огнева отстранилась, пиво рассосалось где-то в селезенке, мысли стали кристально чистыми. И одновременно с этим, Огнева чувствовала что-то ещё. Родное и одновременно нет. Никотин тает в жилах, клубы сумерек сгущается и… Огнева их слышит. Да-да, слышат, отчётливо, их шепот мягок, настойчив, всепожирающий. огнева огнева огнева тьма огнева страх страх здравствуй здравствуй мы рады рады ты снова с нами нами Василиса отсекается, прислушиваясь к этим трезвонам, они шипели, перекрикивали, рвали друг друга, закрывали воздухоносные пути. Она практически могла их потрогать, осязать, что-то такое, сродни покалывания пальцев, когда трогаешь нить другой параллели. Другой судьбы. мы скоро скоро скоро встретимся милая милая… Из пучины темноты появляются огоньки глаз, хитрые, с каким-то подвохом, Василиса смотрит, не моргая, наблюдая, как всполохи их черноты вьются из раза в раз в стороны. Она тысячи раз видела темные тени разных мастей и происхождений, но эти были настоящей смолью в ушах. Она никогда таких даже в книгах древнего Часодейства не встречала, хотя в Школе числился профессор, глубоко знающий все подробности такого тонкого искусства. хочешь хочешь к нам? такая не терпеливая терпеливая. тогда иди сюда. иди иди к нам, иди, не бойся. давай поиграем. Огнева тянется вперёд, загипнотизированная и безвольная птица на поводке, еду поднести и все забудется. Она наклоняется к концу крыши, вскидывает руку, желая тронуть, чтобы захватить эти белесые огоньки, сделать своими, изучить, разложить на спектры и поместить в банку. Моимоимоимоимои… Мои… Мои… Мои… Ее хватают с силой за кисть, когда она уже чуть ли не прыгает, оттаскивают потной от страха рукой поближе к ограждениям. Призраки тьмы испаряются где-то под рамой соседского окна внизу. Огнева дышит урывками, непонимающе смотрит в даль, а затем на ошарашенное лицо Фэша. — Ты что, дура совсем что ли?! Какого черта ты лезешь, умереть захотелось?! — Драгоций орет от обжигающего щеки страха, Василиса может только хлопать глазами, пытаясь оттащить саму себя от края крыши. Мысленно она все ещё там, тянется к звёздам, но с каждой секундой связь становилась все слабее и слабее пока в конце не исчезла. Королева смущённо отбирает у мальчишки сигарету и делает вдох снова, глоток отравы сейчас был лучше своего разума. Вестибулярный аппарат был сбит с толку, голова кружилась, стало тошно. — Я.эм… — мысли смущённо проносятся в голове, как ему это объяснить? Ох, прости Фэш, я просто заключила хер пойми с кем сделку и теперь медленно умираю, а ещё вижу какую-то черноту с красными и глазами и демонов, и я даже понятия не имею, настоящие они или нет? Гениально, Огнева, пять баллов. — Я пыталась… Это глюки из-за моей болезни… В общем не важно, не бери в голову. Ее щеки едва розовеют, черт побери, старая привычка. Огнева наклоняется вниз, волосы падают ей на лицо, скрывая признак ее лжи. Фэш наблюдает, как нечто уверенное в ее движениях рушится, чтобы потом снова появится в голосе. Совсем тихо. — Она смертельна? — Не больше, чем твой побег от Астрагора, — хмыкает, никотин забивает лёгкие под затяжку, Огнева ловит строчку раздумий, что пора уже достать вейп и перестать дышать на других своей дрянью. Драгоций в отличие от нее пока не бессмертен, не стоит испытывать судьбу. Фэш мрачнеет, отворачивается, глядит далеко за пределы горизонта. И в этот момент, построенный ими обоими, видны прожилки их костей, переживаний, прослойки кожи и тьмы, что они запрятали словно запасающее вещество. Василиса кусает губы, потому что понимает, что сделала глупость. Не для него, а для себя. Время не отпустит их, ни за что на свете, а положение может ухудшиться, ведь она привыкла держать свое слово. — Так что ты решил? Мальчишка не отвечает. Огнева чувствует, как в спину дует прозрачный не согревающий ветер, не просто природное явление. Время Перемен. Что-то сейчас должно оборваться, повернуться вспять, бесповоротно. — Фэш, я… — Я не знаю, — нефтенные пятна боли в его зрачках расплывались по склере, усталость вписалась иголками в лопатки им обоим. Каким-то неведомым образом Драгоций чувствовал что его ждёт, у Василисы отчетливо стояло это в уме. — Я не хочу бросать Ника, не хочу бросать… Всех вас, не хочу обрекать себя на пожизненную ссылку вдали от Эфлары, но… — Умирать тоже страшно, — закончила за него девушка, пары едкости вырвались с ее губ под острую усмешку. Она понимала теперь что стояло между ними все эти годы. Их связали насильно канатами, прицепили друг другу настолько, что… Воздуха для двоих стало не хватать. Особенно когда видишь все стазисы смерти, ощущаешь, как глаза напротив, будь то предателя или насильника, стекленеют, превращают сознание в однородную массу, пока не исчезает на корню. И Фэш тоже знал эту нить с старухой с косой, он обрёл ее в тот момент, когда узнал, что родители мертвы. Василиса годами слизывала кровь с его ран, а он — с ее, и в этом не было ничего лишнего. Просто они повязаны, и похоже навсегда. — Я знаю какого это… Я смотрю в небо по ночам, как сгорают в небе кометы, как стонет земля в метеоритном дожде и в моей голове не умещается, какого это, умирать. Быть ничтожным перед этим. А что после? Райские кущи или… Ничего? Пустота… Где не будет криков, статуса, жидких улыбок, дешёвого вина, сигарет, заметок, часодейства, желаний, мечтаний. Даже этого пресловутого отпущения, называемое «свободой». Что значит быть некем, что значит это «ничто»? Способен ли хоть кто-нибудь осознать это? Оказывается, на многие вопросы Огнева не знала ответов. — Раз ты не можешь, — она поднимается на ноги, они трясутся, Королева хватается за поручни. Металл под ногами издает рявканье и стоны, Огневой едва удается сдержать безумные мысли за пазухой. — Может мы сгоняем по моим делам, а ты пока подумаешь? И протягивает ему руку. Фэш хмурится, издает позывы хоть какой-то адекватной критики, но тут же заглушает их. Потому что Василиса Огнева, рыжеволосая девчушка со странностями, дочь одного из преступников современности оказалась первой, кто отдавала все, что могла, и не требовала за это ничего взамен. Потому что Драгоций потерял тот момент, когда его сердце вспыхнуло и забилось сильнее. Он схватил её руку и рывком подался вперёд.

Довольно грошовых истин. Из сердца старое вытри. Улицы — наши кисти. Площади — наши палитры Владимир Маяковский «Приказ по армии искусства»