Колыбельная о единственном

Однажды я расскажу тебе сказку о могучих богатырях. О том, как листами брони покрывался «Муромец Илья» руками бессонными мира творцов и владык. О том, как твой прадед не смог, не смог, не привык и так и не ответил, скольких он… туда. О том, как ох вкусна живая вода, и как за мертвой ходить сквозь полмира — не привыкать. Еще: как рукою железной бессильной мать достает из мерзлой земли картошку и варит тошнотики, а у детей ее даже не каждый раз болели животики. А потом животики… Нет, послушаешь о другом. Например, как «Катюши» боролись за сон со сном. Или вот, где госпиталь с воздуха разметало в прах, выросли сосны, и каждый май все было в лиловых цветах, пушистых, ласковых — бобриками зовут. А там, где в тени прохладой лучится пруд, когда-то землю до сердца вспорол снаряд. Но до, и после, и вместе была заря, и «Красной капеллой» заре отвечает хор, и, слышишь, товарищ Гастелло, гудит мотор все еще, в каждом небе, на много лет. А там — Bella ciao нежно звенит в ответ. Ей вторят маки, Понтекорво, Фучик, ЭЛАС. Их много, так много, повсюду, вне стран и рас. Вне всех языков — у титанов язык один. Из тьмы «Моабита», из самых глухих глубин поет на пластинках, в ранах, поет Эрнст Буш. А после, после всего, ты только послушай: он по-немецки — «Эх, дороги». Вот это да! А после сорвалась с неба Полынь-звезда, и в глазах Ульрики Майнхоф живой погасили цвет, и в звездах красных как-то не вдруг, но выцвел свет. Выцвел, или его стерли, выжгли, вытравили, вытоптали, вытаптывают, вырывают, нету его, забудьте. Точка. … Нет, сказки сегодня не будет. Но впрочем, впрочем однажды ты все же узнаешь о могучих богатырях — когда — прости, не вижу. Увы, пока засыпай в тишине, которая не ведает (не слышит) горя в буржуазном покое города северных магнолий. P.S. А все-таки единственный нежный, смертельный, страстный, единственный язык мая — красный.