Пенальти

– Поднимайся, артист. Даже три дня спустя Гави все еще отлично помнил, как вскипел от бессильного гнева, услышав эти слова. Не столько задело то, что не поставили пенальти (хотя он был! был! но таков путь, привыкай к судейству в первой лиге, кантера), сколько то, как обидно вратарь “Райо” вздернул его за шкирку. Как щенка из воды вытащил. Разъяренный “Камп Ноу” ревел. – Чо?! Гави взвился, как ужаленный, и попер на соперника. Он готов был убивать, но даже в такие моменты чужие игроки редко расступались перед ним так, как, например, перед Обамеянгом. Почему-то в его, Гави, исполнении профессиональная гримаса Очень Злого Барселонского Хавбека превращалась в брови домиком и обиженно выпяченную нижнюю губу. Димитриевски не дрогнул. – Артист школьного драмкружка. А ведь этот мудила был хорош. Голубые глаза, волосы надо лбом послушной волной, лицо как у святого воина с православной иконы. Гави что-то слышал о православных иконах, но мельком – он не слишком утруждал себя в школе. Спокойная уверенность в воротах, которой в последнее время так не хватало Марку-Андре. Этот хрен назвал его школьником?! – Сам такой! На себя посмотри! Гави выпалил эти слова, не задумываясь, насколько по-детски они прозвучали. – Что сказал? – Димитриевски демонстративно нагнулся к нему, словно в реве болельщиков мог и не расслышать. – Повтори, – и, натянув край футболки на нижнюю часть лица, чтобы потом не прочитали по губам, беспощадно добавил: – Пиздюк. После такого дружеского обмена репликами на остаток матча для Гави стало делом чести ему забить – или хотя бы поспособствовать тому, чтобы это сделали другие. Он носился по всему полю, отбирал, обводил, навешивал – напрасно. Все мячи летели мимо створа, а если кому-нибудь удавалось получше прицелиться, Димитриевски стоял мертво. Время утекало, а вместе с ним и математические шансы на победу в Ла Лиге. Наконец над полем раскатился финальный свисток. Гави, в самый последний момент получивший дурацкую желтую карточку, тяжело опустился на корточки и уперся сжатыми кулаками в газон. Всё. Они упустили куда больше, чем ничью в проходном матче. В этом году поднимать над головой кубок Ла Лиги будет ненавистный “Реал”. Футболисты “Райо” праздновали со своим гостевым сектором. Гави поднял голову и вперился ненавидящим взглядом в широкую черную спину с вратарским номером “13”. Димитриевски широко размахивал руками, призывая своих болельщиков орать еще громче, заглушая свист уязвленных кулес. И надо всем этим, как утонченное издевательство, гремел из динамиков гимн “Барселоны”. Гави безнадежно выругался. Проходивший мимо Бускетс, исполняя долг капитана, сочувственно потрепал его по плечу. В подтрибунке было сухо и холодно. Толпа техников немного рассосалась, а журналисты были заняты, с десяти разных точек на поле снимая послематчевые интервью. Гави нырнул за угол и занял наблюдательный пост. Футболисты “Райо” прошли мимо и повернули в сторону гостевой раздевалки, не заметив его. Димитриевски еще и немного задержался – отдавал кому-то свою футболку. Кому она могла понадобиться на “Камп Ноу”? Гави припер его к стенке. – Значит, я пиздюк, да? Трудно было сохранять спокойствие под взглядом этих непроницаемых светлых глаз, Гави и не пытался. Сердце тяжело бухало в груди. Димитриевски поднял бровь. – Шнурки завяжи. Гави знал, что сегодня у него с бутсами все в порядке, и вообще, он умел их завязывать, просто не любил, но все равно не удержался и скосил глаза вниз. Один шнурок все-таки предательски выскользнул из петли. Гави вспыхнул. – Тебе-то какое дело? – Навернешься опять, носом запашешь. – Он меня толкнул! – Толкнул, – вздохнул Димитриевски. – Все равно ты был в офсайде. – Значит, ты признаешь, что контакт был? – Слушай, пацан, ты слышал когда-нибудь такую фразу: после драки кулаками не машут? – Там не было офсайда! Мы подадим жалобу в судейский комитет. Димитриевски посмотрел на него с состраданием. – Тебе лет-то сколько? – Почти восемнадцать, – насупился Гави. – И что? – А то, что ты этого дерьма еще ни хрена не видел, а я, поверь, нахлебался. Они будут думать три месяца и все равно ничего не решат. Максимум – погрозят пальцем арбитру. Лучше плюнь и сосредоточься на следующей игре. Гави шумно втянул воздух носом. – Катена меня свалил. А ты сказал, что я симулирую! На иконописном лице Димитриевски отразилось легкое замешательство. – Так ты из-за этого?.. Ну, прости меня, – он торопливо порылся в памяти, – Пабло. Можно тебя так называть? – По крайней мере, лучше, чем пиздюк, – проворчал Гави и, спохватившись, что опять, наверное, выглядит обиженным щеночком, прикусил выпяченную губу. Уголки рта его соперника дрогнули в улыбке. – И за пиздюка тоже прости. Я сам хорош, нашел, с кем разводить трэш-ток. – Я не малолетка, – тут же вновь ощетинился Гави, – и могу за себя постоять! – А я и не сказал, что не можешь. Только владеешь собой пока плоховато. Ну что, мир? Сопротивляться обаянию этой открытой улыбки было еще труднее, чем испытующему взгляду. Гави сам не понял, как пожал протянутую руку, получил поощрительный хлопок по плечу и как Димитриевски, ловко его развернув, отклеился от стены и направился в сторону гостевой раздевалки. – Эй, погоди! Все-таки у Гави хватило ума, чтобы стрельнуть глазами по сторонам и убедиться, что поблизости никого нет. А потом он в два широких шага догнал почти улизнувшего соперника, схватил его за грудки и впился губами в приоткрывшийся от изумления рот. Наконец-то он почувствовал себя у руля: обалдевший Димитриевски не сопротивлялся и позволял Гави делать все, что тот хочет. Сумасшедший поцелуй длился час или всего пару секунд – столько, сколько, по субъективным ощущениям вратаря, летит мяч с одиннадцатиметровой отметки. Димитриевски прыгнул, завис и беспомощно повалился в дальний угол. Он не угадал направление. Гави отстранился первым, тяжело дыша. Димитриевски все еще возвышался над ним, но подавляющего превосходства – в опыте, физике, самоконтроле – больше не ощущалось. Несмотря на поражение и на ускользающее из рук чемпионство, Гави чувствовал себя отомщенным. Димитриевски хмыкнул, покачал головой, словно не вполне понимая, что же это такое было, и рассмеялся. – Вот черт! Ладно, твоя взяла, Пабло. Один-один.