Снотворное

      Рэндал Айвори в течение всего вечера не мог остановиться думать. Он непринуждённо лежал в своем гробу и медленно водил пальцем по поверхности подушки. Тем не менее выглядел он довольно безмятежно, от своего мыслительного процесса он точно не был как-то загружен, потому что он никогда и не заставлял себя от чего-то грузиться.       Мыслительный поток Рэндала остановило резкое присутствие брата в дверях — проходящий мимо Лютер выглянул из дверного проёма в каморку своего братишки, быстротечно осматривая каждый уголок и отчётливо замечая, что сна у брата нет ни в одном глазу:       — Не забудь про свою таблетку, хорошо?       — Я помню-ю-ю, — изнеможённо протянул Рэндал. Запрокидывая голову кверху он так же томно что-то рыча простонал.       — Хорошо, тогда, доброй ночи, братец, — с заметным облегчением сказал Лютер напоследок, прикрывая дверь комнаты.       С непонятным выражением лица он помахал тому на прощание и обернулся назад. Рядом с гробом на тумбочке стоял полный стакан воды и оранжевая баночка с таблетками. Это было снотворное, которое ему дал пропить Лютер на какое-то время — у Рэндала были проблемы со сном и по уговору он должен был каждую ночь перед сном выпивать по одной пилюли весь месячный курс.       В баночке не было ничего такого, но Рэндала она манила и страстно, подло завлекала, оторваться от нее он не мог ни под каким предлогом. Он вяло поднялся на ноги и поковылял к тумбочке, на которой стояло это цветастое богатство. Рэндалу всегда нравился вид этих оранжевых баночек с разноцветными пилюлями — когда он их видел, ему всегда нравилось брать их в руки, быстро трясти эти баночки и слушать то, как таблетки стукаются о стенки — это прикалывало и доставляло ему какое-то необъяснимое чувство веселья.       Он взял снотворное в руки и понюхал крышечку интереса ради — запах был едким, резким и химическим, даже грубо говоря, напоминал животную ссанину, но его это не смутило. Рэндал замер, не в силах отвести взгляд от содержимого баночки. Он прищурил взгляд и по-дурацки заухмылялся, как он обычно это и делает, когда до него доходят новые и заманчивые идеи.       Рэндал опустил два пальца внутрь баночки и вытащил белую капсулку. Он быстро положил таблетку в рот, вылизал языком ее оболочку и проглотил, немного отпив воды из стакана. Даже несмотря на то, что она ему больше не нужна сейчас, он не хотел выпускать из рук такое чудесное лакомство: он поворачивал баночку в разные стороны, гладил ее стенки, рассматривал ее, снова нюхал, читал наклеенную этикетку, как будто в ней было что-то интересное. Затем он поставил ее обратно, но уже практически полупустую — он высыпал половину себе в ладонь и начал внимательно их разглядывать. Из его губ сорвалось тихое, дурацкое хихиканье, хоть он и усердно ловил легкими воздух, слегка задыхаясь от каждого глухого смешка. Он не стал церемониться более и резко закинул все капсулы, что были в его ладони себе в рот, и проглотил их, запив все водой; пару штук пилюль успели упасть на пол рядом с ним. Его щеки слегка подергивались от сдерживаемого смеха.       Рэндал ватным по ощущениям телом уселся на свой гроб и снова закинул голову вверх, пялясь на потолок и рвано вздыхая. Ухмылка все еще кое-как, но проскальзывала на его физиономии, но уже совсем не походила на ту, что была несколько минут назад, а больше напоминала скривившуюся гримасу.       Какой в его поступке вообще был смысл? Какой в этом толк, когда он абсолютно и точно не ощутил бы никакого предельного эффекта от подобных действий? Дело было в том, что никакого смысла в этом и не было — он не вкладывал в это действие никакого смысла, он просто делал то, что хотел — вот и всё. Если он захочет повторить какие-то около суицидальные махинации — он их повторит и даже не станет мешкать.       Но раз уж говорить не только одним словом: Рэндал был без ума от любой вещи, которая хотя бы отдаленно была похожа на смерть. Вернее, все, что хоть отдаленно казалось ему смертью, на самом деле было лишь её неумелой пародией, потому что сам он никогда не сможет ощутить её полностью, а уж прочувствовать от всей души — тем более. Так получалось, что всё вокруг воспринималось им как шутка, как игра, которую можно изуродовать и не получить никакого вреда.       Как оказалось, ему не было достаточно просто гулять по кладбищам, фотографировать надгробия и, возможно, если уж совсем дико, раскапывать могилы. Ему не было достаточно прожигать свою кожу раскалённым лезвием ножа, отрезать ножницами свои пальцы, протыкать себе брюхо спицами для вязания и отрывать себе ногти. Ему казалось, что он уже не чувствует вкус собственной крови — и что самое главное, он не чувствовал вкуса той боли, которую причинял себе каждый раз.       Он искренне не понимал отношения других людей к смерти, не понимал, почему все остальные так сильно её страшатся и избегают. Он всегда считал, что и с остальными людьми всё работает абсолютно так же, как и с ним, поэтому их жизни не казались ему ценными, потому что и к собственной у него было ровно такое же отношение. И как же он может понять их позицию, если он сам никогда не смотрел смерти в глаза?       Возможно, единственное, что последует после сожранных им таблеток — он будет неконтролируемо захлёбываться в рвотных массах, смешанных с кусочками таблеток и судорожно трястись, а Лютер будет забрасывать его вопросами, таращишься своим сжирающим душу взглядом и выдвигать ему тысячу замечании, но это всё равно не будет иметь никакого значения — Рэндал никогда не станет его слушаться.       Но даже при том, что это не было точным олицетворением смерти, это было чем-то, что хоть как-то имело с ней родство и близкие ощущения, по-крайней мере именно так он и считал, имея лишь опыт из средств получения информации: он видел, как умирают люди, животные, видел процесс разложения, как и, например, на уроках биологии или по телевидению на каналах с медициной, так и напрямую — собственными глазами. Его до скрежета забавляло осознание того, сколько всего он может делать с собой и как в результате это ни на что не будет влиять. Поэтому он может и продолжает делать с собой всякое, пока кровь хоть и хлыщет из его горла, но он может дышать.       Парадоксально, но мысли о смерти заставляют его чувствовать себя живым. Он был живым только тогда, когда этим занимался — в каком-то смысле, это избавляло его от чувства пустоты, и, возможно, от чувства внутреннего умирания и гниения, что сидит у него где-то в самой глубине кожного покрова, даже если он этого не чувствует напрямую. Возможно, что и сон виделся ему чем-то чрезмерно близким к смерти даже больше, чем всё остальное, ибо по сути смерть — это и есть вечный сон, но спать получалось у него хуже всего. Но он хотел чувствовать хотя бы это, довольствоваться тем, что есть.       Рэндал улёгся на бок и с головой укутался в одеяло. Он понимал, что на следующее утро, возможно, последует процесс регенерации и он забьёт на все это с головой — зато он выспится, наверное. С этими же мыслями он продолжал улыбаться куда-то в пустоту, пока его веки не начали бесконтрольно смыкаться и его глаза не окутала тёмная пелена.