что делать, если больше не хочешь жить в общежитии

Студенчество Минхо представлял вообще не так. В нём не было клопов, тараканов и желания умереть. Поэтому вопрос «нахуй я 11 лет учился, чтобы получить это?» поднимался не реже, чем шесть раз в день. Минхо учился на первом курсе в каком-то московском вузе. Из хорошего в этом университете было только то, что он в Москве. Остальное не котировалось. У вуза, как и (почти) у всех прочих, было общежитие — унылая панелька, ловко вписывающаяся в колорит столичных окраин. Этажей в ней насчитывалось девять, жителей — хуй знает. Минхо, как и (почти) все первокурсники, был заселён вот в это человеческое сооружение в конце августа. Не понравилось ему оно сразу — прям как только ступил на порог вахты — правда тогда он ещё не понимал, почему. Общага представлялась склепом и одновременно цитаделью всякого движа. Она сподвигала на многое (самоуби…) и от много отговаривала (жизн…). Минхо повезло заселиться на седьмой этаж, куда тараканы доползали с завидной периодичностью. Проблема была в том, что Минхо с высотой был на «вы»: у него странно дрожали коленки, стоило ему посмотреть вниз (от страха, короче). А кухня была общей на этаж. Минхо, узнав об этом, решил повременить с развитием своих кулинарных навыков и перешёл на солнцеедство. Бодаться с чуваками, у которых казан на полплиты, было не то что неудобно, но и страшновато. Другой вариант, попроще, Минхо тоже не подходил: на едоедство в столовых не хватало денег. Ещё Минхо жил в комнате с каким-то дотером-анимешником, который ему никогда не мешал, потому что не вопил, сливая катку. Хо однажды даже играл с ним: пацан ровный, руки на месте, возможно, будущий киберспорстмен. Ещё трое парней колобродили за стенкой — в соседней комнатушке. Жили они в общежитии блочном, а значит на две комнаты делили одну ванну и туалет. Трагедией ли был тот факт — судите сами. По крайней мере, Минхо считал, что один толчок на пять человек — куда ни шло. У его друга, который поступил в Самару, туалет был вообще один на этаж. С другими минусами приходилось мириться. Но помирились быстро. В сентябре договорились с графиком уборки, а то девушки из санпатруля пиздов надают. Минхо от этого договора посчитал себя настоящим дипломатом, потому что забазарился с чуваками из соседней комнаты: им можно шуметь и звать в свою комнату хуеву тучу людей, главное, чтобы они чистили непосредственно унитаз и ванну. Сосед-дотер-анимешник такому раскладу сначала обрадовался, но после первой тусни заметно поник. В тот момент Минхо перестал считать свою маленькую победу победой. И вообще весь сентябрь Минхо убеждался в том, что жизнь его свернула куда-то не туда. Ему всё казалось, что он не в своей тарелке. Неудобства преследовали его на каждом шагу: до универа ехать полтора часа с тремя пересадками, есть нечего толком (бабушка при каждом видеозвонке считала долгом напомнить, что от Хо остались кожа да кости), соседи по блоку — ебанутые, в общаге все поголовно — припизднутые. В злоебическом мегаполисе ополотом стабильности был один только Хван Хёнджин, но жил он не в общаге. Длинноволосая хуебень продемонстрировала смекалку и университетский клоповник обошла стороной. Хёнджин приехал из своего (и минхошного по совместительству) Подзалупинска за недели три до начала учебного года, устроился на работу и начал снимать квартиру в таком же Подзалупинске с пометкой московский филиал. Минхо это несколько обидело, потому что Хван оказался умнее, хоть и принято было его считать дурачком. Зато, видимо, в бытовом плане с ним не пропадёшь — главное не смотреть на его баллы ЕГЭ (он клянётся, что там 100, но не уточняет, что это с трёх предметов). Обиднее отсутствия рядом друга было то, что Минхо работу найти так быстро не смог, а потому остался разлагаться в общежитии. Даже после его первого курьерского заказа в Деливери клаб и первой зарплаты дела не улучшились. Бабки не ударили в голову, но мысль о том, что можно съехаться с Хваном, Хо никак не покидала, пока в несчастливый четверг шестого февраля Хёнджин не заявил, что к нему переезжать нельзя, потому что он хранит квартиру для какого-то одиннадцатиклассника Феликса. Они с ним познакомились в онлайн-школе в прошлом году, пока Феликс был в десятом, а Хван — в одиннадцатом, потому что попались на один поток в одну группу. Минхо был оскорблён и не говорил с Хёнджином пару недель. Потом без него стало скучно, хотя рядом (онлайн, из родного города) всегда был Джисон, каждый вечер написывающий в Дискорде и зовущий играть в Геншин Импакт. Минхо принципиально не играл в Геншин Импакт, потому что в Геншин Импакт играл Феликс, из-за которого дорога к Хёнджину ему была заказана. Про принципы. Строгие убеждения у Минхо остались только к этой китайской игре, всё остальное рухнуло. Вот таким образом у некурящего Минхо появился под — ашкьюдишка. Стоил он под косарь. Жидкость, в под заливающаяся, имела смешное название — жижа. Её цена составляла рублей пятьсот. Не ел Минхо ещё и потому, что подик надо было исправно заправлять этой самой жижей. Желание парить у парня появилось от стадного чувства: в общаге на этой электронной штуке, ещё называемой дудкой (Минхо так и не понял, почему с подами связаны настолько тупые и ебанистические слова), держалась жизнь. Поды были эдаким родником, источником всего, родоначальником. Не паришь — лох. Ладно, не лох. Минхо искал себе оправдания, но так и не нашёл — смирился. Ну, начал парить и начал. Пить стал теперь тоже больше, чем в старших классах. Если в одиннадцатом классе он мог на одной из вписок вместе с Хёнджином и Джисоном облагородить бутылочку «Мартини» раз в месяца два-три, то сейчас заправлялся «Эссой», «Гаражом» и «Старым мельником» каждую неделю. Иного пути он не видел и не собирался. Иначе в общаге было просто не выжить, особенно из-за того, что за стенкой постоянно голосили Коржа, Инстасамку, Моргенштерна, Фараона и прочих поэтов современного русского рэпа. К апрелю деятельность Минхо свелась к тому, что в будние дни он ходил на пары, рисовал эпюры по инженерной графике, решал вышмат, играл с Джисоном в кс: го, смотрел ТикТоки, которые присылал Хёнджин, и парил ашкьюдишку мятного цвета, а на выходных подрабатывал курьером и употреблял пивчанский за общагой, чтоб вахтёрша не видела. У Минхо толком не было друзей, кроме знакомых (типа соседа, с теми тремя оболтусами он дела практически не имел, но знал, что они в своей манере отлетевшие), из-за чего он всё делал один. К маю мир скомкался до размеров седьмого этажа общежития. Минхо абсолютно ненавидел всех и всё. Универ, общагу, соседей, одногруппников, коменданта, вахтёров, уборщиц, охранников и Москву. Хотелось вернуться в родные просторы и кушать мамину гречку с курицей, слушая, как папа смотрит Камеди Клаб на ТНТ. В середине мая Минхо бесстрашно вышел на общий балкон седьмого этажа, сел на стул, стоявший там целую вечность, со времён Брежнева (кожаный такой, на уголках ободранный), и стал парить. Он слушал группу «КИНО» в проводных наушниках и смотрел на звёздное небо. Три четверти общажных жителей легло спать, а значит, вряд ли кто ещё сюда придёт. В комнате делать было нечего: уснуть сложно, пока соседи во всю глотку орали Френдзону и Славу Мэрлоу под акустическую, блять, гитару. Комендантше на товарищей, собиравшихся в комнате 732, было похуй по причине «ой, ну они же такие хорошенькие, общительные, светлые!», и Минхо ничего с этим поделать не мог. Да и ему интереснее было думать, куда деваться после первого курса, а не про мистические свойства 732-й комнаты не получать по попе от руководства. Комендантше он не нравился совсем, потому что пропускал все дежурства и генуборки, и в активе вуза не состоял (рот ебал ходить на ваши концерты, готовиться к чему-то, чё-то организовывать). У Минхо был прямой билет домой в Урюпинск: работы толком нет, снимать квартиру не с кем, родители если и дадут денег, то только на пожертвование в храм. А ещё нет допуска к заселению на следующий год — ну, не больно то и надо. Допуск был, насколько Хо помнил, у Бан Чана — второкурсника, соседа Минхо по блоку. Он получил его и на третий год, и Ли понять не мог, что такое вытворяет этот тип. У Чана были короткие чёрные волосы, вся одежда чёрная, но светился он аки Сириус, улыбался всем, был экстравертной звёздочкой их общежития и визитной карточкой комнаты 732, у которой имелась та самая акустическая, блять, гитара. Чану предлагали быть старостой этажа и подаваться на председателя студсовета общежития, но он тактично отказался в пользу учёбы и вузовского актива. К Чану бежали все девушки и все парни, о нём говорили все, даже немые, о нём слышали все, даже глухие. Минхо это подбешивало: беготню в 732-ую комнату сложно было не заметить из 733-ей, в которой жил Хо. До балкона отдалённо доносилась «Малиновая лада» из ближайшего двора, и то не так, чтобы раздражала. Минхо затяжка за затяжкой опустошал любимый подик и вместе с размышлениями о будущем строил планы насчёт следующего вкуса жижи. — Опа! Дашь затянуться? Зрение не подвело — подвёл слух. На «Звезде по имени Солнце» на балкон заявился Чан — в чёрных шлёпках класса «стандарт», гигантской мрачной толстовке и трикотажных шортах. На голову был натянут капюшон. Минхо демонстративно вынул наушник из уха, мол, «чё ты только что сказал, дядя?». — А, — Чан охнул, но всё же повторил: — Можно дудку? — Не можно, — ответил Хо и припал губами к ашкьюдишке. — Свою дуди. — У меня картридж сгорел. — Что, прям как Москва в 1812? Чан удивлённо захлопал глазами. Шаркая шлёпками, дошагал до металлических ржавых перил и облокотился на них. Дверь на балкон за ним захлопнулась. — Ну дай, — через минуту Бан Чан снова подал голос. — Немнош-ш-шка. — Ой, ну если немнош-ш-шка, то дам, конечно, так бы сразу и сказал, — съязвил Минхо и закинул ногу на ногу. — Чё, правда? — брюнет в надежде развернулся к Минхо. Минхо помотал своей светлой головой и удержался от проявления недовольства в виде демонстрации среднего пальца. — Да что ты злой какой… — Я не злой, я забочусь о твоём здоровье. — Явно не психическом, — Чан отвернулся и стал смотреть вниз, под балкон. Ему-то чё курить? Жизнь хороша — вон сколько людей рядом! Ходи, радуйся своей экстраверсии. Чего к человеку приставать? — Ну… хотя бы разок затянуться… — Бан Чан начал катать носочком шлёпка камешки от старого балкона. — Да ты заебал, — Минхо резко ткнул парню в бок своим подом. — На тебе, блять, дудец ёбаный. От неожиданности Чан сначала подпрыгнул — с башки спал капюшон. Зато лицо прояснилось. Он за мгновение перехватил ашкьюди и с облегчением затянулся. Изо рта покатил пар, никотин сползал по глотке, приятно её щекоча. — Бог видит, Минхо. Доброе дело делаешь! Хо закатил глаза и, скрестив руки на груди, уставился на свои тёмные адидасовские треники. — Хуёброе. — Но злой ты всё равно, конечно. — Да ты меня и сюда доёбывать пришёл. Мне чё, от радости сраться теперь и прыгать по всему этажу? — Когда это я тебя доёбывал? Минхо в диком ахуе формировал мысли. Он что, этот ваш Бан Чан, даже сообразить не смог, что шум их может мешать спать? Да даже если они договорились — по глупости перваков! — совесть где?! — Я отчётливо слышал твой голос на припеве «Ты горишь как огонь» у Славы Мэрлоу, — Минхо раздражённо водил изношенными вансами по полу. — А потом это… чё там у него? «Снова я напиваюсь»? И всё это даже не под колонку, а под акустическую, блять, гитару. — Ну да, грешу, — Чан одной рукой схватился за перилу, уткнулся ступнями в прутья и качнулся назад, делая затяжку. — Грешит он, а спать не могу я. — А чё ты, дурачок такой, в сентябре согласился на шум в обмен на уборку? Я тоже толчок не с улыбкой во все тридцать два мою. — Так кто знал, что вы мразоты такие там все? — Минхо разошёлся совсем, не замечая, как мысли, которые он всегда держал при себе, начали лезть наружу. — Ты ж второкурсник. Отговорил бы меня! — А-а-а, так вот, как работает дипломатия. — Ну-ка отдай под. — Не, теперь не отдам, — Чан помахал ашкьюди рядом со своим лицом и сунул её в карман худи. — Мой будет. — Пиздец. Хо возмущённо отвернулся от Бан Чана. Эмоция гнева переполняла его, а острое желание столкнуть брюнетика с седьмого этажа неумолимо росло. — Ну, вообще, знаешь, — Чан снова сменил позу и опёрся поясницей о перилу, вытягивая ноги вперёд, насколько это возможно. — Наверное, надо было тебя отговорить. Во-первых, я бы не мыл толчок, как опущенный на зоне; во-вторых, не находился бы двадцать четыре на семь в окружении хуй пойми кого. Ситуация становилась интереснее. Минхо навострил уши, но зрительный контакт предпочёл не восстанавливать. — Приходят, садятся на мою кровать. Воняют своими носками. Еду таскают. «Ой, а спой это», «спой то». Я бард что ли? Приходишь в эту общагу с ёбаных пар и давай за работу: эти припрутся — с ними играй в карты, те припрутся — корми их и песни пой. А два этих моих соседика съёбывают в компашки поменьше, и вся эта орава достаётся мне. Так что я тоже заебался уже. — И чё ты их не выгонишь? — А чё ты нас не попросишь заткнуться? — задал встречный вопрос Чан. — Ну, типа, уговор же был. Некультурно. — Вот именно, некультурно. Я сюда и выхожу, чтобы эта пиздобратия рассосалась из 732-й, пока меня нет. А потом комнату живо закрываю. Общага ебаная. Брови Минхо поползли наверх. Дожили: комендантский любимец против общежития. — У вас ещё этот, сосед твой, как зовут… — Минхо вдруг для себя принял решение выкатить всё своё неудовлетворение текущим положением дел на нарастающей волне православного бомбежа. — Я хуй знает. Не помню. Рапунцель эта ваша черноволосая. Отрастил се космы до пят, а они теперь все на сливе в ванной и раковине застревают. Водоросли, сука. Я всё никак его поймать не могу, чтобы предъявить. Чан стал хохотать, откидывая голову. Чего смеялся — непонятно, зато заливисто и звонко. Смешно. Минхо вытащил второй наушник из уха и выключил музыку на телефоне. — Я его тож Рапунцель зову. Имя у него на «Б» как-то. Он в общаге почти не появляется. Устроился куда-то на работу и исчез. Сюда тока голову мыть приходит. — Закладчик, — заключил Минхо. На этом слове у него нервно дёрнулась нога. Просто тайминг — совпало. — Наверно. Но у нас тут реальные закладчики есть, кста. Слышал? — Неа. — Э, ну и хуй с тобой. — Расскажи. — Не, чё мне контору палить? — Чан сунул руки в карман худи и стал крутить под в пальцах. — А ты типа покупатель? — Фу! Минхо злобно хехекнул. — На пятом этаже чувак живёт, в очках ходит. Ну, эт он. — Ебать характеристика. Сразу понял кто. У него ещё мать Антонина Александровна, да, кассир в «Магните»? — Ты чо. Это у того, что в цветных линзах. Парни рассмеялись. Отрадно, что и Чан, и Минхо понимали, что разговор ушёл в шутку и стёб. Только про кладмена осталось неясно. — Ну ты странный, конечно, — почему-то признался Чан. — Типа, у тебя вообще нет изъянов. — А ты за мной следил? — Минхо нахмурился. — Не-не, я же тут не первый год. И понял, что у всех людей траблы. Вот Рапунцель волосы свои повсюду разбрасывает, ещё один мой сосед ебётся, когда в комнате никого нет… — А, так вот чё это за звуки… — бесцеремонно перебил Минхо Чана. — Я думал, у вас там групповой просмотр порнухи. — Хуй. Нет. Реально траходром. А твой сосед вот точно дрочер. Я не хочу рассказывать, почему. Просто… я мою толчок. Минхо изобразил рвотный рефлекс. Не, все люди дрочат — это понятно. Но просто кто-то делает это вот… мерзко — следы оставляет. Ещё если ты с этим человеком спишь в одной комнате, начинаешь думать о том, дрочил ли он, пока ты мирно спал. — А у тебя какой трабл? — Хо соскочил с темы соседа-дотера-анимешника. — Ко мне приходит вся общага. Это ПОЛНАЯ хуйня. — Я думал, ты кайфуешь от исполнения Коржа в два часа ночи. — Да пошёл он нахуй, — Чан махнул рукой и достал под. — Меня тут уже всё бесит. — А то, что общага бесит, можно считать изъяном? — Вряд ли, — парень пожал плечами, затянулся, выдохнул пар. — Тип, кому с этого плохо? Минхо замолчал — задумался. Это что получалось, он весь такой непогрешимый великомученник? Как Хван Хёнджин смел отказывать ему в предоставлении жилища? — Блин, тепло, я думал, будет прохладно, — Чан крутил в пальцах ашкьюди и изучал темноту общажного коридора. Минхо наблюдал за Бан Чаном. Впервые за весь год он говорил с кем-то настолько долго и эмоционально. Раньше они перекидывались парой фраз, сталкивались на кухне и в прачечной, но дальше «чё как?» или «слуш, эти трусы можно стирать с этой футболкой, чтобы она не полиняла?» разговоры не заходили. Чан оказался реально путёвым, смешным кентом, с которым, наверное, можно прикольно провести время. Помимо всяких выводов о Чане как субъекте общения, Минхо старался понять, какого чёрта звезда 732-й комнаты заливала ему про то, как она ненавидит общагу. Это был его диалог «по умолчанию» и на самом деле об этом знали все, или Чана просто «прорвало»? Минхо прям пробивало на фразу: «скольким ты сказал это до меня?»… Но ответ прилетел откуда не ждали. Чан, походу, был телепатом. — Чёт я это, — выдал он спустя минуты молчания. — Разболтался. Сорян. Надеюсь, ты это дальше не пустишь. А то у тебя точно изъян появится в моих глазах. — Разболтаю всем о том, что ты ненавидишь общагу? — Да. Ненавижу общагу. — Я тоже ненавижу общагу. — Это типа «не разболтаю» или «я тебя уничтожу»? Ну, как тот мем с Понасенковым… — Вы думаете, что я вас не переиграю? Я вас уничтожу, — Минхо пытался повторить акцент автора смехуёчка, но получилось слабовато. — А, во, да. Я дед. — Инсайд? — Бля, я это, короче, понял, почему ты ни с кем не общаешься. — Ой, извините меня за моё искромётное чувство юмора, простите, простите, — Минхо протянул руку к Чану. — Верни подик. — На, — Чан аккуратно положил никотиновую драгоценность в ладошку Минхо. На четвёртой минуте молчания к Минхо пришло осознание того, что с Чаном ему комфортно сидеть и не говорить ни о чём. Это было странно. Джисон раньше болтал бесконечно, у него диагностирован неизлечимый словесный понос. А если молчать с Хёнджином, то он подумает, что его ненавидят и вообще он всем надоел. Молчать одному неплохо, но с кем-то — ещё круче. Майская свежесть заменилась стойким ароматом мяты. Ветра не было: балкон превратился в паровоз, по которому гуляли клубы пара. Освежающая мята переплеталась с полусладкими тонами лайма и приятно крутилась под носом. Крутой у Минхо, всё-таки, вкус. — Хочешь пиво? — внезапно спросил Чан, играясь со шнурками от капюшона. — Какое? — Минхо был неприхотлив в хмеле, но повыёбываться нужно. — Честер. — Это сидр, — заявил Хо. — Иди учи матчасть. — Один хуй пиво, — Чан состроил морду, полную негодования. — Будешь или нет? Ломаться надо, когда на свиданку зовут. Но пиво щас на вес золота, ещё и платить не придётся. Так что тут грех не согласиться. — Буду, — Минхо снова вдохнул никотин. — Ща ещё пять минут постою, подожду, пока все по съёбам из комнаты дадут, и принесу сюда, — Чан вытащил из кармана шорт телефон и стал сёрфить социальные сети. В вк у него пару раз спросили, где он, в инсте два часа назад трижды отметили в сторис, в заблоченном Твиттере тэгнули под картинками из «цитаты дмитрия куплинова». Телегу Чан проверять не стал: в Телеге выгрузили ещё один видос с тем, как мексиканскому подростку стреляют по рукам за воровство, и как где-то на МКАДе в легковушку влетает грузовик с молочкой. — У тебя какой ник в инсте? — Чан посчитал этот вопрос жизненно необходимым. — Нахуя тебе моя инста? — Минхо счёл, что вопрос — хуйня. — Ну… это ещё один этап знакомства. В современном обществе. Не убудет, если у Минхо к его 48 подписчикам добавиться 49-й. Он громко охнул, сунул под в карман штанов и потянулся за чановым телефоном. — Дай введу. У Чана был десятый айфон. Почему-то Минхо никогда не понимал тех, у кого были айфоны, аирподсы и макбуки, но жили они в общаге. Им бы куда-то на съёмные квартиры в Химки ехать жить хотя бы, а не тут околачиваться — без пяти минут замкадные обитатели. Хочется спросить, как же этих зажиточных жизнь потрепала, что они со всей своей ультрамодной техникой кушают биг бон в окружении тараканьего семейства. Минхо нашёл свой профиль, тыкнул на него в поиске и самолично нажал кнопку подписки. Потом телефон вернул. Чан посмотрел все пять публикаций Минхо, четыре из которых — коты, пятая — удачное селфи в каком-то клубе. — О, так ты тусовщик всё-таки? — Нет, это мы с Хёнджином возвращались домой в марте и ходили в клуб, — уточнил Минхо. — Один раз. Потом Хёнджина очень тошнило, Джисон чуть не заплакал по пьяни, а я сидел на лавочке, смотрел, как они трогают снег на тротуаре, и парил. Чан после этого на некоторое время притих. — А ты откуда? Тут геолокации не стоит, — брюнет максимально приблизил фотку, пытаясь рассмотреть местность. — Это Урюпинск. — Гордо, — кивнул Чан. — На меня не забудь подписаться только. — Стать твоим миллионным подписчиком? — Ну чего ты, их там всего тыща двести. — Накрутил, — фыркнул Минхо и стал теребить край поношенной футболки с гигантским уродливым глазом посередине. — Просто перезнакомился со всем, с кем только можно. Да и из моего родного Екб люди есть. — Урал, — многозначительно прошептал Минхо. — У вас же там не так плохо. — Екб при всём своём желании не Москва. — Да ладно, в Москве тоже бы не спрашивали, если бы хотели вместо парка храм поставить, — Минхо вернулся к изнасилованию ашкьюди. — О, — Чан пропустил мимо ушей дурацкую шутку. — Созрел вопрос. Щас принесу пиво и обсудим обязательно. Чан ещё раз проверил время на айфоне и вернулся в коридор. Лампочка сработала по датчику движения, и на балконе стало светлее. Минхо неуверенно глянул вслед уходящему Чану и полез в Дискорд. Джисон написывал неустанно. Половину сообщений Минхо читать не стал, потому что там хранился разбор двух сезонов «Наруто». Тем не менее, на последних соо внимание заострил: Джи активно втирал, что высшее образование уже никому не надо, и что он и со средне-специальным со своего колледжа прекрасно справится. Периодами Минхо реально считал, что у Джисона может быть светлое будущее со всем этим его неугасаемым оптимизмом. Но Урюпинский агропромышленный техникум утверждал обратное. Во всяком случае, Джисон ещё вполне мог стать майнкрафтером на ютубе или трешовым тиктокером. Игнорировать Джисона было неудобно, потому что он чуткая натура. На следующий день обязательно вышлет договор о расторжении брака (у Хёнджина уже коллекция таких картинок с разными датами). Поэтому Минхо отправил пафосную картинку с машинкой, надпись на которой гласила «я срать». Только Джисона это не остановило, и он стал расспрашивать подробности походов в туалет в общажных условиях. Тема толчков для него всегда была больной. Параллельно с Джисоном Минхо стал писать Хёнджин. Что-то про работу, про то, что завтра выходной, и они могут куда-то сходить. Хо хотел пошутить про Патриаршие пруды, но Хёнджин очевидно спизданул бы в ответ что-нибудь нелепое. Поэтому Минхо дублировал картинку, отправленную Джисону. Сообщение Хёнджина оказалось ещё хуже сортирных интересов Джи. «у тебя чо понос?». Минхо бросил одно только: «летишь в чс». В эту же минуту на балкон вернулся Бан Чан. В его руках были две бутылки яблочного Честера, с которых соблазнительно стекал конденсант. У Чана промокли ладони, и сидр ускользал из хватки, так что Минхо поторопился забрать свою часть алкогольного сокровища. Минхо выпрямился и расставил ноги, чтобы открыть бутылку, — мало ли, как взорвётся и зальёт адиковские треники! Ну и чё, что они с рынка… Честер встретил Минхо приятным шипением. Второй сидр тоже поздоровался со своим обладателем, когда тот открыл его, высунув за пределы балкона. — Ну так чё я, собственно, хотел обсудить, — Чан протёр бутылку от конденсата рукавом. — Тихо, погоди, — Минхо бессознательно скопировал движения Чана и обтёр Честер об штаны. — Звонят. То был Джисон. Голос у него был печальный, словно он собирался в чём-то признаться. — Бро, мне написал Хёнджин, и я знаю, что у тебя происходит… — Чан едва расслышал, что там бормочут по телефонной связи. — Чё? — опешил Минхо. — Говорят, рисовая каша помогает остановить понос… Чан прыснул и расхохотался так, что заглушил своим ржачем музыку из соседнего двора. — Ты долбоёб? — вполне серьёзно вопросил Минхо. — Я всего лишь хочу те помочь, бро, всякое в жизни бывает… — Да иди ты нахуй, я просто сейчас занят, разговариваю с челом из общаги. — ЕБАТЬ! Минхо заткнул одно ухо пальцем: Чан смеялся так громко, что урюпинские возгласы Джисона отходили на второй план. — Я сейчас твой номер заблокирую. Просто отстань от меня. — Чё за чел? — Я как при этом челе буду говорить о нём, птушник ты обоссанный? — А…а… Джисон вырубил звонок то ли своими руками, то ли своей тупостью. Минхо, проворчав про себя, вернул свой ненаглядный хуавей предпоследней модели в карман треников. — Кто этот лучезарный гений? — Чан сделал глоток Честера, вдоволь наржавшись. — Друг мой, из Урюпинска. Джисон. — Которого после клуба тошнило или тот, который плакал? — Который плакал. — А что про рисовую кашу? — поднося горлышко бутылки к губам, Чан широко улыбнулся. — Проблемы? — Сука, ещё один. Они просто неправильно интерпретировали мой мем. — Скинешь в тг? — Мне теперь тебе ещё и телегу дать? — А чё? — Дикпики только не отправляй, — на этот раз Минхо сам дал Чану свой телефон, чтобы тот записал свой контакт. — Бли-и-ин, я ведь только этим и занимаюсь, — жалобно простонал Чан. От Чана Минхо рассчитывал получить реально ржабельные стикеры, чтобы потом флудить ими в конфу с Хёнджином и Джисоном, когда у него будет хорошее настроение. — Знаешь, самое смешное, что мы только под выселение законтачились друг с другом, — Чан отдал Минхо телефон. Это правда. Они друг друга, можно сказать, игнорировали почти весь год, чтобы провести одну майскую ночь за разговором на балконе. Была у этого какая-то своя российская романтика. — Что за тема у тебя была? — по пищеводу Минхо прокатилась горячая волна сидра. — Про Москву и про Питер. Есть люди-Москва, а есть люди-Питер. Да ведь? — Типа как темпераменты? — Ну типа да. Минхо призадумался. Что ж, вполне себе живая теория. — Допустим, есть. — Вот ты как думаешь, ты человек-Москва или человек-Питер? — Я человек-знаковая система, — пожал плечами Минхо. Он таких профориентационных тестов в школе не проходил. — Ну бля, — Чан обречённо вздохнул. — Я ни с кем не могу про это говорить. Все отшучиваются. Минхо просто не знал, как ему ответить. Он понял вопрос, примерно раскидал характеристики. За основу взял классификацию по уровню интроверсии и экстраверсии. Питер — это что-то про приватность, интимность, но в то же время душевную свободу и вольность. Депрессия? Может, что-то рядом с пасмурным небом, и оттого психика начинает стонать под весом свинцовых петербуржских туч. Москва — полная дикость, постоянное движение, солнечные пути вкупе с нравственным закрепощением под прессом общественного потока. Это линия экстраверсии и нескончаемого развития без промежуточных остановок на «подышать». Минхо нравилось быть свободным и иметь в запасе «миг остановки», но в то же время ему не чужды были московские предубеждения. Всё спуталось. Слишком жёсткие рамки. — Да не, просто, — Минхо покрутил бутылкой в воздухе. — Я не могу себя ни к кому отнести. — Где в распределении возникла ошибка? — Выбираю. В Москве охуительно нюхать, а в Питере — пить, — Минхо сделал задумчивый вид. — Я очень ждал этой шутки. Всё, тема себя исчерпала, — рассмеялся Чан и сел на корточки напротив Минхо. — Не знаю. Типа, мне ни то, ни то не подходит. — Прям совсем? — Хз. Может, я Питер? — Да, наверное, ты Питер, — согласился Чан. — Есть в тебе чё-то такое питерское. — Ну а ты? — Москва больше. Она мне кажется ближе по душе. Но вот щас уже тоже… без понятия. Типа, мне нравится вот так выдыхать. Ночью, без никого. — Хуя се. А я кто? — Ты не считаешься. — Я вообще сюда раньше тебя вышел. — Заткнись, — Чан заулыбался, опустился жопой на холодный пол и несильно пнул Минхо по ноге. — Фу, противный мальчик, — Минхо расплылся в хитрющей улыбке. — Всем растреплю про то, что ты лицемер. — Ну не-е-е, меня все возненавидят и выгонят. Мне чё, на улице жить? — Июня подожди, я тоже к тебе на улицу вывалюсь. Будем вместе бомжевать. Минхо снова расставил ноги, нагнулся и упёрся локтями в бёдра. Так лучше слышно, чё пиздит этот человек-Москва. — А у тебя не будет допуска на второй год? — лицо у Чана было абсолютно поражённое этой новостью. — Я думал, ты прошёл аттестацию. — Я хуй забивал на всё что только можно. В пизде этот ордер на заселение. — Я прошёл, но, сука, ещё один год тут тупо не выдержу. — А кв снимать? Не с кем? — Минхо в свободную руку взял под и затянулся. — Неприятная история, — Чан поставил бутылку Честера перед собой и стал водить пальцем по влажному горлышку. — Я в декабре где-то недели две не жил в общаге. — О, помню, было тише чем обычно. Затишье перед бурей. Счастливое время. За стеной стало тихо: ебатория закончилась. Дотер так обрадовался, что на последние гроши заказал огромную гавайскую пиццу из Додо и не ел потом два дня. Минхо пришлось подкармливать его бульменями «Горячая штучка». Он даже, по доброте душевной, не сказал соседу, что бульмени у него тоже были последние. Поэтому не ели они весь следующий день, пока дотер не выпросил у сеньорит с третьего этажа остатки четырёхдневного супа. Нет, видимо, время отсутствия Чана запомнилось Минхо голодовкой. Иронично. После слов Минхо Чан долго молчал. Хо терпеливо ждал, пока парень направит неконтролируемый рой жужжащих мыслей и выстроит законченную мысль, как учили в началке. — Я жил тогда на квартире, почти на конечке синей ветки. С одним чуваком. Чан вздохнул и отодвинулся от края балкона: встал почти около двери. Минхо за всеми этими ползаниями по полу глядел с некоторым непониманием. — Бывший, короче, — протараторил Чан и заглотнул мощную порцию сидра. Хо завис, но отвис довольно скоро вместе с умопомрачительно смешной шуткой. — Главное с такими историями на залетать в Мытищи, — уверенно произнёс Минхо. Подумал, подумал, пока Чан генерировал ответ, и добавил: — И мне тоже туда залетать не надо. Пришлось изобретать другую ответку. Чан недоверчиво зыркнул на Минхо. Невероятные подробности их ориентационного мэтча вскрылись крайне неожиданно для обоих участников беседы. — Бывших мужского пола у меня не было, если что, но в теории могли бы быть, — Хо занял непринуждённую позу, вновь откинувшись на умирающую спинку стула и сделал затяжку. — Полегчало? Давай дальше. — Мы с ним разосрались, потому что быт у нас вообще противоположный. Для него норм не мыть полы месяцами, не убираться. Не, я не осуждаю, просто конкретно мне некомфортно ваще. — Типа, тебя вышвырнули на улицу, потому что ты чистоплотный? — Скорее дотошный. Мне надо, чтоб всё блестело. — Я такой же, — Минхо утвердительно закивал. Невысокий градус дарил волну кайфарика, но мозг не атрофировал. — Ты, короче, доёбывался до него, а он такой «у-у-у, сука, ты на моей территории»? Чан угукнул и погладил Минхо по боку, выпрашивая под. В этот раз парилка досталась ему без особых препятствий. — Сорри, но у чела привилегии в этом плане. Это его хата. — Знаю. Он этим меня попрекал, пытался манипулировать. — Ах! — Минхо схватился за голову, бамкнув себя бутылкой по башке (но остался невозмутим!). — Чёртов арбузер! — Гадкий, да, — Чан тихонько прохихикал и закурил. — Ну вот. Так что я снова оказался в этом обосранном клоповнике. Нет, правда, если бы такое случилось с Минхо, он бы сбросился с крыши. Это не из грязи в князи, а из князи в грязи. Хуже этого только тёплое пиво и сгоревшие картриджи у подов. Может, Хёнджин уж и не такой злодей: про то, что к нему заселяться нельзя, предупредил. — А ты это, — Чан выдернул Минхо из размышлений о невиновности Хёнджина, — про то, что у тебя может быть «бывший», как понял? Оставить. Хёнджина из головы не выдёргивать! — Это было тупо. Но лучше уж так. Чан подполз поближе к стулу и сложил перед собой ноги, согнув их в коленях. Парил он знатно: всё летело в сторону Минхо, но тот не жаловался. — В лет пятнадцать Хёнджин разнылся, что он ни разу не целовался ни с кем. Что у него в классе, он в параллельном учился, все пацаны уже переебали чуть ли не полшколы. Он меня так выбесил своим нытьём, что я ему сказал, если он не перестанет, я его вот прям ща и засосу. — Не перестал? — Он подумал, что я понтуюсь. Ага, щас, блять. Я за свои слова отвечаю. Меня растила улица, а не ваши эти интернеты. — Ты прям как Чанбин. Только он не гей. — Так я тоже, — фыркнул Минхо. — Чё ты меня перебиваешь? Низкоградусная алкогольная водичка здорово развязывала язык. Хо с течением времени переставал узнавать собственную холодность и неразговорчивость по отношению к незнакомцам. Видимо, его мозг не идентифицировал Чана как чужака, да и болтали они здорово и живо, как старые друзья. — Прости, — Чан виновато надул губы и придвинул к себе свою бутылку. — Продолжай. — В общем, я его засосал. Да, не надо аплодисментов. И мы чёт с ним одновременно поняли, что было норм. Ну как-то… не кринж. И вроде даже ещё захотелось. С девушками я тоже целовался, было дело. И с ними норм. Мне со всеми норм. Понял? — Понял, — кивнул Чан. — Мне, может, тоже со всеми норм. И вообще, в «Эйфории» говорили, что ориентация — это спектр… — Как же он чувствует… Чан шлёпнул Минхо по бедру, и тот рассмеялся. — Что мы, получается, скоро будем бомжами? — Конечно, это участь любого уважающего себя россиянина, — Минхо посмотрел на сидящего рядом Чана сверху вниз и смело положил ему руку на голову. — Ну вот как-то так… У каждой медали есть две стороны, и однажды всё может перевернуться. Тот, кому ты нравился — начинает тебя ненавидеть. Тот, кому ты бил морду — становится твоим другом… Чан медленно-медленно, не скидывая с головы руки Минхо, повернулся к нему лицом и прожёг взглядом, полным непонятных чувств. — Ты щас Макса из «Кухни» процитировал? — Сука, только попробуй сказать, что я кринж, — Минхо стал чесать чановскую башку. — Не, просто, сколько у тебя скрытых талантов. Ты просто кладезь. — Кладезь хуйни, — отчеканил Минхо и перешёл на поглаживания. — Мне нравится. — А ты кладезь чего? — Кладезь говна, — у Чана точно был готов ответ на этот вопрос. — Нормальная тема, нам с тобой по пути, — Минхо прикончил весь Честер. — Я допил. — Я тоже, — Чан нагнал Минхо одним глотком. Они снова помолчали, как в советских фильмах: так же по-философски и аутентично. — Чё теперь делать будем? — задался вопросом Чан. Спать ему всё равно уже не хотелось от слова совсем. — Хз, — Минхо поставил бутылку на пол и потянулся, сидя на стуле. — Пошли на качельках покатаемся, а то у меня жопа уже затекла сидеть. — Погнали! — Чан вскочил на ноги и протянул руку Минхо. Парень поднялся со скрипом. Надо отметить, что скрипел не стул, а кости. Стул огорчённо простонал ещё тогда, когда на него сели впервые за много лет. Минхо и Чан прихватили бутылки и вышли с балкона. Во двор Чан пошёл прям в шлёпках, кроссовки переодевать ему было лень. Бутылки от сидра они выкинули в металлическую мусорку возле общаги. Грохот стекла разлетелся на весь район, но в их умирающей местности это мало кого ебало. Музыка, игравшая в самом начале их разговора, давно стихла, и её заменил скрип железных качелек. Чан и Минхо сидели на спинках, стояли ногами на сиденьях, раскачивались, как в центрифуге, и пытались сделать «солнышко». На пьяную голову затошнило обоих. Ещё они катались на карусельке, на горизонтальных качелях с шинами под точками приземления сиденек (шины издавали почти пукающие звуки, и Чан с этого отлетел в двухминутный ржач). Прогулка завершилась около пяти часов утра в футбольной коробке. Жижа в поде к тому времени закончилась, и парням оставалось только плакаться друг другу и ругаться, какого чёрта они всё потратили. Впрочем, к тому моменту они были заняты совершенно другим. Чан и Минхо смотрели квартиры на Авито и Циане, дружно ахуевая с московских цен. Идея вернуться в Урюпинск (Чан даже согласился ехать вместе) заиграла новыми красками. За прогулкой оторван лист календаря с названием «май». Потом сессия, июнь, и под конец первого курса студенчество Минхо перестало быть ебаным. Во многом благодаря Чану, конечно. Он дал Минхо свой ТикТок, Минхо периодами давал ему свой под. ТикТоки Чан присылал смешные, картинки в Инсте — полный угар, мемы с вк — добротный ржекич, а стикеры в телеге у Чана оказались реальный разъёб — то, что надо. Квартиру они сняли в июле, в Мытищах. С тех пор коэффициент жизненного счастья у обоих увеличивался в геометрической прогрессии, пока Минхо мрачно не напоминал Чану о мытищенских реалиях, и они переставали считать свою жизнь русской пародией на рай. О, и, кстати, целовался Чан пиздец как круто. Минхо заценил. Конец.