Позолота

As a child, you would wait

And watch from far away.

But you always knew that you'd be the one

To work while they all play.

Когда Вай попадает в комнату миротворцу – в её голове что-то щелкает. Звонко, как нагревшаяся пружина хекстека, как упавшая из рук Джинкс деталька на холодный кафель, так – дзынь. Все вокруг золотое, поблескивает в свете искусственных ламп, словно бы это не комната любимой дочери, а черт возьми какая-то картинная галерея. Окна такие огромные, панорамные, видно пол Пилтовера, хоть глаза прогляди, а смотрел ли в них кто-нибудь так, как Вай смотрит – она не знает. Все на своем месте – цветок у окна, куча склянок с блестками возле зеркала - Вай думает  - зачем, ведь Кейтлин и так сияет как раскрошившаяся по ночному небосводу звезда, в тот момент когда она уже распадается и летит, оставляя за собой последнюю и яркую дорожку из света. Когда её мать выводит её из комнаты – поспешно так, словно бы не хочет, чтобы та еще хоть секунду провела с такой отщепенкой, такой поломанной-переломанной во всех местах, собравшейся из пепла и каких-то шестеренок, скрипящей, щелкающей, несмазанной, заржавевшей как Вандеровы перчатки – Вай почти панически боится за Кейтлин, а еще больше боится за себя. Они ведь ей все скажут, глаза Кассандры сказали все: так выглядят люди, которые видят чужих, разрушающих общий мир, тот самый мирок созданной в голове любящей матери и её представлении об идеальной дочери. Глаза у советницы Кирамман неумолимые, совсем как у Кейтлин, строгие такие и в них плещется не океан во время штиля, а целый шторм, едва ли не чернеющий и способный поразить каждого молнией. Бьем молнией тех, кто решиться зайти в эти одинокие синие воды, тех, кого мы не примем – мы бьем. Белая прядка у самого лица советницы и правда выглядит как маленькая вспышка молнии. У Кейтлин тоже серебряные нити в темных, как предрассветное небо волосах, признаки какой-то мудрости, остервенелой усталости и дороговизны. Раннюю седину видно даже при освещении Зауна, там серебринки выглядят почти зловеще, почти как вспышки тока от разных бомб, которые мастерит Джинкс, поэтому Вай выводит её оттуда, чтобы снова вернуть ей позолоту Пилтовера и яркое солнце, в свете которого её ранняя седина будет выглядеть как пригоршня звездной пыли. Вай в одиночестве снова озирается в этом почти дворце. Все на своих местах и от этого сердце щемит. На прикроватном столике есть даже книжка с идеальной золотой закладкой. Вай думает о длинных бледных пальцах, перелистывающих страницы в мертвой тишине и сотне мыслей, роящихся в такой светлой-темной голове. Все идеально, все как на картинках, тех, что Вай не видела, но могла представить, если выпускала из прогнившей клетки своей души того ребенка, которого она так давно запрятала. Ребенок мешал, он всегда кричал: «А почему у нас этого нет? Почему мы так бедны?». Этот вопрос почему похоронился в клетке с тем самым ребенком. Тихое задушенное почему было, когда голые пятки заключенных били по самому уязвимому – рукам. Тихое задушенное почему было, когда Паудер танцевала от радости на развалинах от взрыва. Тихое задушенное почему было, когда снились длинные синие косы с хлыстами на концах. Почему она не могла представить идеального миротворца здесь счастливой? Этот вопрос щелкнул звонко, как нагревшаяся пружина хекстека и упавшая деталька из рук Джинкс. А читала ли Кассандра ей когда-нибудь книги? Ласково так поглаживая по лицу, убаюкивая, одними прикосновениями создавая безопасность? Без этой позолоты на закладках. Могла ли она представить того ребенка, которого Кейтлин задушила, чтобы натянуть мундир? Глаза, большие как две плошки и вечно сжатые зубы от несправедливости людей вокруг. Морщинка на лбу от яростного недовольства людской глупости. Длинные, словно бы мешающие руки, в которые с раннего детства вручили винтовку. А смеялась ли она здесь? Одна или с кем - то, кого она считала своим, когда теряешься в глазах напротив? Откидывая голову назад, забывая о приличиях, когда от смеха совсем заходишься, задыхаешься и чувствуешь едва ли не всевластие. «Смех с кем-то еще, это слишком интимная, слишком на грани ножа острая, разрезающая по нежной живой плоти вещь.»  - думает Вай. При мысли о таком с Кейтлин уже слабеют простреленные коленки. Но смеялась ли в этой позолоченной комнате эта девушка? Высоким смехом одним заставляя дребезжать панорамные окна, лопаться цветочные горшки и звенеть хрусталь. Если нет – то в чем тогда смысл? В чем смысл, если у косяков дверей нет старательных зарубков, отмечающих рост живущих здесь людей? Вай-то помнит их все: ту самую желтую – Клеггора, тёмно-коричневую – Майло, белую – Экко и даже Вандер, высокий такой, уходящий в пугающую высь был отмечен умиротворенным зеленым. Помнит Вай и ту самую зарубку, что на сердце ее отпечаталась маленьким шрамом – небесно-синюю, легкую, как росчерк облака на двери. Едва ли не самую маленькую. Вай бы Кейтлин тоже вписала. Темно-синим оттенком, что у самой кромки ее зрачков покоиться. Она буквально ощущает, как двинулась бы по косяку двери с разноцветными полосками и занесла бы еще одну – намного выше остальных – и подписала бы крошащимся в руках карандашом Кейтлин, даже не кексик. Полное имя здесь было бы куда уместнее. Она бы сделала её частью своего сломанного мира, но иногда, когда смотришь на всю эту позолоту, кажется, будто это Пилтовер разломанный, искорёженный, изуродованный какой-то как ваш этот хэкстек. Ведь детей здесь не любят, горечь одна какая-то и нет зарубков на двери. Нет игрушек, только крошка винтовка весит на стене и маленькая шляпка на высоком шкафу покоиться. Маленькая версия той самой – павлиньей, что ей сейчас так идет. От этого веет таким холодом. Заменить бы винтовку на порванного зайца, а ребенку дать краски - розовые, синие, желтые, чтобы перепачканными пальцами трогала все вокруг. Да что это же за мир – то такой? Вой её застывает где-то в горле. Ей-то казалось, что она обучает Паудер собирать бомбы для того, чтобы выжить в суровом Зауне, а Пилтовер-то этим не грешит. Здесь ведь у них дети ходят с большими леденцами наперевес и мнут в пухлых ладонях огромных медведей из плюша по которым так долго убивалась сестра. В комнате любимой дочери нет ничего личного. Здесь везде золотом по синему высечено: Кирамман, Кирамман, Кирамман. Нет ничего того, на чем бы любовно было бы написано немного дрожащей рукой: Кейтлин. А перед надписью никто не спросил её так невзначай, нежно: «Каким цветом хочешь, золотко?» Здесь все равно чего она хочет. От этого и заминка в борделе. Выбора – то никогда не было. Женщины – мужчины, какая разница, если мать все равно ворвется в комнату с винтовкой наперевес. Дикий взгляд от вопиющей несправедливости падает на последнюю часть этого уродливой тайны поместья Кирамман. Портрет. Она сразу узнает Кейтлин – бледную фарфоровую куколку в руке которой так нескладно лежит ружье, дулом перевернутое кверху. От этого Вай хочется едва ли не выть. Вы что с детством сделали изверги, деньгами умылись, а в руки малышке всучили пушку? На задворках памяти липко скрежещет – а сама-то что сделала? Смотрела как сестренка собирает бомбы проворными детскими пальчиками? Нет, то было другое. Она была мала, её некому было защитить от шипастого краба, ужасов войны и жестоких дворовых мальчишек. Но Кейтлин. Каких дворовых мальчишек боялась она? Было ли кому её защитить кроме неё самой? Был ли так цел Пилтовер или нижний и верхний город спятили друг за другом? На портрете никто не касается друг-друга. Вай кажется, если бы в её детстве была такая привилегия, то она бы стиснула Паудер в объятьях крепче, чтобы каждый потомок увидел, насколько сильной была их связь. Но Кирамманы не касались друг друга. Ни мягкого прикосновения к маленькому плечу дочери, ни ласкового взгляда на любовь всей своей жизни. Только страшные псы у ног кажется были нежны к друг-другу в своей звериной нежности. Вай бы увековечила любовь к своей половинке в портрете, если бы могла. Если бы у нее была половинка, конечно. Она бы смотрела на неё часами, чтобы художник передал каждую деталь, каждую трещинку и морщинку, изгиб улыбки и сочащуюся нежность. А не этот холод на холсте. Никто никому не принадлежал. Как можно было не хвалить и не трогать это дитя? Мысль эта заставляет Вай как – то бездумно двинуться по комнате, вогнутой параболой, словно стены здесь не как в замке, а сузились как в коробке. Клетка. Клетка. Коробка. Нет, камера. Даже в Стиллуотере больше взаимодействия чем здесь. Вот почему прикосновения Кейтлин такие частые, такие осторожные, едва ли не вороватые. Потому что несмотря на позолоту – ничего не принадлежит её душе, все принадлежит её фамилии. Поэтому, когда Кейтлин возвращается в комнату – уже без пули в ноге и видит, как Вайолет полусогнутым зверьем носится по комнате – она мелко подрагивает прислоняясь к двери. Нет жалости в них, только упреки, да обязательства. Вай оборачивается на неё с лицом осознавшего, с какой-то концентрованной болью в глазах и сипло спрашивает: - Какой твой любимый цвет? И получив ответ – этим вечером записывает серым маркером на своих новых белоснежных бинтах всего одно имя: Кейтлин. Надпись эта прячется в рукавах красной куртки, но теперь-то она знает, что хоть что-то в этой клетке принадлежит сердцу миротворца, а не её фамилии.