спокойно, индеец

тусовки серёже никогда не нравились, а вот посиделки, похожие на квартирник — очень. серёжа девятнадцатилетний безработный хрен, забросивший филфак ещё на первом курсе, лодырь и неудачник, которому изредка что-то с казны кармы падает — иногда у него есть и денег немного, и сил жить столько же. иногда серёжа бывает довольным. в компании людей ему не сильно уютно, но тут хотя бы не пилят. тут не гонят работать при первой удобной и нет паузе в разговоре, тут не презирают за безделье. тут нет разочарованной в сыне матери — здесь только молодёжь, алкоголь, сигареты и кто-то с гитарой. по-бедному, но по своему роскошно. да, такую обстановку со временем, в котором ты чаще с пустыми карманами шатаешься по москве, чем в тепле и комфорте сидишь, начинаешь особенно ценить; душевные вещи тоньше проживаются и, как правило, запоминаются прозапас — когда серёжа в очередной раз где-то «прогорал», то закрывал глаза в моменте и вспоминал, как на какой-то из квартирных встреч июньских, ему ветерок из форточки под футболку задувал, а на фоне разливался наигрыш гитарный. и как-то даже легчало. как-то даже дышалось посвежее. серёжу уволили сегодня с очередной работы в доставке, потому что проспал. а раз проспал, раз уволили, то завтра вставать некуда, незачем. совсем всё равно. серёжа не самый умный и к обстоятельствам удручающим привыкший — поэтому он пьёт. много сегодня себе позволяет пить, и никто тут ему не скажет «стоп». — ты бы так не налегал. всё бы ничего, но. это один из багов матрицы жизни что-ли, или просто что-то эзотерическое, типа «мысли материальны» — как так фраза реализовалась в жизнь? серёжа поднял голову, раздвигая пальцами густые кудри с лица. над ним стоял парень, ровесник, судя по виду — серёжа первый раз видел его здесь. он выглядел чище остальных, трезвее и довольнее. таких серёжа на квартирах никогда не встречал. и этого конкретного тоже вряд ли видел, даже пьяный угар бы не выел воспоминания о человеке, который внешне искрился, как сварка. — мы знакомы? — ваня. — я серёжа. — теперь ещё раз спроси. парень улыбается, а серёже, на самом деле, вообще всё равно. ваня этот — как пре-ролл. серёжа пропустит его, только не ради интересного впереди. он просто так это сделает, от скуки. и вредности, может, тоже. прикасаясь губами к стеклянному горлышку бутылки, серёжа делает добротный глоток, и он ощущается как ключевой — его мажет. сначала глаза от удовольствия прикрывались, теперь от жара в груди. внутри щиплет пьяно и отдалённо напоминает ожог внешний, только он там. там, где в детстве влюблённость ребяческая зарождалась, где волнение подбивало перед выступлениями в школе, где тревога от безысходности и незнания ничего, что дальше будет живёт. — бля-а… протирая глаза, серёжа чудом только умудряется не продавить пальцами тёмно-синие углубления под ними — не спал давно нормально, до синяков. он встаёт еле-еле, разгибая затёкшие в неудобной позе ноги, и, опираясь на стену, идёт наощупь, вперёд — туда, откуда дует. значит, там балкон. там можно курить, значит. у серёжи две сигареты остались, одна из них перевёрнутая — он где-то читал, что на неё желание загадывают. и он всегда загадывает — хочу, чтоб мне хорошо было. — тебе бы поспать. снова он. стоит весь, щуплый такой и улыбающийся, даже без издёвки. — вова..вит-тя? — ваня. — да-м, ва-аня, — зажимая сигарету меж зубов, серёжа смотрит на прилипалу через прищур, едва в силах сфокусироваться. — чего пристал? — я вижу, что тебе ебано. выглядишь ужасно. серёжа смеётся хрипло, сдавливая рвотный позыв. — дава-ай, добива-ай, мне это о-чнь хочется послушать, я же до тебя, блять, не сл-шл. ему вообще нет дела, что он скажет. ему параллельно, что этот чёртов ваня выплюнет ещё, поэтому он отворачивается, демонстративно. и вполне осознанно. пора рассвета, наконец-то. он пробыл в чужой квартире целую ночь и застал зарождающееся утро. утро дня, где опять ничего не будет. серёже по щекам тепло летнее бьёт, немножко припекает и будто бы ещё больше опьяняет. странно, ведь казалось, что градус в голове на сегодня совсем под сотку. — можно закурить? — у меня п-последняя. — я возмещу. ну, серёжа в карму верил и будучи ужраным — даже добро к нему должно вернуться. он протягивает пачку с «счастливой» сигаретой, не смотря, как парень по-хозяйски её вытаскивает. но не прикуривает — рассматривает. — зачем ты куришь, серёжа? — зачем ты приш-шёл, в-а-ня, — у серёжи уже зуб на зуб не попадает. шумно втягивая никотин, он вальяжно стряхивает пепел в открытое окно и перевешивается. внизу машины стоят неподвижно и людей совсем нет, будто умерли все. и нет мысли о том, что они просто не проснулись ещё — мыслей позитивных в принципе не водится. — я пришёл к другу. тебя вот увидел и подумал, что должен подойти. а ты скажи, зачем куришь? — должен? с чего-эт-то. — тебе хуёво, очень. — да ну. — ну да, видно же. смешно. серёжа откидывается, облокачиваясь спиной на побелённую стену, и действительно смеётся. ваня выжидает, хотя видно, что сказать что-то хочет. — знаешь, мне просто не всё равно. — твои слова, да матери… — прерывается, глубоко вдыхая и за раз скуривает половину сигареты, — да матери моей в рот. — мамы не умеют поддержать, такая натура у них. — а ты умеешь? — а то! ваня поднимает зажатую в пальцах сигарету перед лицом и смотрит, как на ней отражается свет желтый от солнца. на его лице, которое видно совсем немного из-за длинных пушистых русых волос, солнце тоже отыгрывается — серёжа смотрел на это и думал, что ваня сгорит сейчас, поди. но как-то всё равно, пусть горит. — знаешь что, — отрываясь от разглядываний, ваня делает шаг вперёд к серёже. тот на ногах почти не стоит, и он, как знал, подхватывает кудрявого пьяницу за запястье, поднимая вверх по стене — лопаткам больно, когда они о шершавую поверхность трутся, но это тоже не важно. всё равно. — че-чего скажешь? — сначала руку дай. — пш-ёл ты, вань. — дай, говорю. вот развлечение у малого — с алкашами разговаривать. серёжа ничего не хочет, он даже прогнать занозу эту не может. сил нет. стоял бы себе и стоял, ещё сигарету взял, а не курит. чудовище. но, в силу состояния, наверное, серёжа поддаётся и протягивает ладонь лениво. ваня хватает, скрещивая пальцы в замок, отчего у серёжи, давно не знающего контакта с людьми обычными, что-то звякает у висков. ему страшно. — у меня брат был, старший. его уже нет, если что… — умер? — да, давно, — шмыгая носом, ваня кивает, не отрывая взгляд с сомкнутых рук. — он научил меня кое-чему. — соболезную. ваня грустно усмехается себе под нос. — ты опоздал с это фразой на пару секунд, но по голосу слышно, что трезвеешь. это радует. дым от прикуренной ранее сигареты летит ване в лицо, и он морщится. серёжа, размахивая рукой, точно выкидывает бычок через спину вани — сложно не попасть в огромное распахнутое окно, конечно, но точность пьяного стрелка поражала. есть, чем гордиться. хоть где-то. — он научил меня, — смотрит на серёжу исподлобья как-то сокровенно, без злобы. и голос понижается, будто он секретничать с серёжей вздумал. — вот тебе часто страшно? — часто. — и сейчас? — сейчас мне похуй. — а когда страшно, — ваня тянет их сомкнутые руки на себя. — нужно взять кого-то за руку и сказать: «спокойно, индеец. индейцы не боятся» чего? господи, ну и муть. серёжа пьяный, но не тупой — он вопросительно смотрит на ваню, который и бровью не повёл. так в словах своих уверен, ну просто жуть. — это помогает, — продолжает, наивно. — у тебя не так много выборов осталось, кроме этого. — да у меня мало где вообще он есть. плакать захотелось. серёжа вытаскивает свою руку из ваниной без особых усилий и давит на глаза большими пальцами и всхлипывает легонько. — у меня нет выбора, у меня нихуя нет. я всё проебал, я везде налажал, я чмо! мне светит либо дурка, либо в подворотне гнить. я ничего не умею и никогда не умел, мне учиться влом, я не хочу быть ебучим филологом! я свободы хочу, я хочу свободным человеком быть. нет, блять, всем надо меня чему-то учить, доёбывать вечно: «делай вот это, а то не получишь вот то». да мне до пизды! я ничего не получу, никогда не получал. всё проебал я, бля-а. с серёжи пот холодный ручьём течёт. он чувствует, как влажная паутинка с самой макушки до пяток тянется и, в итоге, заставляет содрогнуться всё тело — это последний залп, освобождения и победы. он плачет, боже, как девчонка, ещё лицо корча в оскале трагичном. как-то молчать привык, а тут этот ваня доебался. надо было ему это? ваня не двигается, только рука его. он берёт серёжину в свою с опаской. смотрит на едва знакомого парня глазами зачарованными — ему очень хотелось серёжу спасти почему-то. ну, бывает такой порыв иногда у добрых людей. увидел человека — захотел помочь. это даже не волонтёрство, это какая-то служба примирения для отчаявшихся, только в одном лице и примирение, как забавно — себя с собой. ваня так часто делал — приходил к тем, кому нужнее. приходил, но никогда не оставался, потому что хватало только пары слов добрых, да сухого «не грусти». а серёжа, уливаясь палёным алкоголем, на такое не повёлся бы ни за что. ваня это откуда-то точно знает. непонятно даже ване, зачем он руки обоих к лицу прикладывает. он трётся щекой сначала — текстуры кожи ещё, будто родственные, друг с другом как одна ощущаются. ване нравится, он глаза прикрывает. слушает, как рвано серёжа дышит, но успокаивается понемногу: грудь его медленно поднимается на вдохе и ещё медленнее на выдохе, а глаза, недавно стеклянные и абсолютно безжизненные, чуть поблёскивают от застывших в них слёз. он касается губами между пальцев и смотрит на серёжу так, будто бы он ему мамы роднее. — спокойно, индеец, — ваня шепчет, кончиком носа ласкового утыкаясь в чужое запястье. — индейцы не боятся.