Лучше снотворного.

[ Глубокая зимняя ночь. 2:23. ] Небольшой деревянный стол, стоявший в углу комнаты, завален всяческими записями. Около четырёх грязных кружек, в которых когда-то был горячий кофе без сахара, стояли на нём же. Несколько скомканных листов, на которых, кажется, пытались изложить мысли, были разбросаны на холодном полу. Когда-то приятно пахнущие цветы - такие яркие и нежные - теперь стоят в бежевой керамической вазе, совсем потускнев и склонив свои бутоны. Несколько окончательно высохших лепестков валялось на заваленной очередными бумагами тумбе, что стояла прямо около кровати. По другую же сторону постели стоял пыльный шкаф со стеклянными створками, в котором можно было наблюдать несколько старинных фигурок и довольно много книг, которые были небрежно расставлены. Большинство из них стояли либо под наклоном, либо вовсе лежали. Кажется, хозяин этой комнаты давно не протирал пыль, не говоря уже о полной уборке дома.. А вот и сам владелец сей комнатки - Фёдор Достоевский - сидит на подоконнике, любуюсь видом за окошком. Погода была на удивление хорошей: крупные, такие красивые снежинки кружились в воздухе, формируя снежные хлопья, а после - приземлялись на асфальт, тем самым медленно создавая сугробы, которых к утру будет уйма. Не смотря на такое позднее время на улице было относительно светло. Как уже можно было догадаться - всё из-за полностью усыпанных серебристым снегом дорог, которые так и искрились при лунном свете. Уставшие глаза наблюдали за снегопадом, медленно фокусируя взгляд то на мелких ледяных кристалликах, то на самой улице, стараясь заметить там кого-то "лишнего". Но, к сожалению или к счастью, за окном так никого и не появилось. Очевидно, что все люди уже давно спали, за исключением тех, кто работает в ночную смену, а может проснулся по той или иной причине. Возможно, именно поэтому окон с включённом светом было так мало. А как же хотелось спать самому Фёдору, но бессонница, которая мучала его на протяжении уже как пяти суток, явно не давала тому банально вздремнуть и полчаса. В самую первую ночь, когда Достоевский обошёлся без сна, он просто свалил это на то, что наверное, слишком долго сидел за работой и именно поэтому сон не хотел приходить, ведь мозг был настроен именно на писанину. Вторые сутки юноша провёл в сильной усталости, но тем не менее пытался делать какие-то записи. Скорее всего, листы, что были скомканы и брошены на пол - лежат так около трёх дней. Правда писатель хотел перенести на бумагу не какое-то произведение, которое вдруг пришло ему в голову, а свои чувства и мысли, которые держал в себе довольно долгое время. Третьи сутки прошли кошмарно. В меню входил кофе, который изредка заменялся чаем, вскоре, такая замена была исключена вовсе. Невероятно сильно клонило в сон, но как бы Фёдор не пытался уснуть - ничего не выходило. То повернется на один бок, то на другой, то жарко, то холодно, то не удобно, а вот уже и утро. И в конце концов последние двое суток Достоевский наконец понял: ложиться спать бесполезно. Бессонница берёт своё, не желая прощаться с юношей даже под действием снотворных. На бледном лице парня уже начали появляться тёмные круги под глазами, а от ежедневного рациона питания появились острые скулы, которые до этого были менее выражены. Отсутствие правильного рациона не было для него в новинку, но тем не менее один лишь кофе, в него входящий, не делал его проживание более удачным. Скорее наоборот. Усталость не давала сделать буквально ничего. Нормально не почитаешь, ничего не напишешь, только и делай, что сиди в тишине и страдай. Та же виолончель, что находиться в комнате юноши, уже давно покрылась не толстым слоем пыли - так давно к ней прикасался хозяин. Ему казалось, что виолончель доселе глянцевая и на вид радостная, сейчас склонила голову грифа и плакала пыльными слезами на корпус. Проживая свои дни в отшельничестве, он не выходил на связь. Хотя кажется с ним связаться и не пытались. Что было с руки. Он сейчас был явно не в состоянии вести диалог, обрекая своего собеседника на молчаливый пустой взгляд, в котором согласием служили даже не кивки, а моргание. Отрицанием тоже служило, к слову, моргание. Суммируя все вышесказанное, пропажа аппетита и сна, абсолютно запылённая среда обитания напрочь сбили у него все настройки отвечающие на коммуникацию. Решительным жестом он рывком поднялся с подоконника, что побудило лёгкую тошноту и покачивания. Резкие движения ему пускай сейчас и противопоказаны, но свежий воздух всегда способствовал и способствует крепкому и здоровому сну. При прокручивании в голове слова "сон" он морщится и со скорбью смотрит на кровать, будто бы прощаясь с этой жизненно важной потребностью навсегда. Может и не спроста. Но прогнав все навязчивые вырезки из энциклопедий, в которых говорилось, что ему осталось чуть больше суток, он ненароком прохрустел поясницей и зевнул. Выход из дома это шаг навстречу жизни, а там глядишь и уснуть сможет. С горем пополам Фёдор дошёл до напольной вешалки, что стояла ближе выходу из квартиры, и, ощутив на своём теле лёгкую прохладу с мурашками, которые пробежались по рукам, взял своё пальто и тут же надел его, тихо выдыхая. Белый пушистый мех начал лезть в рот, из-за чего пришлось пригладить его рукой. Совсем забыв про свой любимый головной убор - белую шапку-ушанку - брюнет обулся и тут же покинул свой дом, даже не закрывая дверь на ключ. Фёдор знал почти каждого соседа, а поэтому о выносе чего-то из своей квартиры даже и не думал. Также медленно и тяжело спустившись по ступеням к двери подъезда, Достоевский приложил огромные усилия дабы в своем состоянии открыть тяжелую металлическую дверь. Вот он уже на улице. Лёгкий мороз впился тысячей маленьких иголочек ему в лицо. Это позволило ему немного взбодриться. Фиолетовые глаза перемещались с окон с горящим светом на фонари всегда горящие и подчёркивающие красоту падающего снега в завидной ловкости вальса снежинок. Случайно брошенный взгляд на лавочку зацепился за знакомый силуэт заставив зрачки в удивлении сузится. На лавочке сидел Николай Васильевич собственной персоной. И что же этот блондин забыл под окнами писателя, да ещё и в такое время? Николай в добродушном жесте похлопал по месту рядом с собой. Глаза, с привычным насмешливым прищуром проследили за движениями Достоевского, когда он оглядевшись двинулся к нему. Брюнет медленно подошёл к лавочке, и, предварительно смахнув с неё снег, сел рядом с Гоголем. Откинувшись на спинку лавки, Фёдор прикрыл глаза, сохраняя молчание. – Давно не виделись, не так ли? – прервал тишину блондин, с улыбкой смотря на собеседника. Но в ответ последовало молчание. – Как обстоят дела с.. – Просто отвратительно. – Не позволив Гоголю закончить предложение ответил Фёдор, – Всё просто ужасно. Тишина длиной в полминуты повисла в воздухе. Облокотившись о свои колени локтями, Достоевский запустил руки в волосы, подпирая ими же голову. Тут же послышался тяжёлый вздох. – Все попытки работы с бумагами оканчивались тем, что я просто переводил листы, выбрасывая их. А про музыку и говорить нечего. – шепотом закончил писатель, хмыкнув, прочищая горло от резкого удушья. Будто бы только что осознав свое положение он был готов взвыть ухватившись за волосы. Как же все оточертело! Корпусом развернувшись к нему к товарищу, Николай в бессовестном жесте схватился за подбородок друга, притягивая его к себе. Под свежим цепким взглядом даже Федору становилось неуютно. Оценив ситуацию, которая ему оказалась явно не по нраву, Гоголь выдал: – На лице явные признаки трёхдневной бессонницы. Паршиво выглядишь если честно, круги под глазами тебя не красят, мой дорогой. – опустив руку, блондин несильно похлопал Достоевского по щеке. А брюнет кинул на того хмурый взгляд, полный раздражения. Такое действие со стороны писателя заставило бывшего музыканта немного выпрямиться. Тем не менее юноша решил оставить возмущения при себе, ограничиваясь лишь недовольным лицом. Отведя взгляд в сторону, Достоевский скрестил руки на груди, наклонил голову в сторону. Он все ещё продолжал молчать, будто потерял дар речи. – Ох-х, ну и что же ты молчишь? Если ты из-за того, что я только что произнёс, я приношу свои глубочайшие извинения, но ты...- Гоголь вновь повернулся к своему другу, сползая на корточки перед ним чтобы ещё раз взглянуть на него. Поймав все такой же раздраженный взгляд, тот продолжил. – правда выглядишь весьма помято. Я слышал, что есть чудесное средство от таких синяков! Никак не приходит в голову название... Как-то на "с". С-с-сон! Неужели ты не слышал о таком? – Николай, выпучив от наигранного удивления глаза, невинно улыбнулся. – Ого, первый раз слышу о таком.. – послышался в ответ всё такой же уставший, с нотками сарказма, голос. – У тебя в голове, наверное, есть ещё что-то, чего я не знаю? Бледная рука ткнула пальцем в лоб Николая, тут же опускаясь вниз. Совсем слабо улыбнувшись, Достоевский выдохнул, сильнее прикрывая глаза. Кажется, беседа со старым другом понемногу поднимала настроение. За диалогом брюнет уже не обращал внимания на ноющую спину, которая постоянно его беспокоила. – Конечно, я уверен, что в моей голове что-то такое завалялось... – писатель театрально приставил палец к губам и задумчиво отвёл взгляд куда-то в сторону. Всё ещё сидя на корточках, он не сумев удержать равновесие, сел прямиком в снег, но будучи всё ещё в образе, палец от губ он не убрал. – ...к примеру, я думаю, что вы, мой уставший, не слышали о том, что морозный воздух и прогулки на нём способствуют лёгкому и долгому сну. - Опираясь на одну руку, второй он потянулся ко лбу товарища, повторяя его жест. На улице начинало становиться всё холоднее и холоднее. Мороз начинал сильнее покалывать щёки, заставляя их сильнее румяниться. Снежинки начало немного сдувать в сторону - уже появился ветерок. Всё же было глупостью не взять такой тёплый головной убор, просто забыв про него. – Хмм? Правда? Мой милый, не слыхал бы я о таком, не сидел бы здесь, перед вами. Я, как бы вы сказали, оздоравливаюсь. – непринужденно пробубнил он, изобразив рукой в воздухе нечто абстрактное. А после, помолчав буквально секунду, брюнет сказал: – А знаете что, мой гениальный друг? Я слышал, что если сидеть на снегу, то можно простудиться, а может и чего похуже. Только вот писатель совсем уже позабыл, что сам сидит на холодном покрове, смотря на юношу перед ним. Было довольно интересно наблюдать за тем, как бывший музыкант упрекал блондина в том, что тот одет довольно легко, так ещё и сидит на снегу, хотя сам вышел нараспашку и уже успел проклясть своё это решение не один единственный раз. А вот Гоголь, обратив внимание на то, на чем сидит его собеседник, заулыбался пуще прежнего. Признаться, серьезность Достоевского его довольно веселила. Дабы развлечься ещё больше, он провел ладонью по снегу в котором она находилась и разогнул ноги в коленях то разводя, то сводя их вместе. – Ах, что же я, разве тебе совсем не холодно? – писатель красноречиво посмотрел на скамейку на которой сидел минутой ранее, вусмерть засыпанную снегом. – Эх-х, не бережешь ты себя совсем, одна радость была - всегда в шапке ходил, так и её сегодня не надел. – Материнским расстроенным тоном произнес тот, сводя брови к переносице. А ведь правда. Кончики бледных пальцев уже начинали краснеть от холода, а по всему телу ходила слабая дрожь. Фёдор начинал замерзать, даже не обращая на это внимания. Снежинки неторопливо кружились в воздухе, и, кажется, даже не думали куда-то пропадать. Скорее всего снег будет идти до утра, а может ещё весь следующий день. Окон с включенным светом становилось все меньше, а вскоре и вовсе пропали из виду. Неугомонный ветер то становился сильнее, то наоборот стихал, никак не желая присвоить себе постоянную скорость. И всё же, сидеть без движений на улице при такой погоде, а особенно если ты легко одет - было совсем неудачным решением, а поэтому, когда по спине Достоевского пробежался холодок, он решил, что надо бы уже подниматься. Но оставить своего товарища сидеть на снегу он не хотел, а поэтому неторопливо сказал тому: – Ладно, давай, поднимайся уже. Сразу же после этих слов юноша сел ближе к краю скамьи, протягивая Гоголю руку помощи, хотя он, возможно, и сам мог бы подняться. Не ожидав подвоха, Достоевский был магическим образом притянут к земле, на которой по-хозяйски расположился его друг. Коленями, сведенными вместе, он упёрся в толстый слой снега между ног писателя, а руки, которые он успешно выставил в защитной реакции, провалилась в тот же самый снег неподалеку от изящных рук в красных перчатках. Николай похабно ухмыльнулся всматриваясь в красные нос и щеки. При их прошлой встрече кожа Федора выглядела сглаженной и почти фарфоровой, что сильно контрастировало с картиной, которая сейчас открылась его взору. Впалые глаза смотрели удивленно, но едва ли они светились жизнью. – Возможно, в моей голове ещё осталась парочка вещей, неведомых твоему сознанию. Например ты не задавал себе скажем вопросы, в области физики? Очень стоит. Меня вот например от физики всегда в сон клонит. – задумчиво протянул тот, забыв о снежном коме под собой и о том, что втянул в эту зимнюю забаву Федора. – Да какая ещё к чёрту физика? – начал возмущаться брюнет, параллельно вытаскивая руки без снега. Из-за того, что юноша также не соизволил надеть перчатки, ледяные кристаллики, в которых были и без того замёрзшие руки, начинали неприятно колоться. Замечательно! Теперь стало ещё холоднее! Ещё немного – и они вовсе онемеют. Федор начал поспешно отряхивать руки, но из-за того, что снежинки уже почти растаяли из-за слабого, но всё же тепла рук, это было почти бесполезно. Ветерок начал обдувать теперь уже мокрые ладони. – Теперь ещё холоднее.. – пробормотал Достоевский себе под нос, тихо выдыхая. Гоголь возмущённо выдохнул, полностью ложась в снег. На вопросительный взгляд товарища, он потянулся к нему, переплетая их пальцы. Даже сквозь перчатку показалось, что между ними пробежала искра. Дело ли это в физике или в ледяных руках собеседника, никто из юнош и не догадывался. Явно недовольный Фёдор ничего не ответил завораженный сим действом. – А я-то уж думал я не сведущ в точных науках. А как же теплообмен? Дорогой мой, тебе ещё учиться и учиться. Не думаю, что эта ночная прогулка закончилась бы для тебя чем-то хорошим, не окажись тут такой замечательный и эрудированный я. И смотри-ка... – вновь притянув к себе Достоевского и вынуждая его лечь сверху, Николай рассмеялся. Замкнув руки на талии парня, он почти любовно разглядывал аккуратные черты писателя изуродованные постоянной работой. Под внимательным взгляд блондина не было комфортно, да и к тому же было неудобно, холодно и сыро! Казалось, что если они хоть ещё одну минуту проведут в такой позе, их намертво засыпет белоснежными хлопьями и их замёрзшие тела уже никогда не найдут. Не самые радужные инициативы, понимаете? –... опять сработал закон притяжения! Фиолетовые глаза вновь уменьшились от удивления, а на месте, где Гоголь сомкнул свои руки, будто почувствовалась тепло, которое проходило через все слои одежды, достигая самого тела. Сонный мозг бывшего музыканта почти не воспринимал все эти умные фразочки, но тем не менее пытался что-то понять. Лишь одно было ясно – теперь юноша находиться в "плену" у блондина. Понял он это не сразу, реакция за все эти бессонные ночи стала куда хуже. – Наглый хитрец.. – прошептал брюнет Николаю, специально выдыхая тому в лицо пар, который образовался от мороза, что стал немного сильнее с момента начала сей беседы. – Я могу это сочти за комплимент и поэтому спасибо, сонный и дрожащий товарищ... – а может это и не было "пленом" вовсе, и вопреки тихим возмущениям Фёдора Гоголь заливисто рассмеялся. –...можешь рассчитывать на свободу только в случая полного согревания!.. Волна возмущения так и плескалась в душе бывшего музыканта. В районе шеи и правда становилось тепло от горячего дыхания прижимающего его к себе юноши. Но от резкого контраста, когда Николай делал вдох, становилось особенно холодно от уходящего тепла. Руки, обвивающие талию, грели, но грели недостаточно. Тёмные волосы спадали изящными локонами на лицо Гоголя, как бы высоко не пытался бы поднять голову Федор, щекоча лицо. – Знаешь, Коля, мне кажется, что такими темпами я точно не согреюсь. Раз уж ты и правда думаешь, что я достаточно силен в точных науках, положись на мой анализ и избавь, прошу, от превращения в сосульку. – недовольно пробормотал Достоевский, начиная сильно упираться руками в грудь блондина и сопротивляться его действиям. Но всё же на активные сопротивления не увенчались успехом и лишь усмехнувшись Гоголь прижал товарища ещё ближе. – Это не смешно, отпусти меня. – с каждой секундой голос парня становился всё серьёзнее и серьёзнее. Кажется, всё происходящее начинало раздражать беднягу. Изящные руки упираются в плечи Николая, всё ещё пытаясь вызволить своего хозяина из цепких объятий. Спина не обрадовалась такой ожесточенной борьбе и протестующе заныла. – Неужели я тебя держу? – ассоциация с огромным, довольным котом и маленькой мышкой была как нельзя кстати. Гоголь нарочно отпустил руки и стал поворачиваться чуть на бок, тем самым вынуждая своего возмущающегося друга зацепиться за жилетку, что виднелась из под пальто. Думая, что падения в "зиму" не избежать, Достоевский зажмурился. Прелесть. Но какого было его удивление, когда тряска прекратилась, а под ним все ещё ощущалось тепло, а не сырость, белоснежность и пушистость. Это радовало. Но не долго. При виде ещё более самодовольного товарища Фёдору подумалось, что лучше бы он лежал в снегу, тем самым доказывая Николаю, что он одержал свою маленькую победу. Но руки он все же опустил, заводя их за голову и ложась на них. Маленькую победу он все же одержал и был свободен. Наконец, Достоевский поднялся на ноги, отряхивая одежду от снега, который успел приземлиться на юношу, пока тот лежал. Всё такие же уставшие фиолетовые глаза переместились на всё ещё лежащего на снегу Гоголя. Слегка нахмурившись, Фёдор потянулся рукой к карману, находящемуся на пальто. – Поднимайся. – кратко сказал брюнет своему товарищу, становясь к тому боком. Как только рука, что была в кармане, вновь показалась, в ней уже виделась совершенно обычная, уже начатая пачка сигарет, которая ничем не отличалась от других, совершенно таких же. Достоевский обещал себе и Гоголю, что непременно бросит это дело, но раз завалялось, то почему нет? Бледные руки тут же достали из упаковки сигарету, поднося её к губам и оставляя её там же. Ещё раз немного пошарившись в кармане, юноша находит зажигалку и делает очевидное - подкуривает. Несильная затяжка, а за ней - выдох едкого дыма. И завидев "убийственную палочку" в руках писателя, Николай мгновенно подскочил на ноги с интересом оглядывая её. – Оно тебя погубит. – не успел произнести Гоголь, как человек напротив зашелся глухим кашлем, более напоминающим хриплый стон. Достоевский с укором поглядел в его сторону, всем своим видом показывая, что именно он был виноват в этом кашле. И будто с этой сигаретой образ бывшего музыканта стал завершенным. Фактурные скулы и впалые щеки, вышеупомянутые синяки под глазами, холодный, уставший взгляд, помутненный от выпущенного дыма. Теперь рядом с ним воздух казался напряжённей и плотнее. Снег больше угнетал, чем радовал и эффект произведенный действиями совершенными ранее прочит испарился. И все же непринужденно улыбнувшись, Николай двумя пальцами поманил в свою сторону, выпрашивая сигарету у Федора. – Ты уверен? – Достоевский в недоумении приподнял бровь, отвечая на немое действие блондина. Если Фёдору не изменяет память, то он всего три раза в своей жизни видел своего товарища с сигаретой в руках, да и то потому, что сам её дал. Рука, в которой была никотиновая палочка, слегка придвинулась к своему хозяину, не желая отдавать такую пакость Николаю. Но несмотря на упрямый жест брюнета, Гоголь тихо фыркнул и ещё активнее начал шевелить пальцами. – Но ты же...аргх, ладно. – закатив глаза, бывший музыкант медленно протянул юноше сигарету, слегка наклоняя голову в сторону. – Держи, чего уж. Выждав пару минут, будто ожидая от товарища какого-то чуда, нервы стали закипать. Не знаю, могут ли они закипать, но они точно начали. Понимая, что писатель над ним издеваться не желая портить его здоровье, Гоголь пробурчал что-то нечленораздельное, но точно отрицательное по своему содержанию. Ну, а что он ожидал, Федор не Прометей, огня не даст. Эгоист! Но решив играть по правилам Достоевского, он поднес никотиновую палочку к губам, делая затяжку и выпуская вместо дыма, морозный воздух, крупными, белыми клубами. Чуть нахмурившись, брюнет окончательно опустил руки, начиная наблюдать за паром, который постепенно растворялся в воздухе. – Издеваешься? – с усталостью и ноткой грусти спросил юноша, опуская взгляд на блондина. – Я – нет. Как ты мог подумать?! – издеваться сил больше не было, но уже начиная перенимать настроение своего друга, ярость накапливалась с немыслимой скоростью. Если в фиолетовых глазах собеседника читалась усталость, то дабы не выдавать своей агрессии, Гоголь мысленно отвесил себе ощутимый подзатыльник, продолжая невинно улыбаться. "Накурился"- Предательски зашептало сознание со стервозной усмешкой. Выдержав минуту немого взгляда на Николая, Фёдор молча кинул почти только что начатую сигарету в сугроб. Всё такая же бледная, местами розоватая рука медленно коснулась волос блондина, немного поглаживая их. – Пойдем, лучше, немного пройдемся. – С такими словами Достоевский суёт обе руки по карманам, уже разворачиваясь в сторону засыпанной снегом, но вроде как капельку протоптанной дорожке. Будучи совершенно неудовлетворённым ответом Достоевского, Гоголь старался обойти его справа, в какой карман и была спрятана зажигалка, пытаясь зайти за спину. И на вопросительные взгляды товарища, он, конечно же, не обращал внимания. Перед ним была цель с весьма ощутимым препятствием. Взгляд фиолетовых глаз оценивающие прошёлся по хитрому лицу другого, но цели в его действиях Достоевский не видел, а уж тем более не смог предположить, что сам является препятствием. Конечно. Николай подобно матерому хищнику не выдавал своих намерений, ослепительно сверкнув зубами. И все же я думаю таких остроумных и детальных планов покушения рассказывать не стоит, а уж тем более – секретов этих покушений. Но так уж и быть. Жертва уже была в замешательстве, что работало лишь на руку хищнику, ожидающему в засаде. Ветер и снег – лучший помощник в маскировке и даже если жертва заметила хищника, это не значит что преимущество на ее стороне. Это лишь очередная ловушка. В голове писателя всё происходит именно так. Не будем рушить иллюзии. С кошачьей грацией, шаг за шагом, блондин был ближе к цели. К жертве, если быть точнее. Произведенного эффекта неожиданности было недостаточно. Окончательно оказавшись за спиной Федора, Гоголь вновь сомкнул его в кольцо объятий, в ловушке, сковывающей руки музыканта, что все ещё находились в карманах в попытке согреться. – Я, конечно, понимаю, что ты, возможно, сильно соскучился и всё в таком духе, но в чём дело? – с какой-то подозрительностью спросил бывший музыкант у писателя, – Почему именно сейчас? Что ты уже успел задумать? Вопросы сыпались с уст уставшего юноши, не позволяя Гоголю и слова вставить. Достоевский повернул голову в сторону, чтобы взглянуть на своего товарища хотя бы краем глаза, посмотреть на эту наглую рожу. Руки, которые только что успели немного согреться, начинали потихоньку вылазить на мороз, освобождая карманы пальто. И несмотря на энное количество вопросов, ни на один из них ответ дан не был. Дождавшись, пока успокоится его товарищ, Николай медленно провел руками вдоль его рук, опуская их в карманы его пальто. – Оставим это без ответа... Достоевский чуть нахмурился, затаив дыхание. Он стоял несколько секунд без движений, а затем, выдохнув, резко повернулся к Николаю лицом, обхватывая того в такое же кольцо, в коем сам находился. Гоголь же положения рук не менял, и после такой выходки друга руки его больше не были в карманах. Они расположились на бёдрах брюнета. – Решил к хитрости прибегнуть? – промолвил Фёдор, поднимая взгляд на своего товарища. Николай сделал милейший взгляд из всего своего запаса, без нотки пошлости в нем, но сильнее сжал ягодицы товарища. – Я хотел лишь согреть твои руки, всего-то. – для убедительности он пару раз моргнул, подобно оленёнку Бэмби, широко раскрыв бесстыжие свои очи. Распахнув глаза, бывший музыкант продолжал пялиться на писателя. Кажется, что он перестал моргать. Юноша слегка сжал Николая в своих объятиях в надежде, что это что-то даст, только вот почти ничего не изменилось. – Лжёшь? – Ни в коем случае. – на миг его взгляд стал холодным, но лишь на миг. Блондин опустил руки. Он запустил руки уже в карманы своей жилетки выуживая из них ту самую не подожжённую сигарету и откуда-то появившуюся зажигалку. Странно, откуда она там? Она подозрительно напоминала зажигалку Достоевского. Фиолетовые глаза тут же перескочили на данную вещичку. Было понятно - она была вытащена прямиком из пальто Феди. – Всё же забрал.. неугомонный. – вздохнул бывший музыкант, чуть прикрывая очи. Тем не менее, Фёдор и с места не двинулся, продолжая держать Николая в своих объятиях. А Гоголь же просто мурлыкнул что-то дружелюбное, вставляя сигарету в зубы. Он попытался вывернуться из цепкой хватки, не желая дышать серым дымом в не менее серое лицо товарища. Достоевский нахмурился. Вариантов отобрать никотиновую палочку у блондина было не так много. Подумав полминутки, парень резко двинулся к лицу Николая, а пока тот не успел среагировать, схватил зубами сигарету с противоположной стороны. Ощущения были не из приятных, но других вариантов брюнет не видел. Гоголь нахмурился. – Ты же в курще щто они не щъедобные? – спросил писатель не отпуская сигарету со своей стороны. – Отпусти её, я передумал. – низким тоном промолвил Федор сквозь зубы, не сводя взгляда со своего товарища. Но, поняв, что Николай полностью проигнорировал его слова, предупреждающе сжал челюсть, как бы намекая на то, что если писатель не отпустит данную пакость - Достоевский просто откусит половину, а затем проглотит и отравиться. Не самый лучший исход событий.. Николай, повиновавшись, вздернул бровь и красноречиво скосил глаза на руки Федора, намекая на то, что при всем его желании он не сможет отодвинуться от несчастной, покусанной сигареты. Даже для уверенности дёрнул плечом, доказывая, что выхода у него все же нет. Бывший музыкант выдохнул, уже начиная злиться на самого себя. Господи, ему стоило бы подумать о том, что его товарищ сейчас находиться в "ловушке", из которой не может выбраться. Нахмурившись пуще прежнего, Достоевский медленно высвободил писателя из плена, продолжая держать в зубах никотиновую палочку. А вдруг этот блондин вздумает бежать, как только окажется на свободе? Это стоило от него ожидать. Гоголь исполнил свое молчаливое обещание и выпустил сигарету из плена своих зубов. Безопасности ради отошёл на два шага и выудил из кармана ещё одну, точно такую же тонкую сигарету, с усмешкой глядя на осуждающе-поражённое лицо товарища. – Когда-нибудь ты начнёшь видеть, слышать и главное наблюдать. Как жаль, что в твоих карманах не осталось ничего кроме ключей от твоего дома. Тебе повезло, что я не хочу обворовать твою скромную лачугу. Выплюнув несчастную, погрызенную вещичку, брюнет повернулся к своему спутнику спиной, засовывая руки обратно в карманы. – Говоришь это так, будто я буду против. – Промолвил парень, двинувшись по почти полностью усыпанной снегом тропинке. Сил, как и желания пытаться отобрать сигареты у Гоголя не было, а поэтому самым разумным решением было просто оставить того в покое, наконец принявшись за запланированную ночную прогулку. Глубоко вздохнув, Фёдор выпустил изо рта дым, который образовался на морозе из-за разницы в температуре. – Что ж, ушли мы не очень далеко и раз ты, мой дорогой, не против, я думаю нам стоит вернуться и выпить горячего чая. – Николай обогнал своего друга, вновь нагло залезая своими грязными ручонками ему в карман и выуживая оттуда ключи, которые ранее брать не стал. Эти слова заставили сонный мозг немного подумать. Да, пожалуй, вернуться домой и отогреться было бы куда лучше, чем продолжать находится на улице и мёрзнуть. – Ладно. – Кратко ответил Достоевский, теперь уже разворачиваясь в сторону дома, а затем начиная плестись в место назначения.

***