Легенда о Боге Смерти

И доведя всех до слёз бедами Боги слепы, а на небе даже звёзд нет Они, как свеча погасившаяся, померкли Для печально любившего Бога Смерти.

      — Есть легенда, — начинает старик, обводя взглядом толпу детишек и взрослых, собирающихся вокруг него, — о Властелине Камня, что приручил Бога Смерти самой Селестии, присланном в Тейват для разрушений и бедствий, — мужчина, услышавший обрывки чужого рассказа, останавливается, поворачивая голову к рассказчику. — Бог Смерти пришёл в Тейват, чтобы уничтожить этот мир, дабы люди не могли больше любить, — кажется, слышатся шёпотки, ставящие под сомнение правдивость данной легенды. Мужчина, остановившийся около палатки с драгоценными камнями, ни на секунду не перестаёт слушать. — В легенде Бог Смерти полюбил девушку, преподнёс ей цветок, но так как жизнь едва теплилась в его чёрных когтях, всё что он дарил, рассыпалось тот же час. Наслушавшись людей, он думал, что любовь побеждает всё, и поэтому решил снять маску, прячущую за собой его истинную сущность, — старик всплёскивает руками, стараясь придать своей истории более правдоподобные нотки. Наблюдающий мужчина растягивает губы в улыбке, прикрывая глаза и подставляя лицо ветру. — Эта история началась тысячи лет назад…

✖ ✖ ✖

      Первое, что он видит, когда открывает глаза — лицо маленького существа, напоминающего человека. Янтарные глаза с беспокойством смотрят на большого мужчину перед собой, чьё лицо скрыто под одноглазой маской. Тарталья пару раз моргает, не совсем понимая, где находится. Он приподнимается, опираясь на руку и оглядываясь. Вокруг него — золотой океан цветов, подрагивающих от вечернего ветра. Ребёнок, стоящий перед ним, утопает босыми ногами в земле, цветы до колен скрывают его худые ноги.       — С вами всё в порядке, господин? — вдруг спрашивает мальчишка, сжимая в руке два спелых плода заоблачного перчика, сорванного пару минут назад. — Если вам нужна помощь, я могу позвать кого-то… — он уже собирается развернуться, чтобы выполнить задуманное, как его хватают за край рубахи, заставляя остановиться. Янтарные глаза округляются то ли в ужасе, то ли в непонимании, когда человеческое дитя видит когти размером почти с его ладонь. — Господин…       — Не нужно никого звать, всё в порядке, — собственный голос кажется больше механическим, чем тот, к которому он привык. Он не разговаривал слишком долго. Сколько он пробыл без сознания и почему после пробуждения оказался именно здесь, в своём прежнем обличии? — Как тебя зовут?       — Чжун Ли, — улыбается мальчишка, вдруг протягивая один из плодов прямо ему. — Вы голодны? Я могу вас угостить, я помыл их в ручьях около полей, так что…       — Нет, я не голоден, — жестче, чем требовалось бы, отвечает Тарталья, поднимаясь и обнаруживая, что ребёнок ему достаёт едва ли до колена. Мальчик тут же задирает голову, прикрывая рукой глаза от падающих на него лучей солнца. — Ого, вы такой большой!       — Разве родители не говорили тебе, что нельзя разговаривать с незнакомцами? — щурится Тарталья, но он уверен, что этого не видно за его маской. — Будь я плохим, я мог бы обидеть тебя, — он смотрит, как выражение лица человеческого дитя меняется.       — Ну… я бы тогда просто убежал, — вдруг ещё шире улыбается Чжун Ли, всё-таки не оставляя идеи накормить незнакомое существо плодами заоблачного перчика. — Попробуйте, бабушка говорит, они очень вкусные.       Тарталье становится как-то неудобно отказывать снова. В прошлой жизни он провёл столько времени среди людей, что научился двигаться, говорить и почти что думать как они, несмотря на то, что человеком сам не являлся. Сейчас же он стоит после своего пробуждения, разговаривая с маленьким ребёнком, что пытается накормить его. Забавно.       — Мне нужно идти, Чжун Ли, но обещаю, в следующий раз я обязательно попробую перчики, — он кивает, уже собираясь переместиться в другое место, как позади раздаётся голос.       — Обещаете? — Тарталья опускает голову, усмехаясь под маской и кивая то ли мальчику, то ли самому себе.       — Обещаю.

✖ ✖ ✖

      На удивление, он сдерживает своё обещание, возвращаясь в деревню Цинцэ через месяц. Ровно тридцать один день, за который он смог узнать какой сейчас год, что поменялось в мире, что могло измениться за те пятьсот лет, пока он был в заточении. Также он выяснил, что в данный момент не обладает той самой силой, какой пользовался до вечного сна. Он появляется у подножия горы рядом с небольшим домиком и огромным деревом, что поначалу скрывает его от всех людских глаз.       Чжун Ли он замечает в полях, раскиданных по всей деревне с золотыми цветами, тот выкапывает ростки, аккуратно срезая, а некоторые вырывая с корнями и осторожно очищая стебли от влажной земли. На нём по-прежнему белая рубаха и тёмные штаны, ноги босые.       — Что ты делаешь? — спрашивает Тарталья, даже не собираясь здороваться. Он пришёл, как и обещал, можно будет побыть здесь около пяти минут и снова возвращаться в каменный лес неподалёку от гавани. Вряд ли взрослые люди рады будут видеть его здесь — неизвестное существо, выше их на две головы и больше раза в три. Тарталья до сих пор задаётся вопросом, почему этот ребёнок его не боится.       — Бабушка попросила нарвать цветов, не знаю зачем, — пожимает плечами мальчик, аккуратно укладывая вырванные и срезанные бутоны в корзину со стеблями. — Ты пришёл, как и обещал, — улыбается он вдруг так ярко и широко, что Тарталья теряется на мгновение. — Я очень рад.       — У тебя нет друзей? — ведёт бровью Тарталья, замечая неподалёку группу играющих детей. Чжун Ли лишь смотрит в их сторону, немного грустно вздыхая и поднимая корзину с земли.       — Сомневаюсь, что я гожусь для того, чтобы играть с ними, они считают меня странным, — неловко смеётся он, направляясь прямо к дому у подножия горы. Тарталья, видя, как ребёнок с усердием пытается удержать в маленьких руках плетёную тяжёлую корзину, без каких-либо мыслей и раздумий, подхватывает мальчишку на руки, через секунду оказываясь прямо рядом с нужным домом. Чжун Ли, не ожидавший такого быстрого перемещения, зажмуривается, прижимая к себе свою цветочную добычу. — Господин, а вы придёте ко мне снова? — его маленькое круглое личико совсем близко, Тарталья смотрит в янтарные глаза, подмечая для себя, что эти глаза не совсем обычные.       — Почему ты хочешь, чтобы я пришёл к тебе? — спрашивает он, опуская ребёнка на ступени. Тот оборачивается, сверкая ровным рядом белых зубов.       — Потому что вы красивый, и с вами… спокойно, — задумчиво отвечает Чжун Ли. — А ещё вы такой высокий, я никогда таких не встречал!       Тарталья хмыкает.       — Я приду, на этот раз без обещаний, — кивает он, наблюдая за тем, как мальчишка неожиданно вспоминает о чём-то и убегает в дом. Ему выносят три заоблачных перчика, свежих и вымытых буквально пару секунд назад.       — Хорошо, я вам верю, я вам обещал, что угощу вас в прошлый раз, бабушка говорит они очень вкусные, — мальчишка улыбается, отдавая Тарталье угощение. — Буду ждать следующей встречи.

✖ ✖ ✖

      Тем же вечером, восседая на крыше одного из домов, он крутит в руке красный плод, едва не прокалывая его острыми когтями и думая о странном ребёнке. На закате, когда солнце падает за горизонт, он приподнимает свою маску, откусывая от перчика сразу половину. Никакого вкуса, никакого послевкусия… он уже и забыл, что ничего не может чувствовать. В груди что-то начинает зудеть. Мёртвое, когда-то человеческое сердце, отзывается на дурные мысли.       Внизу под крышей молодожёны ссорятся, не желая делить друг с другом то ли одежду, то ли книги. Сущий пустяк. Тарталья пользуется своей невидимостью, проникает в чужой дом вместе с летним ветром, направляясь прямо к зеркалу.       — Это ты куда-то дела пояс, я точно уверен!       Тарталья медленным шагом направляется к зеркалу, делая себя ниже и меньше, чем он есть на самом деле. Он подходит, секунду медлит, слушая препирательства молодого мужчины и его истеричной женщины.       — Никуда я не девала твой пояс, ты чёртов…! — неожиданно для них обоих зеркало лопается, разлетаясь сотней маленьких кусков на чистый пол. Тарталья кривит губы в усмешке, отражаясь в сотне осколков, сейчас напоминающих ему о том, кто он есть на самом деле. Напоминающих о том, что он сделал.       — Дорогой, что случилось?       — Не знаю.

✖ ✖ ✖

      Он возвращается в деревню Цинцэ через две недели. Не появляется около домика у подножия, решает зайти с самого начала деревни, останавливаясь на краю холма, откуда открывается прекрасный вид почти на всю деревушку. Он наблюдает за женщинами, стирающими одежду, играющими детьми, за мужчинами, что таскают дрова, он вдыхает запах жизни, не чувствуя при этом ничего.       Он замечает уже знакомую фигуру в поле цветов. Мальчик лежит на одной из нескольких огромных ступеней, подложив под голову тканевую сумку, читает какую-то книгу. Тарталья останавливается недалеко, продолжая наблюдать. Чжун Ли то кусает губы, то горестно вздыхает, качает маленькой ногой и бурчит, бурчит, бурчит.       — Привет, — он даже не вздрагивает, когда Тарталья появляется прямо рядом с ним. — Я пришёл.       Очевидно.       — Здравствуйте, господин, — улыбается мальчишка, — рад вас видеть снова.       — Что читаешь? — указывает на книжку в руках ребёнка мужчина. Чжун Ли тут же покрывается розовыми пятнами, прижимая к себе бумажное чтиво.       — Легенду, — мальчишка садится, предлагая Тарталье сесть рядом. Он по-прежнему меньше его раз в двадцать. Слишком маленький, худой и такой беззащитный. — О богине гроз.       — И о чём она? — в своей жизни он слышал много легенд, и ни одна из рассказанных человеческим голосом не была правдой. Легенда есть и про него, и, кажется, в ней намного больше реалистичности, чем в других, потому что его легенда непосредственно связана с обычным человеком.       — Богиня влюбилась в Океан и захотела себе его сердце, но её отвергли, — начинает рассказывать Чжун Ли, — Океан отказался отдавать ей своё сердце, и после этого она возненавидела его, хотела забрать у него хотя бы часть и дальше… — мальчик начинает немного смущаться. — Она породила дитя ветров, что было словно проклятьем, — Тарталья внимательно слушает, пытаясь вспомнить, слышал ли он где-нибудь о такой легенде. — Главное в этой книге не это, — вдруг продолжает Чжун Ли. — Тут несколько раз повторяется цитата, что… — он открывает книгу, выискивая нужную строку, только тогда мужчина замечает, что легенда написана стихотворениями. — Любовь всему божественному противоестественна, — воодушевлённо читает ребёнок, — но как же так? Океан отказался отдавать своё сердце потому, что оно уже было отдано другой, разве он не любил?       Тарталья чувствует, как отголоски прошлого, цепляются за его сердце уже давно не бьющееся в груди. Слова мальчишки имеют смысл, вот только в мире божеств, где небом и звёздами правят боги, всё не так… просто.       — Возможно, автор имеет в виду, что любовь богини была слишком безумной? — предполагает он, пытаясь смахнуть пролетающие перед его глазами картины. Становится вдруг слишком тяжело существовать, будто тело, пережившие тысячи лет и проснувшееся совсем недавно, отказывается функционировать.       — Но даже если так, что с того? Мне кажется, в этой легенде никто не прав, — говорит Чжун Ли, — хотя может быть, я просто маленький, — он вдруг смеётся, поворачивая голову к Тарталье. — Когда я вырасту, ты будешь навещать меня? — вдруг перестаёт он обращаться уважительно к новому знакомому.       Тарталья смотрит в янтарные глаза, подмечает растрёпанные тёмные волосы, спадающие по узким плечам. Этот человек… кажется не человеком вовсе, но взгляд, такой странный и человеческий.       — Возможно, я не могу дать точного ответа.       В тот вечер он засиживается допоздна, Чжун Ли говорит, что бабушка отправилась в гавань, её не будет какое-то время, поэтому он может гулять сколько захочет. Когда других детей гонят домой, Тарталья смотрит на фигуру рядом с собой. Чжун Ли смотрит на других с грустной улыбкой, прижимая к себе книгу с легендами о божествах. Тарталья исчезает, не попрощавшись, испытывая при этом некоторое угрызение совести. Хотя не должен. Никому и ничего.       Он возвращается в каменный лес, и ночью, сидя на самой высокой горе, наблюдая за сверкающими в небе звёздами, он вспоминает грустную улыбку в блестящих янтарных глазах.

✖ ✖ ✖

      Если честно, все его обязанности, принадлежащие ему до сна, теперь отданы другому. Он скучающе оглядывает скалы, растущие на них цветы, едва удостаивает взглядом хиличурлов, сидящих на небольших островках. Здесь он чувствует себя спокойно, здесь он чувствует себя чем-то новым, неизведанным.       Он вспоминает огненные глаза, погасающие за секунду. Вспоминает красные волосы, шёлк которых укрыл пол после того, как перед ним упали замертво, не успев вымолвить ни слова. Он вспоминает чужую улыбку, такую редкую, но очень ценную. Скала под ним дрожит, расходится трещинами, когда он сжимает на ней когти.       Той же ночью он появляется в деревне Цинцэ, знает, что не должен здесь быть, но носится как обезумевший по золотым полям в свете полной луны, желая завыть, как волк потерявший стаю. Он видит книгу, упавшую в цветы, подходит ближе, поднимая её. Чжун Ли, как ребёнку, уже давно полагается спать, он видит свет в доме у подножия.       Думая, что здесь ему будет только спокойнее, он ошибается. Бросает книгу около чужой двери, возвращаясь в лес. Люди говорили, что эти скалы создал их Бог, говорили, что он величайший и самый старший из богов. Тарталья никогда не видел его, никто не видел его из ныне живущих, говорят его забрала сама смерть. Чушь, он никогда не забирал богов.       Он смотрит на танцующих хиличурлов, бедных, превращённых в монстров людей и думает, что так же, как и они, он больше никогда не сможет услышать стук собственного сердца, потому что оно умерло вместе с ним. С юношей, что умер в голубых цветах на поляне, усыпанной травой-светяшкой.

✖ ✖ ✖

      Обманывая себя, он возвращается в деревню Цинцэ. Напоминая себе, что компания ребёнка не та, что он искал, не та, что нужна ему, он возвращается. Снова, снова и снова. Чжун Ли улыбается ему, кормит перчиками, закатниками и жёлтыми ягодами, он не спрашивает кто он, сколько ему лет и как его имя. Он не задаёт ненужных вопросов, делится новостями, повседневными делами. Тарталья не замечает, как начинает посещать это место чаще, чем каменный лес.       На его глазах ребёнок превращается в юношу, вырастает прямо на глазах, становясь выше, стройнее, крепче. Тарталья никогда не наблюдал за тем, как растут человеческие дети. Ему это не нужно было. Он смотрит за тем, как кончики волос начинают доставать до поясницы, как рубахи увеличиваются в размерах, но что остаётся неизменным — Чжун Ли всё ещё босой. Одетый лишь в тонкую одежду рядом с Тартальей, закованным в броню, он кажется хрупким цветком со скал каменного леса.       Человек — божественное творение, человек — символ благословения богов. Тарталья терпеть не может богов, ему нравятся люди, но на этом…       — Кажется, я что-то напутал, — задумчиво говорит Чжун Ли рядом, взбалтывая глиняный сосуд рядом с ним. — Это мало напоминает духи, которые заказывала бабушка Вэнь.       Тарталья заглядывает за чужое плечо. Проходит около пяти или шести лет, и он по-прежнему здесь. Чжун Ли похоронил свою бабушку год назад и с тех пор старается усерднее следить за домом и всей деревней. Он становится любимчиком, любимый мужчинами за помощь им в тяжёлой работе, любимый женщинами за хорошие манеры и правильное воспитание, любимец девушек за природную божественную красоту. Тарталья уверен, что ему кажется, но он чувствует холодный запах, исходящий от каштановых волос.       — Переделай и всё, у тебя получится, — Чжун Ли дёргает уголками губ и кивает. Точно, пока рядом с ним его лучший друг, у него получится всё, за что бы он не взялся. Иногда Тарталья совсем немного и незаметно помогает ему своими силами, оставшимися после прошлой жизни.       Они оба не обсуждали вопрос лучших друзей, они ими просто были. Со временем Тарталья назвал Чжун Ли своё второе имя и обещал когда-нибудь рассказать про третье, он рассказал ему о том, что не является человеком, что и так было очевидно. Чжун Ли рассказывал Чайльду всё, Тарталья не мог ответить ему тем же.       Он был Богом Смерти, существом, пожирающим людские души, с написанной на них цифрой. Он был им в прошлой жизни, остаётся и в этой. Для Чжун Ли он дух, в отражении разбивающихся зеркал он убийца, послуживший причиной смерти человека, который был ему дорог. Осколки зеркал всё ещё слишком глубоко сидели в его сердце, чтобы он перестал об этом думать.

✖ ✖ ✖

      Люди склонны хранить в глубине сердца надежду, люди могут верить, любить, скорбеть, грустить… люди — комок нервов, оголённый перед людьми, которых считают близкими. Тарталья в своей первой жизни был достаточно долго среди обычных существ, он мог узнать любую эмоцию на человеческом лице, мог сутками наблюдать за тем, как ссорятся торговцы, мирятся молодожёны. Он увидел его на одной из улиц шумного города свободы, увидел развевающиеся красные волосы и последовал за ним.       Его заметили по дороге к огромному дому. Человек обернулся, посмотрев прямо на него и тогда Чайльд понял, что земля ушла из-под ног. Он смотрел в огненные глаза и сгорал под ними. Человека звали Дилюк, он носил льняные белые рубашки, чёрные сшитые на заказ брюки и был сыном какого-то очень богатого человека. Тарталья забыл о том, кто он. Он носил маску, скрывающую его истинную сущность, он думал, что любовь — прекрасное светлое чувство, про которое он вычитал в людских книгах.       Любовь оказалась больнее, любовь оказалась ядом. В погоне за людским счастьем, частью которого он не мог являться по сути своей, он забыл о том, кто он. Он убил человека, которого любил сам, не подумав, не поняв, не успев. Он снял маску, обнажая синие глаза, в которых плескались чёрные дыры вселенной, он позволил Дилюку заглянуть себе в душу. И потом смотрел на то, как тело, до этого будучи всегда тёплым, леденело у него под ногами.       Его нашли жнецы, отправленные богами, его заперли и усыпили, потому что до того, как он заснул, он успел много чего натворить. Он не помнит всего, не помнит лиц тех, кого успел убить. Он был в безумии, он стал безумием. Он сражался с женихом человека, которого не похоронил сам. Он сражался с ним насмерть, а потом тот жених стал им… Богом Смерти. Чайльд никогда не ненавидел себя так, как тогда. Он забрал жизнь двух невинных людей.       — О чём-то задумался? — мягкий голос вырывает его из болезненных воспоминаний. Сейчас это всё чувствуется не так остро, но Тарталья чувствует. Боль внутри нечеловеческого тела. Чжун Ли ставит перед ним чашку с чаем из заоблачных перчиков. Чжун Ли знает, он не чувствует вкуса. Чжун Ли не знает, что Чайльд чувствует запах, исходящих от его волос.       Чжун Ли никогда не просил снять маску, не просил показать лицо. Он просто рядом, почти всегда, потому что это его дом и его деревня, а Чайльд здесь гость. Из утончённого худого юноши Чжун Ли превращается в высокого статного мужчину, но всё ещё не достаёт головой Тарталье даже до плеча.       В моменты, когда их руки оказываются близко, Тарталья с ужасом смотрит на чёрные когти, находящиеся рядом с руками, обтянутыми белоснежной кожей. У Чжун Ли со временем появляется всё больше поклонниц, к нему часто заходят молодые девушки, прося угостить их собранными травами или сделать что-то для быта. Чжун Ли никогда не отказывает, а Чайльд наблюдает из темноты.       Он всегда там, за чужой спиной, и Чжун Ли знает это. Чайльд ненавидит своё существо ещё сильнее, чем в прошлой жизни. Перед ним человек, за улыбку которого он снова готов погрузиться в сон, перед ним человек, что кормит его перчиками и никогда не ест при нём, потому что стесняется. Тарталья рассказывает ему весёлые истории из жизни гавани за завтраком, в обед рассказывает легенды о божествах, а вечером он позволяет Чжун Ли опереться щекой на своё плечо, когда тот засыпает под его рассказ, слишком измотанный за день помощью жителям деревни.       Чайльд смотрит на ресницы, дрожащие от ветра, смотрит на хвост, закреплённый заколкой, которую он подарил Чжун Ли на шестнадцатый день рождения. Чайльд едва касается мягкой кожи своими чёрными когтями, а затем одёргивает руку. В прошлой жизни, до того, как стать Богом Смерти, он был обычным человеком, но воспоминания об этом совсем стёрлись у него из головы.       Под перчаткой его руки ещё хуже, чем без неё, его пальцы едва ли реальны, словно укрытые полотном из космоса, с такими же когтями, как и на перчатках, но короче. Если он прикоснётся к Чжун Ли без перчаток, тот умрёт сразу же.       — Чайльд, — тихо хрипит человек во сне, прижимаясь ближе к нему, а Тарталья взывает к небу, спрашивая, за что оно так наказывает его. Огонь чужих глаз сменяется янтарём, это другой взгляд, другой человек, другая страна. Сделавший так много ошибок в прошлом, Тарталья не собирается их повторять.       Он привык наблюдать издалека, он даже думает, что смиренно стерпит, если однажды Чжун Ли, как самый обычный человек женится, приведя домой миловидную женщину. Тарталья привыкнет и к этому, ко всему, что бы не сделал этот человек. И сердце, покрытое тысячей зеркальных осколков, вновь обрастает мясом, вновь становится похожим на человеческое. И Тарталья снова влюбляется, не понимая, что ему нужно бежать. Как можно скорее, как можно дальше.       Чжун Ли засыпает на его плече, а Чайльд считает звёзды и сбивается на сотой.

✖ ✖ ✖

      Они познакомились в цветах, иногда на свадьбы жителей деревни Чжун Ли составляет букеты для невест из самых разных цветов. Тарталья всегда наблюдает за этим, прослеживая, как тонкие пальцы касаются бутонов и стеблей. Тарталья знает, что цветы дарят женщинам в знак уважения, любви или симпатии. Он срывает один из золотых цветов на полях около дома человека, возвращаясь и подставляя прямо под нос мужчины яркий цветок.       Чжун Ли, кажется, удивлён. Он смотрит на золотые лепестки перед собой, осторожно перехватывает зелёный стебель и вдруг улыбается. Чайльд хочет рассыпаться пеплом прямо на этом самом месте.       — Спасибо, — тихо говорит человек, поворачивая голову прямо к нему и, из-за того, что они стоят слишком близко, Чжун Ли неожиданно и просто прикасается губами к краю его маски. У Тартальи внутри всё леденеет, когда он заглядывает в янтарные глаза, видя там шутливую улыбку. — Он очень красивый.       Они оба знают, что человек видит эти цветы каждый день, он собирает из них букеты, читает, лёжа в них, иногда засыпает и тогда Чайльду приходится относить его в дом, когда на улице становится холоднее.       Тарталья вспоминает свой первый подаренный цветок и сердце сжимается от ужаса. Чжун Ли продолжает сортировать цветы, с головой уйдя в работу. Он уходит, не попрощавшись в этот раз.

✖ ✖ ✖

      Мондштадт кажется ветреным и холодным, но он не собирается задерживаться здесь. Тарталья направляется к месту, в котором не был уже очень давно. Здесь деревья клонят свои кроны к земле, птицы поют так, будто в последний раз. Здесь находится его могила.       Погребённый под несколькими слоями земли, его первый человек спит вечным сном и никогда уже не проснётся. Завядший красный цветок ветряной астры лежит на плите, потерявший свою жизнь и цвет. Тарталья падает на колени рядом со священным для него местом.       — Как только наглости хватило прийти сюда, — раздаётся голос сзади, и Чайльд оборачивается. Бог Смерти, занявший его место, сверкает гневно синим глазом, с рассыпающимися по зрачку звёздами. В отличие от Тартальи, он не носит маску, лишь защищает повязкой проклятый глаз. — Прошли сотни лет, а убийца всё ещё скорбит по убиенному?       — Почему ты здесь? — спрашивает Тарталья, не оборачиваясь.       — Потому что я знаю, что с тобой происходит. Снова. Сложно было хранить верность кому-то одному, не так ли? — насмехаются ему в спину. — Кажется, тот, кто любил по-настоящему, был только я.       Тарталья молчит, он вспоминает огненные глаза, слабую улыбку, он хотел бы вернуть всё это, но вспоминаются вдруг янтарные глаза, усыпанные золотыми цветами поля и заоблачные перчики в маленьких руках. Любил ли он когда-нибудь по-настоящему?       — Уходи отсюда, тебе тут не место, — снова говорят ему в спину, и он закрывает глаза, исчезая.       Каменный лес кажется уже чужим, тихим и спокойным, почти мёртвым. Единственное, что остаётся здесь из живого — цинсинь, растущие прямо из каменной почвы. Должно быть бог этих земель очень любил цветы. Тарталья осторожно срывает цветок, думая, что, должно быть, Чжун Ли волнуется, потому что он ушёл, не предупредив. Тарталья смотрит на белые лепестки и поднимает маску, прикасаясь к цветку губами. Через секунду когда-то живое растение увядает в его когтях, превращаясь в пепел.       Возможно его возвращение из раза в раз в деревню Цинцэ было ошибкой, возможно… он превысил лимит своего времени рядом с человеком, который заменил ему дом. Он смотрит на заходящее солнце, обычно в это время Чжун Ли начинает готовиться к ужину. Он решает не возвращаться, потому что уверен, что вновь разрушит человека, которого любит. Чжун Ли недостоин смерти, Дилюк тоже не был достоин, но Дилюк под землёй уже давно, а Чжун Ли ещё дышит. Он решает не возвращаться.       Чжун Ли, расставляющий чашки по столу, вздрагивает от раската грома где-то на востоке. Он выходит на крыльцо, с разочарованием понимая, что знакомой фигуры по близости не наблюдается. Чайльд не возвращается.

✖ ✖ ✖

      Тарталья теперь только наблюдатель. Издалека, как можно дальше, чтобы не подходить слишком близко. Он наблюдает, как Чжун Ли помогает старушке донести корзину с овощами до её дома, там она угощает его вареньем из ягод, благодарит за помощь и советует присмотреться к какой-то девушке из деревни. Чжун Ли лишь кивает и улыбается, отмалчиваясь.       Чайльд видит грусть на его лице, замечает слабую улыбку, когда тот собирает цветы в полях. Чайльд видит всё и его сердце сжимается, но ему больше некуда идти. Каменный лес для него — гробница, в гавани слишком шумно, а здесь…       — Я знаю, что ты рядом… — вдруг говорит Чжун Ли, замирая над цветами. Он по-прежнему босой. — Тебя не было три недели, Чайльд, — Тарталья вспоминает, что так и не назвал ему третьего имени. Данного при рождении. — Я думал, что обидел тебя чем-то, ты так быстро и молча ушёл.       Чжун Ли садится на каменную ступень. Его рубашка свободно сидит на худом теле. Тарталье невыносимо видеть горечь на чужом лице. Чжун Ли поднимает голову к небу.       — Чайльд… — Чжун Ли вздрагивает, когда ранее названный мужчина появляется перед ним. На улице чёрная непроглядная ночь, украшенная луной, освещающей всю деревню. Человек смотрит на него с надеждой, вдруг поднимаясь и делая несколько шагов вперёд.       Тарталья понимает, что замирает, когда его обхватывают худые крепкие руки. Он выше Чжун Ли на голову, если не больше, шире в плечах, но мужчина всё равно прижимается к нему, облегчённо выдыхая.       — Я так скучал, — выдыхает Чжун Ли ему куда-то в грудь, чувствуя мягкими губами броню. Они ещё никогда не были настолько близко. — Пожалуйста, не уходи, у меня больше никого тут не осталось.       Чайльд, до этого стоявший словно вкопанный наконец решает поднять руки, обхватывая руками хрупкое тело. Крик о помощи и мольба, струящаяся в бархатном голосе, заставляют его склонить голову, опускаясь перед человеком на колени. Чжун Ли округляет глаза в удивлении. Тарталья поднимает на него взгляд, материализуя в своих руках помятый его бронёй цветок.       — Это цинсинь, — зачем-то поясняет Чайльд, человек перед ним слишком хорошо разбирается в цветах, чтобы не знать это. — Этот цветок растёт в каменной почве, ему не нужна земля, и влага тоже не нужна.       Тарталья думает, что если когда-нибудь умрёт, то попросит посадить кого-нибудь на его плите именно этот цветок. Хотя… вряд ли кто-то будет хоронить Бога Смерти. Чжун Ли разглядывает помятые лепестки, сломанный стебель и ему немного жаль растение. Тарталья чувствует себя виноватым.       — Поднимайся, — вдруг говорит мужчина, посмотрев прямо на него. — В качестве прощения я хочу попросить у тебя кое-что, — Чайльд, съедаемый виной, поднимается на ноги. — Хочу кое-что ценное.       Чжун Ли смотрит на него, полный уверенности, и Тарталье становится страшно. Он знает этот взгляд.       — Я не могу этого сделать, Чжун Ли, — шепчет он, даже не выслушав просьбу человека. Мужчина напротив улыбается. Странно понимать кого-то другого с полуслова. Такого раньше не было. Раньше вообще было всё по-другому. — Прости, я не могу снять свою маску. Если я сделаю это… — он касается руки, обтянутой белоснежной кожи своими когтями, поднимая чужую ладонь к лицу. Он касается руки краем маски, повинуясь и склоняя голову. — Если я сделаю это, то потеряю тебя, и он придёт за мной, чтобы удостовериться в том, что ничего не изменилось.       — Ты веришь мне? — вдруг спрашивает Чжун Ли, поворачивая руку и дотрагиваясь пальцами до костяной маски. Тарталья отдал бы свою жизнь, лишь почувствовать прикосновение этих рук. Тарталья бы позволил обезглавить себя, сжечь, лишь бы поцеловать тонкие губы, вечно улыбающиеся ему.       — Я готов отдать жизнь ради тебя, но снятие маски — это то, чего я не могу себе позволить, — янтарные глаза щурятся. Чжун Ли думает о чём-то, вдруг поднимая вторую руку. Он гладит прорези маски, касается круглого глаза в центре, скользит подушечками по рельефу, опуская руки ниже. В вороте его брони есть место, где можно дотронуться до его нечеловеческой кожи. Человек напротив молчит, не отвечая ничего на его слова.       Секунда, чтобы услышать, как птицы, сидящие в цветах, взлетают, Тарталья дёргается, не успевая среагировать на то, как с него сдёргивают маску, одним движением раскалывая её на тысячу осколков. Ужас замирает в груди, он замирает напротив человека, что теперь смотрит прямо ему в глаза. Воспоминания, кусок за куском сыплются на голову, и он ждёт, когда жизнь в янтарных глазах померкнет. Он смотрит и ждёт, не в силах пошевелиться.       Но вдруг тёплые пальцы касаются его холодной кожи, а Чжун Ли из-за разницы в росте приходится подтягиваться, чтобы приблизиться к нему. Он встаёт на носочки. Немыслимо. Человек, казавшийся всегда таким хрупким и беззащитным, тянет его на себе, смотря прямо в бездонные глаза с россыпью звёзд.       Человек, казавшийся всегда таким спокойным, умиротворённым и ничтожно слабым, потому что жизнь так слаба, прикасается своими губами к его. Чайльд чувствует запах холода, Чайльд чувствует одновременно так много, что будто не чувствует ничего вовсе. Чжун Ли прижимается к нему, доверчиво, тянет на себя, утягивая в золотое море, покрывающее всю деревню Цинцэ.       Они падают на прогретую дневным солнцем землю, человек не отстраняется от него, заставляет обнять себя, прижаться ближе. Чайльд не понимает, у него в голове тысячи вопросов, он ждёт момента, когда тело под его руками начнёт остывать, но этого не происходит. Чжун Ли позволяет касаться себя, когтями, забравшими не одну и даже не две жизни.       Они оба слышат, как поют ночные птицы, как плещутся рыбы в озере неподалёку, как гора, возвышающая над маленькой деревней, дрожит. Чайльд чувствует, что земля под ними идёт вибрацией. Он прижимается губами к тонкой шее, заставляет Чжун Ли опереться на руки, срезает когтями пуговицы на белой рубашке. Вид на открывающееся для него ранее недоступное тело заставляет замереть.       Человек смотрит прямо ему в глаза и вдруг ложится на спину, разводя ноги в стороны и приглашая склониться ближе. В момент, когда Чайльд снова касается губами хрупкого тела, дрожь земли отчётливо чувствуется когтями, впивающимися в твёрдую почву. Он не понимает откуда это, слышит, как воет гора над ними. Слышит, как кричат птицы.       Золотое море, сейчас поглощающее Чжун Ли кажется нереальным, ненастоящим. Чайльд избавляет человека от лишней одежды, прикасаясь когтями к босым ногам, которыми был постоянно зачарован. Он целует грязные от земли ступни, касается губами острых щиколоток. Он делает так много всего, чего не позволял себе в прошлой жизни. В голове тысячи вопросов и так мало ответов. Всё, к чему он прикасается, должно умирать. Люди, как и их жизнь, очень слабы под прикосновением смерти.       Чайльд позволяет снять с себя перчатки, Чжун Ли позволяет ему коснуться себя. Он смотрит, как его прикосновения оставляют на белой коже чёрные пятна. Он хочет отстраниться, хочет спросить, почему Чжун Ли ещё жив. В момент, когда они соединяются телами, человек открывает глаза и Тарталья умирает изнутри. Он держит своими длинными пальцами чужую талию, пока в янтарных зрачках напротив разливается золото. Два горящих золотом глаза сейчас напоминают светлячков. Чжун Ли выгибается в его объятьях, впиваясь пальцами в землю, и гора над ними вдруг начинает вибрировать с такой силой, что дрожь идёт по всей земле. Золотые полосы, тянущие прямо по земле из-под пальцев человека… хотя Тарталья уже очень сомневается в этом, заставляют поля цветов гореть. Лучше света тысячи ламп, они окружают обнажённое тело, показывающие Чайльду так много всего.       Белоснежная кожа на чужих руках превращается в тёмный камень, золотые линии украшают линии вен. Чжун Ли позволяет брать себя в море божественных цветов, позволяет прикасаться к себе и прижимает его ближе, позволяя себе закатить глаза и застонать так, что горы, стоящие неподалёку, содрогаются. Чайльд, понимающий, что сейчас перед ним не человек вовсе, утыкается носом в тёмную кожу, покрытую золотыми татуировками, чувствуя, как по собственным щекам начинают катиться слёзы.       В момент, когда небо разлетается на миллион осколков в его зрачках, Чжун Ли прижимает его к себе как можно ближе. Прижимается обнажённой кожей к тяжёлой броне, замирая после того, как стонет в последний раз в его губы, выдыхая его третье, скрытое ото всех имя.       Его вселенная разрушается вместе с горением золотых полей, под взглядом янтарных глаз не-человека. Чжун Ли смотрит на него и растягивает губы в своей привычной лёгкой улыбке. Тарталья готов умереть прямо сейчас.

✖ ✖ ✖

      — Пуговицы испорчены… — с сожалением замечает Чжун Ли, надевая порванную Чайльдом рубашку. Тарталья ничего не говорит и не спрашивает, он смотрит на горящую золотом кожу, светящиеся глаза, на волосы мягче шёлка. Он касался их так много раз, он так много раз был рядом и не понял. Ничего не понял.       — Кто ты? — всё-таки выдыхает он, с надеждой заглядывая в чужие глаза. Его маска безнадёжно сломана, её буквально превратили в пыль. — Кто ты, чёрт возьми, такой? — он не знает, смеяться ему или плакать. Он так долго думал, так долго пытался подавить в себе чувства, несвойственные его мёртвой душе.       Чжун Ли улыбается, поворачивая голову к нему и оставляя рубашку распахнутой. Чайльд всё ещё может видеть золотые татуировки. Его лица вдруг касаются холодные, словно камень руки. Он помнит цветы, увядающие в его руках, помнит, как огненные глаза померкли, в отличие от золота, сейчас растекающегося по зрачкам мужчины напротив.       — Ты расстроен? Разочарован? — спокойно спрашивает Чжун Ли, смотря прямо ему в глаза.       — Я не понимаю, — выдыхает Тарталья уже на грани того, чтобы разрыдаться снова. Он столько раз представлял, как этот уже не-человек умирает под его взглядом, в его руках, что… — Ничего не понимаю.       — Ты убил меня, — улыбается Чжун Ли, а у Чайльда внутри замирает его вселенная. Она умирает. — Убил, потому что когда ты пытался уничтожить мир, обезумев, я был слишком слаб после войны.       — Ты знаешь… обо всём… — шепчет Тарталья. Пальцы на его лице гладят щёку.       — Я вспомнил, когда мне исполнилось шестнадцать, после перерождения было проблематично вспоминать что-то, будучи маленьким ребёнком.       Тарталья вспоминает их первую встречу и то, как удивился странным глазам, непохожих на человеческие.       — И ничего не сказал, — он опускает голову, прикосновения с его лица исчезают.       — Мне нужно было время, оно пришло сейчас, потому что у меня не было выбора.       — Почему?       — Ты пришёл прощаться со мной, — отвечает Чжун Ли, запахивая рубашку. — Ты пришёл попрощаться, потому что думал, что я умру, если твоя любовь зайдёт слишком далеко. Я бы не смог остановить тебя… по-другому, не раскрыв себя и не доказав, что ты не угроза для меня.       Тарталья смотрит перед собой, поворачивает голову в сторону, замечая помятый цветок, что подарил несколькими часам ранее этому… существу.       — Говорят, что Властелин Камня любил цветы, — хрипит он, поднимая с каменной ступени цинсинь.       — Бог, стихия которого камень, не хранившей в себе ничего живого, любит что-то живое, забавно, не правда ли? — Тарталья поднимает голову, смотря на горькую улыбку, украшающую чужое лицо. Он поднимается, не давая Чжун Ли сделать даже шага назад. Он обнимает его, прикасаясь не покрытыми перчатками руками к худой спине.       — Твоя любовь к цветам — лучшая любовь, которую я только мог наблюдать за тысячу лет, — Чжун Ли улыбается ему куда-то в плечо.

✖ ✖ ✖

      —… говорят, что с тех пор Бог Смерти служит Властелину Камня как преданный пёс, защищающий его от врагов, — продолжает старик, вдруг останавливаемый одним из взрослых слушателей.       — Простите, но я слышал, что Бог Смерти потерял силу, так что они с Богом Контрактов лишь друзья, не более.       — А я слышал, что они любовники.       — Точно-точно, я даже книгу читал об этом!       Моракс, наблюдающий за маленьким спектаклем, разворачивающимся на площади гавани, улыбается. Люди так любят придумывать легенды и верить в них. Он поправляет рубашку, приглаживает волосы, заплетённые в длинную косу и разворачивается, чтобы уйти.       — Уже уходишь? — он поворачивает голову, замечая Тарталью, стоящего в метре от него со связкой цветов в руке. — Мне кажется, ещё рано покидать гавань.       — А мне кажется, что самое время вернуться домой, — шепчет он, смотря глазами цвета янтаря в глаза цвета усыпанного звёздами неба, прикасаясь губами к пышному букету.       Если вы когда-нибудь скажите, что Бог Контрактов любил цветы, вас обсмеют, лишь бы не собирали всякую ересь, ведь ни одной легенды об этом нет. И только одно существо, один человек и один бог знает, насколько сильно Властелин Камня любил цветы.