:)
10 мая 2022 г., 13:44
Большая тёмная комната в красных тонах, где единственный источник освещения — тусклые светильники вдоль стен, и красивое большое кресло с человеком в нём прямо перед собой. Ладонь с длинными тонкими пальцами, как у пианистов, которая слегка поглаживает щёку, и мягкий ковёр, благодаря которому стоять на коленях в разы удобнее.
Шура смотрит на Разумовского, сильно изменившегося с того времени, когда они ещё встречались, и игриво ухмыляется. Теперь он не простой студент-задрот, а богатый человек с влиянием в определённых кругах, собственной компанией и даже судимостью, что Воскресенского, правда, ничуть не пугает. Наоборот, прикосновение к запретному почему-то ощущается дьявольски приятным.
Рука на щеке вдруг останавливается.
— Сними брюки, — приказал Сергей.
Мальвина еле слышно усмехнулся. Его руки сначала избавились от обуви, которая только мешала бы, затем от носков, медленно расстегнули ширинку и стянули брюки. Сразу после Разумовский потянул его на себя за чёрный поводок, заставляя устроиться у себя на бёдрах.
— Молодец, — протянул Серый, улыбаясь едва-едва.
Разумовский, не убирая из руки длинную шлейку, второй кистью расстёгивал пуговицы на чужой белоснежной рубашке. У него немного затуманенный взгляд, который ни на миг не разрывает контакт с глазами Шуры. Новые манеры Серого, уверенность в себе и своих действиях приятно опьяняют сознание, и пусть они давно не вместе, чувствовать себя полностью под контролем такого Разума просто охуенно.
Когда-то это имело совершенно иной смысл, нежели сейчас. Тогда Шура был его одним-единственным, самым любимым и самым лучшим на свете, но сейчас он просто один из большого ряда его половых партнёров и партнёрш, перед которым нет обязательств и к которому нет чувства любви, но который позволил командовать, управлять собой. Но на это так сильно плевать, что даже хочется смеяться от мыслей о прошлом себе, который сильно переживал из-за их расставания, каждый день выл в подушку от пустоты и одиночества, ощущал себя брошенным. О том себе, которому плевать отнюдь не было.
Когда с пуговицами было покончено, Разум притянул Воскресенского ещё ближе к себе, уверенно целуя. Он поместил свободную руку ему на талию, проникнув прямо под расстёгнутую рубашку, и слегка поглаживал чужое тело, одаряя жаром. Шура положил ладони на его широкие (не то что раньше) плечи, послушно прижимаясь только сильнее.
Они даже не целовались: ели друг друга. Сразу глубоко и пошло. Чертовски пошло. Кусались и тут же зализывали места укусов, как дикие кошки со своей добычей. Сильно сказывается ужасный голод по чужому телу, которое было бы полностью в твоём распоряжении, отдавало себя без остатка, чего не могли получить Серый в тюрьме и Шура на службе.
— Ты всё так же чертовски красив, — томно прошептал Разум, отстраняясь лишь едва-едва.
— Правда? — усмехнулся Шура. — Чего не скажешь о тебе. Ты сильно похорошел.
— Приятно слышать.
Разумовский осторожно отстранил от себя Воскресенского и внимательно осмотрел с ног до головы, заостряя наибольшее внимание на минималистичном ошейнике на его тонкой загорелой шее. Между прочим, Мальвина сам предложил, а Сергей как будто против.
Серый вдруг припадает губами к плечам Воскресенского. Целует уверенно, возбуждённо и кусает за острые выразительные ключицы, которые, кажется, специально выточены в мастерской и вскоре просто-напросто порвут тонкую кожу. Шура навстречу подаётся, глаза жмурит и мычит еле слышно. Их никто не слышит и слышать не может, но он сам себя сдерживает зачем-то. Будто то ли разрешения ждёт, то ли просто недостаточно разогрет. Но после укуса в шею едва не переходит на скулёж и дёргает Разума за воротник почти такой же рубашки, как и у него самого. Сергей неторопливо отстраняется и смотрит на него хитро.
— Сними с себя эту хуйню.
Разумовский лишь тихо усмехается, но ничего не делает. Задумчивый, он молча смотрит на него и осторожно гладит по скуле.
— Не хочу, — спокойно отвечает он много позже.
Не двигается, глазами стреляет и голову вбок клонит. Невозможный человек. Воскресенский нетерпеливо трётся промежностью о его стояк, так, чтобы он сам уже не выдержал и перестал так нагло мучить.
От ожидания уже начала постепенно ехать крыша. Он останавливается и в ожидании хоть какой-то реации смотрит на Серого, хищно улыбнувшегося и спустившего руку с его талии на бедро. Глядит своими злющими-хитрющими очами, толкает сначала на себя, затем от себя, повторяет вновь и вновь, заставляя тереться о себя только больше, не давая ему остановиться. Хитрый план провалился вдребезги, и вместо Разума Мальвина только больше довёл себя.
«Блять-блять-блять».
В голове полная каша. Шуре остаётся лишь двигаться за рукой, сходя с ума всё больше. От прежних его неторопливости и осторожности не осталось и следа. Он сильно кусает нижнюю губу в попытке хоть как-то сдержать переизбыток чувств, но выходит откровенно так себе. Способность рационально мыслить полностью растаяла, не оставив после себя совсем ничего. Мозг превратился в желе, а всё из-за кого? А всё из-за дурацкого Сергея. Не такого дурацкого, как раньше, чуть неловкого, неуклюжего, дурацкого совсем по-другому, но от этого не менее желанного сейчас.
— Блять, Серж, пожалуйста… — прошептал Воскресенский, тут же снова мыча от переполняющего его возбуждения.
Наконец-то рука остановилась, и Серый коротко поцеловал его в губы, неспешно стягивая с Мальвины бельё. Одной рукой неудобно, но Шура, который больше не мог держать себя в руках, здорово ему помог. Разум потянулся за смазкой и лишь на секунду отпустил поводок. Обильно смазав первый палец, он приставил его к сфинктеру, в другую руку снова взяв ремешок.
— Садись, — попросил он, не отводя своих глаз с жёлтыми линзами от чужих синих.
Воскресенский, глубоко вздохнув, послушно насадился на его тонкий палец. Этого ещё мало, но уже хоть что-то. Щёки горят. Он, сильно стискивая плечи Разума, то опускался, то поднимался, растягивая и подготавливая себя к дальнейшему.
Серый молча смотрит на него с довольной и хитрой ухмылкой, совсем не помогая, но при этом, к счастью, не мешая тоже. И одному Богу известно, что сейчас творится у него в голове. Шура глядит на него в ответ, жадно глотая воздух, как рыба, выкинутая на берег. Ничего связного выдавить не выходит, и комнату наполняют лишь тихие стоны вперемешку с мычанием.
Разумовский, смазав уже второй палец, добавляет. Когда он успел вообще?.. Воскресенский не заметил. Он слегка прогинается в спине, откидывая голову назад, и глаза блаженно прикрывает.
— Смотри на меня.
Тянет за шлейку на себя, садист треклятый. Шура только сильнее зажмурился. Даже двигаться перестал, зависнув на месте и полностью принимая в себя Сергеевы персти.
— Ну же.
Воскресенский заставил себя посмотреть на бесстыжего, который притянул его чуть ближе, как тут же тот стал пальцы внутри него раздвигать. Шура вздохнул слишком громко от неожиданности. Серый, понимая, что ещё немного, и тот в край ёбнется, осторожно уложил его на себя. Коротко поцеловал в шею и продолжил растягивать уже сам. Он выпустил из рук кожаную шлейку и приобнял Воскресенского для удобства.
У Мальвины чуть не закончился весь воздух в лёгких. Разумовский — тварь. Просто тварь. Конченная тварь. Изводит как может. Но как же хорошо изводит… Подступается правильно и одними только перстями делает так приятно, что хочется выть, что он и делает. Возможно, это всё месть за то, что когда-то Шура делал с менее опытным, несмотря на их возраст, но довольно любопытным Разумом, которого слишком неправильно привлекал его друг, с радостью принявший его симпатию и пустившийся в отрыв вместе с ним, развращавший его.
— Я тебя… ненавижу…
И скулит, когда вдруг чувствует в себе уже третий палец.
— Я тоже тебя очень люблю, — усмехается Серый.
Конечно не любит. Давно уже. Но как будто бы Воскресенский сейчас его любил. Абсолютно нет. Оба это знают, но трахаться это отнюдь не мешает.
Шура медленно подаётся к Сергею навстречу, когда постепенно начинает приходить в себя. Стонет громче, в разы более открыто, не стесняясь и вертится, как уж. А Разум тихо усмехается и губы к его уху подносит.
— Готов?.. — спрашивает так тихо, что кипящему мальвиновскому мозгу приходится потратить пару секунд просто на то, чтобы обработать этот набор звуков.
— Да.
Разумовский тут же отстраняет его от себя, вынимая пальцы. Позволяет расстегнуть себе ширинку и приспустить нижнюю часть одежды, а затем быстро, едва не отрывая ничтожные пуговицы, распахнуть уже изрядно надоевшую рубашку.
Шура слегка гладит его по крестообразному шраму на груди, которого раньше здесь не было (отмечает, что надо будет потом спросить, откуда он), как тут же оказываясь притянутым за поводок к его губам. Напоследок Мальвину целуют крайне рвано, нетерпеливо, а затем опять отстраняют. Разум вновь выливает на себя много смазки, помогает Воскресенскому насадиться на свой член и уже привычно кладёт одну руку ему на бедро.
Шура сначала движется медленно, привыкая к новым за этот вечер, но совсем не новым за жизнь ощущениям. Пытается подавить все стоны, застревающие в горле на полпути, отворачивается, прикрывает веки. Разумовский в который раз тянет его за поводок на себя, не издавая ни звука. Он хочет, чтобы на него смотрели. И хочет видеть, как Мальвине с ним хорошо. И Шура, глотая отборные маты и грязные ругательства, послушно глядит на него. Делать нечего.
— Умница, — усмехается Сергей, ладонью несильно давит на бедро Воскресенского, заставляя его принять глубже в себя.
Шура громко мычит, поджимая губы. И всё же, ему всё очень сильно нравится. Этот опыт, с одной стороны, был чем-то новым, неизведанным, но с другой… Вот же он, его Разум, что когда-то был стеснительным парнем, который стыдился почти каждой двусмысленной шутки и касания. Да, сейчас он воплотил в жизнь свои амбиции и стал куда увереннее, но он всё ещё Разум. Его Разум. И это просто охуенно.
Рука на бедре приятно обжигает, красиво контрастируя на фоне немного прохладной комнаты. Воскресенский всё сильнее сжимает плечи Сергея, который, впрочем, совсем не против.
Вскоре мозг совершенно перестаёт контролировать тело. С губ то и дело срываются уже неприлично громкие стоны, заполняющие собой всю комнату и, возможно, слышные даже в коридоре. Шура с Серым смотрят друг на друга, ни на секунду не отрывая глаз. Они чувствуют себя просто животными, которым не нужно ничего, кроме секса. Никаких эмоциональной близости и любви или интеллектуальных разговоров о вечном, свойственных мыслящим людям. Разум даже не интересовался перед этим, а есть ли, собственно, кто-нибудь у Шуры, а Шура не интересовался, есть ли кто-то у Разума. Плевать. Абсолютно. Сегодня они не ощущают себя людьми.
— Я скоро кончу, — сказал Сергей, старавшийся оставаться невозмутимым до конца, но которого с потрохами выдавала сбивчивость речи и еле-еле заметные запинки, что ему никогда не были свойственны.
— Кончи в меня.
Разумовский улыбнулся лишь одним уголком губ. Он рукой остановил Воскресенского, заставляя насадиться на себя особенно глубоко и привычно притянул за поводок. Он громко промычал прямо в жадный поцелуй. Пару секунд оба выравнивали дыхание, а после Серый позволил Шуре слезть с его органа и переместил руку с бедра Мальвины на его член.
Воскресенский вскрикнул громче обычного. Он, беря ладонями Серого за щёки, утыкается лбом в его лоб и закрывает глаза. Лениво целует, периодически прерываясь на рваные вздохи и стоны, едва не переходящие в жалобный скулёж. Шура сам не понимает, откуда столь сильная потребность сидеть именно так, рядом, дышать одним воздухом с человеком, которого он из-за его не самого хорошего поступка последние пару лет вообще-то отчаянно пытался выкинуть из своей головы, жизни и вообще никогда не вспоминать, но отчего-то не пытается этой необходимости сопротивляться. Подчиняется ей, даже не чувствуя за это никакой вины. А стоило ли?.. Потом разберётся. Всё потом.
Воскресенский наконец-то кончает на оголённый живот Разумовского, почти хныча от приятных ощущений. Оба ещё какое-то время сидят неподвижно, не переставая целоваться и слегка поглаживать друг друга. Первым, к удивлению, плюс-минус пришёл в себя Мальвина, снял ошейник и слез с чужих колен.
— В следующий раз ты будешь моим пёсиком, — усмехнулся Шура, неспешно натягивая на себя скинутые на пол вещи.
Разум поднялся с кресла и в последний раз на этот вечер поцеловал Воскресенского в губы.
— Обязательно, милый.
