Огонь

      Тэмсин вложила свою руку в ладони Рэн, и та, дрожа от нахлынувших чувств, прикоснулась к её запястью. Над ними — тень омелы, густой, белоснежной, ароматной. Меж лепестков вяло текла магия: искры, как блики солнца в глазах. Полная луна взбиралась по горному хребту, и в её сиянии тонул мир.       — Такой странный сон приснился, — сказала Тэмсин. Их взгляды пересеклись, и больше Рэн не могла отвести глаз. — Помнишь, я говорила?       — Ага. Ты рассказала о нем с таким каменным выражением лица, что я почти поверила, что ты не напугана, — Рэн попыталась улыбнуться.       Тэмсин опустила голову. Рэн гладит её по щеке, успокаивая, стряхивая паутину страха с тёплой ведьминой кожи. Теперь она улыбается по-настоящему, и не может иначе. Она видит Тэмсин. Настоящую Тэмсин.       — Что ты видела? — Рэн чуть не добавила «милая», но подумала, что ещё рано, и что смутит возлюбленную пуще прежнего.       Ведьма посмотрела на неё. Невозможно понять, какие чувства захлестнули её душу.       — Полотно. Обычное такое полотно, серое, старое. Оно рвётся, и в брешах появляются новые цвета: желтый в крапинку, изумрудно-зелёный, чёрный… полотно стало похоже на штаны, сто раз залатанные лоскутами от другой одежды.       Рэн изумленно изогнула бровь. Она не понимала, что в этом страшного.

***

      Волосы, так похожие на огонь, рассыпались по полу. Кровь тушит её внутреннее пламя. Кровь повсюду. Она как вода, только гуще. Она как пепел, только жиже.       Тэмсин падает к Рэн, сбивая колени, путаясь в рваном подоле платья, и её рука, дрожа, приподнимает голову девушки. Бледное лицо Рэн, усыпанное веснушками, грязное от сажи и крови — из пореза на щеке, из лопнувшей, как ягода, губы. Она тяжело дышит, кашляет, улыбается. Глаза ясны, и в них, в этих магических зелёных зеркалах, отражается звездное небо. Они устремлены на Тэмсин. И та не может отвезти взгляда.       Огонь пожирает мебель, лижет стены, входит, как к себе домой, во все комнаты и углы. Его брат, дым, окутывает тревогой гостиную. Только серое выжигающее легкие облако висит под потолком, только туман, сухой и горячий… Вокруг бегают люди. Второй этаж прогибается, осыпается крошкой и пылающими брёвнами. Никто не замечает их. Все слишком напуганы.       — Давай, я подниму тебя, — говорит Тэмсин, зная, что, даже если ей удастся, она недалеко отнесёт тело Рэн: обе свалятся через пару минут и больше не встанут. И Тэмсин ничего не делает. Лишь размазывает грязь по щекам Рэн и плачет, хотя обещала себе не плакать.       — Все хорошо, — шепчет она, и голос кажется незнакомым: он хриплый, и от былой музыки остался лишь скелет низких, фальшивых нот. — Иди, Тэмсин. Внизу кто-то есть. Помнишь… помнишь, мы говорили? Там, в подвале, дети… вытащи их.       Говорит сбивчиво. Ведьма едва понимает её, а когда доходит — стискивает зубы, трясёт головой и рычит:       — Нет! — кашель. Как трудно дышать… — Я не оставлю тебя!..       Рэн смотрит на неё. Отводит прядь чёрных прямых волос за ухо, и все это с улыбкой, такой нежной, что болит сердце. Она говорит, возможно, через силу, возможно, дым, как стекло, режет горло:       — У меня нож в животе, ты забыла?..       Тэмсин хочет кричать. Хочет взвалить её тело, и плевать, что будет — позвоночник хрустнет, сердце не выдержит, ноги и руки откажутся работать. Она спасёт Рэн. Она вытащит её. Пока ещё можно спастись, пока особняк не обрушился всей своей огненной тяжестью. Тэмсин приживает руку к ране, и мокрая от крови одежда хлюпает под её пальцами. Ножа нет. Возможно, тот, кто этот сделал, решил не оставлять улик. Он сделал это во время пожара. Он начал пожар. Он причина.       Но ни о чем, кроме Рэн, Тэмсин думать не может.       — Дети. Подвал. О них все забыли. Вытащи…       Ладонь оставляет на щеке кровавый след. А Тэмсин слышит: кто-то громко окликает её, прерываясь на резкий, болезненный кашель. Ведьма даже не поворачивается. Она не разбирает голоса. Кто из друзей? Не имеет значения. Все это не имеет значения. Слёзы застилают глаза, и очертания Рэн расплываются, но она ещё видит её. Её глаза. Её улыбку. Её губы. Она видит себя и Рэн в прошлом: в лесу, целующихся, в одной постели, пытающихся согреться, напротив друг друга в маленькой ведьминой хижине.       — Пожалуйста… я же не смогу без тебя…       — Тэмсин! — мужской силуэт, откашливаясь в рукав куртки, несётся к ней, перепрыгивая через обломки. Очки сползла на нос, стекла разбиты. Чёрные волосы — выжжены. — Уходим! Уходим! У…       — Я люблю тебя, — хнычет она. — Очень, слышишь?..       — Я тоже тебя люблю, — шёпот, что будет преследовать Тэмсин вечность. Почему она раньше не говорила этого? Почему касалась Рэн, целовала, обнимала, но никогда не признавалась в том, как сильно любит?       Тэмсин рыдает. Она позволяет себя оттащить, и раздирает ладони о щепу, стеклянную крошку, торчащие из пола гвозди и ощетинившиеся куски дерева. Он отталкивает Тэмсин. Поднимает её. Берет за руку. Уводит. А она брыкается…       В огненных руинах лежат тела мальчишек и девчонок на много лет младше них. Стариков скрыл пепел. Самые сильные ползут, утаскивая за собой красно-чёрные куски мяса, едва похожие на людей. Кто-то прикрывает рот одеждой, тряпкой или рукой. Кто-то знает, что обречён, и полностью сосредотачивается на спасении товарищей.       Весь её мир сейчас умер.       Это пожар, который тушат кровью.       Картина сменятся, и вот Тэмсин внизу. Она пытается открыть какой-то замок, и в окошко стальной двери вжимаются перекошенные ужасом лица. Дети, они кричать через стекло, просят их выпустить… они скребутся ногтями, вгрызаются зубами, сверлят взглядами. Тэмсин почти не слышит их. Голову наполняет дым, и невозможно дышать.       — Черт подери, просто отопри! Отопри!

***

      Она проснулась, и ужас, подобно волне, схлынул: пот похолодел, кровь вскипела, к мышцам вернулась подвижность, к разуму — свет. Только вот в комнате царил мрак. Мрак такой чёрный и густой, как огонь и дым, как кровь на пальцах.       Дрожа, ведьма скукожилась и плотнее завернулась в тёплое одеяло. Шум за окном: летний ветерок свистел в древесной кроне да дождь отбивал неровный ритм по стеклу. Кап-кап-кап… кап-кап-кап… мелодия успокаивала Тэмсин, уводя как можно дальше от пожара.       Пожара, которого не было.       Будто призрак из легенд, она, облачённая в белую ночную сорочку, проплыла по коридорам замка, и боялась — слишком пусто, слишком неестественно. Только огонёк свечи рассеивал тени. Кошмара нет. Кошмар лишь в голове, а здесь реальность, в которой ничего ужасного случится не могло. Но нужно убедиться.       Она, не скрепя дверью и сетуя на то, что та опять не заперта, вошла в покои Рэн. Огонёк выхватил её ослепительную рыжину, развевающиеся на ветру шторы, темно-фиолетовый ковёр и стол, заставленный книгами. Рэн спала. Тело двигалось в такт дыханию, слабое сопение, будто трещащие в костре поленья, навеивало мысли об уюте. Тэмсин подошла к кровати Рэн почти вплотную, боясь разбудить, зная, что это неприлично, и уставилась на неё. На лице безмятежность, с которой спят младенцы. Все, и закрытые глаза, и забавные веснушки на гладкой коже, и манящие губы — полная противоположность виденному.       Тэмсин вздохнула с облегчением. Она убрала волос, забившийся в нос, оставила лёгкий, точно мотылькового крылышко, поцелуй на лбу, и вышла, прикрыв за собой дверь. Сердце колотилось, как заведённое. Все в порядке. Все в порядке. Все в порядке.       Никто не тронет её сокровище. Ни за что.

***

      — А потом оно начинало гореть…       Рэн прислушалась. Они шли к городу, боясь, лелея надежду, и подолы их платьев порвались о сухой терновник и металлическую проволоку вперемешку со всяким мусором: красными алюминиевыми банками, осколками стекла, битыми бутылками. Чем ниже — тем грязнее.       Тэмсин напряжённо вглядывалась в темноту.       — Ты о чем? — спросила Рэн.       — О своём сне. Я тогда решила не продолжать, отшутившись, что меня испугало то, что я сама была тем полотном, — ведьма вздрогнула. — Но все было иначе. Я смотрела на него, разноцветное, ненормальное, точно его соткал сумасшедший. И потом оно загорелось.       Они ступили на выложенную каменными треугольниками брусчатку. Вскоре встретились заборы, чёрные, как чугун, странного вида ведра, покрытые пластиком, и скамейки. Город приближался. Город возвышался над самыми длинными ветвями голых деревьев — призраков на фоне звёздного неба.       Все казалось таким странным… и пруд, окружённый ларьками, совсем не похожими на те, что были в их мире, и воздухом, бледно-голубым, как лёд, что витал над полупрозрачной гладью воды. Где-то вдалеке стоял гул, и этот гуд пах гарью.       Они постояли так минуту другую. И Тэмсин заговорила снова:       — И в этом пламени горели люди, взрывались зеркала и исходили кровью облака, — Тэмсин, как и Рэн, остановилась. Обе прислушались. Из лесной глуши, казалось, доносились звуки, не то скрип, не то вой ветра, не то разгулявшееся воображение. Они дружно сели на скамейку, поджимая под себя колени. Тэмсин замолчала. Она дрожала. А Рэн ждала продолжения и даже не заметила, как ведьма пододвинулась к ней, согревая своим теплом.       Она почти задремала, когда услышала:       — Там горела ты.       Рэн открыла глаза. Тэмсин отвернулась, ускользая от её прикосновения.       — Ты…       — Все в порядке, — огрызнулась, точно раненая псина. — Это же был только сон.       Но она видела, что ведьма так не думает. Страх в глубине души метался, визжал, полыхал и то взрывался, то сужался до размеров семечка, как огонь. Рэн чувствовала это и видела в переплетениях магии. Иногда ей казалось, что она никогда не научится держать свою силу в узде. Но сейчас радовалась, что магия с ней, и они едины, и Рэн может ощущать самые тонкие струны людей и самые прозрачные ароматы природы.       Горела…       Она представила своё сожженное до черноты лицо, как корочка на копчённой свинине, и тошнота подкатила к горлу.       Опять ты, Рэн, все испортила.

***

      Она прикусила губу, и, увидев это в сотый раз, Тэмсин вздрогнула, и животе свернулось что-то тугим узлом — как питон, душащий добычу. Рэн вздохнула, отвернулась, поняла, что просить бесполезно. Или снова почувствовала себя виноватой. Затем она встала и протянула дрожащую руку свернувшийся на скамейке ведьме.       — Идём, — голос мягкий, бархатистый. И добавила чуть тише: — Все будет хорошо.       Тэмсин была не уверена. Нет. Она в это не верила, но хотела — желала, как желает воды странник в раскалённых песках пустыни.       Ничего другого и не оставалось.