Гори, гори ясно

Раз. Раз. Раз. Так капала вода. Так слышались шаги наверху — почти призрачным эхо. Так А еще так начиналась его фамилия. Серый помнил. Никогда не позволял себе забыть. «Раз» как «разговор». Болтать Серый был горазд. Может, потому и не сдох еще. «Раз» как «разъем» — например, на плеере, для штепселей. Ну или не штепселей, а как там их звали… Розетка тоже, если уж грубо, считалась разъемом. «Раз» как «разум». Разумовский он, вот. В детдоме еще вспомнили бы «разъеб» и «разукрасить», в смысле, тумаками. Серый и это помнил. Никогда не забывал всерьез. Когда ему было всего-ничего, из детского дома он попал сюда. А теперь сколько прошло, год за три? Ему казалось, что целая вечность. Может, потому он и не умер пока — здесь был тот, кто прожил еще дольше него. «Разочек» — тоже с «раз» начинается. «Позволь мне разочек», — уговаривал тот мужик. Теперь-то Серый знал, что его зовут Владленом, ну что за глупое имечко. Будто Владика и Лену скрестили в одну непонятную тварь. Чем-то таким он и являлся, пусть не обижаются ни Владики, ни Лены, ни даже все другие Владлены мира (хотя Серый был почти уверен, что это имя выдуманное и такого не бывает больше). Мужик лапал его как девчонку и сам непрочь был девчонкой притвориться. Тогда Серый об этом, конечно, не знал. Раз. Вода капала, если Владлен Геннадьич плохо закручивал вентиль, торопясь на смену. Мальчики знали, что он трудится на заводе. Однажды Олег после долгого молчания сказал, что потому он их и не выпускает — они слишком многое знают. Это было в одну из первых ночей, когда Серый, забившись в угол на хилом матрасе в бурых пятнах, хныкал и спрашивал, зачем. Он не понимал, что такого сделал этому мужику со странным именем. Не мог понять, за что ему это все. Олег сидел в соседней будке. Он говорил мало, глядел волком. Когда Серого принесли сверху по гулко звенящей шагами лестнице и кинули на матрас, Олег, казалось, даже не вздрогнул, безразлично застыв на своем. Между ними была решетка — этот ебанат поставил в собственном подвале что-то вроде двух трансформаторных будок — на самом деле, просто домиков-секций из рабицы. Делал ток, вставляя в разъемы провода. Вечный, сука, двигатель. Изобретатель хренов. Конечно, Серый не мог забыть. Он уже не был маленьким тогда, хотя в голове ни шестереночки. А теперь наоборот, будто сгорбился, стал меньше. Олег посмеивался — будто Владлен пьет из них кровь младенцев, чтобы жить вечно. Серый возражал — в таком случае у его поступков хотя бы была какая-то логика. Сатанисты, вампиры, один хрен — люди с мотивами. Владлен притворялся нормальным на работе и с «мужиками» — не такими, как он, нормальными. Иногда сутками мог не приходить, забывая про пацанов в подвале, а потом заявлялся с жутким перегаром и сразу тащил наверх. Наверное, поэтому и приделал кран и старенькую раковину, чтобы хоть от жажды не откинулись. Без воды человек может прожить… сколько там дней? Серый уже и не помнил. К чему ему такая информация? Будет умирать на красный диплом? Серый только радовался, что он никогда не делал ничего такого прямо при них обоих. Стоило представить, как на это будет смотреть Олег, как встречается с ним взглядом, пока… и становилось дурно. Владлен Геннадьич был милостив. Он трахал их исключительно по отдельности. Два. Мерный топот сверху стал громче и тут же прервался. И заскрипел люк. *** Иногда они сплетали пальцы поверх сетки. Просто чтобы почувствовать что-то кроме… ну, кроме него. Люди живые, говорили эти пальцы. Люди существуют еще. Где-то там есть пацаны вроде Серого. Мелкие, рыжие как из песенки про конопатого с дедом, красивые. Олег всегда одергивал себя, но против факта не попрешь. В глубине души он понимал, почему Владлен не устоял и притащил еще и Серого, хотя и один пленник был ему не по карману. Почему рассказывал ему про паренька, которого заприметил у детдома. Почему ходил туда и дрочил в кустах, пока ребятня толпилась во дворе. Серый ходил курить со старшаками за школу. Там-то к нему и подкатил незнакомец с целой пачкой сигарет, причем не таких, как у детдомовцев, куда лучше. А ведь в начале Олег искренне надеялся, что «нового друга» случайно убьют по пути. Ну там, нетерпеливый Владлен чересчур задушит, или подерутся, и камнем по голове. Если убили бы Владлена, Олег бы мстительно порадовался, но как-то смутно — при одной только мысли об этом страх затапливал мозги. Только Владлен знает о его существовании. И если в один прекрасный день он не вернется… Олег понимал — новый друг значит новая игрушка. А старое барахло куда при этом, на помойку? Отчего Владлен оставил их обоих, он не знал. Но может, только потому они оба и были все еще живы. Как будто кто-то способен жить так в одиночку. Владлен, кажется, жил, но то другое. Он еще на улицу ходил, с людьми говорил, мог есть что захочет. Олег тоже был детдомовский. И его толком не искали, не так, как стоило бы. Потом Владлен рассказал — решили, что сбежал. Наряды на вокзалах исправно высматривали в толпе мальчишку, обыскивали товарники. Но до вокзала он не добежал. Он не знал, что бывают такие люди, как Владлен. Что кто-то может посадить другого человека, как дворняжку у порога. Если выберусь, думал он, никогда в жизни не заведу питомца. Противно даже. И еле слышно, неуверенно добавлял, что вообще никого не заведет. Ни семьи, ни друзей. Ото всех нужно отгородиться и спрятаться, хоть и без ржавой рабицы. Чтобы никто не узнал, не вздумал чмарить. Чтобы никого не загрязнить собой, никакую девушку. Впрочем, девушки Олега не сильно волновали, ни в детстве, ни тем более сейчас. Возможно, мудачизм — это что-то венерическое, и Владлен заразил его своим блядским диагнозом. Не нравились ему девушки. И близко нет. Мужики тоже, конечно. До рвотных позывов он не позволял себе думать о таком. Но иногда ему снились сны, после которых под краном не отмоешься, даже с самодельным садовым шлангом на манер душа. И он чувствовал себя грязным, мерзким, жалким. Владлен «использовал» их по-разному. Олега он давно перестал «брать». Заметил, наверное, что у него все-таки встает, и заставлял трахать себя. Как понял Олег, с Серым такого не случалось, даже если задрочить до мозолей. И надеялся, что Владлен не проверял на практике это свое «до мозолей». …А что, если бы он заставил Олега сделать это с… Олег приказывал себе забывать о таких идеях. Но занять разум в своей клетушке было решительно нечем. А по пальцам протекал ток. Из соседней клетушки. Там сидели коленки. И плечи под футболкой. И обветренные губы. Сидели, чтобы Олег не добрался. Серый пялился на него и улыбался, как придурошный. Они играли в «Города», и Олег поддавался. Кажется, его звали Волков Олег. Он учился в школе, собирался пойти в техникум на механика. Но он не позволял себе помнить обо всем этом. Волков Олег был задушен при нападении, а может, его шарахнули камнем, когда вздумал сопротивляться. Или сбежал в Москву, вполне, кстати, мог, некоторые ребята так делали. Парень в будке, злой и голодный, никогда им не был. Парень, кончающий в потного навалившегося на него мужика. Парень, целыми днями глядящий в полоток. Парень, представляющий друга на месте мужика, чтобы это поскорее закончилось. Когда не получалось «поразвлечься», Владлен любил побить его, и это было не страшно. Но иногда он зачем-то его запирал и вытеснял злость на Серого. И Олег покорно делал, что велено. За собственные ошибки он должен расплачиваться сам. *** Поодиночке им не выбраться, это точно. Здоровый мужик. Всегда наготове арматура, и к кровати пристегивает очень крепко. Кроме того, они недоедали и оставались слабенькими, даже внешне с каждым днем растущий Олег. Если Серый тянулся вверх, как тростиночка к солнцу, хотя солнца они не видели вовсе, то Олег умудрялся наращивать мышцы, и они не сразу поняли, почему. А поняв, ужаснулись, причем каждый по-своему. Похоже, Владлен кормил их по-разному. Порции выглядели одинаково отвратно, как будто собакам накидали объедок, но похоже, что у Олега содержимое было помясистее. Кроме того, он иногда ел наверху, прямо в кровати. Когда однажды Серый вернулся голодным настолько, что прижимал сложенные руки к животу и слабо улыбался, он не вытерпел и спросил, почему Серый не попросил поесть. — Что? — удивился тот. — Но он всегда меня бьет, стоит только что-то сказать про жрачку. — Он не кормит тебя… ну, после? — еле пересилив отвращение от этого «после», спросил Олег. Должен был спросить. Серый усмехнулся и разразился скромной, но умело примененной бранью, достойной «воспитанника» корчащего из себя интеллигента Владлена: — Да чтобы от этого мудилы ебучего что-то дождаться? Ты тупишь? Он же специально нас морит голодом, чтоб сил не было даже ему по яйкам хорошенько вдарить. Иначе стали бы мы тут сидеть, этому больному, блять, пидриле? Он смачно плюнул за решетку, в сторону выхода. После… «после» Серый всегда возвращался немного на взводе. Потому Олег насторожился и в следующий раз предложил поменяться мисками. — Не боишься, что тут что-то подсыпано? — Серый обнажил острые клычки в ухмылке. — Он любит, когда… не дергаются. Серый как-то резко мотнул головой, отвернувшись, и Олегу стало за него обидно, как за себя. Хрен знает, что именно их мучитель делает, чтобы жертва «не дергалась». Может, вырубает его по голове? Или таблетками пичкает? Иногда он уже совсем поздно притаскивал Серого на руках, словно невесту через порог. Тихонько клал на матрас, запирал, игнорируя сонные, вырвавшиеся вне контроля перегруженного сознания постанывания, как от боли. Видимо, он полагал, что Олег уже спит и не ждет. Не видит крови на шортах. Не слышит всхлипов. Олегу было так противно, что даже не мысли, а лишь их неясные тени в мозгу — о том, что стоны Сережи звучат довольно… откровенно, — он запихивал своему разуму в глотку прямо ногой в грязных кедах. «Ты отвратительный и больной», — на всякий случай напоминал он себе. «Серому плохо, а ты даже помочь не можешь». И он действительно не мог! Через сетку даже руки не протянуть, хотя бы чтобы убрать волосы со лба или проверить, нет ли жара. Он мог только смотреть, «пялиться как урод». Как этот козел за забором школы в кустах, не вынимая руки из штанов. Олег до себя не дотрагивался — только Владлен. Самого тут же начинало тошнить, то ли от воспоминаний, то ли от злости. Даже когда удавалось помыться, он не любил прикасаться к своему телу. Его же касались без разбора и спроса. И это злило еще больше. — Чего задумался? — удивился Серый, таки передав через небольшой узкий зазор на самом верху их клеток миску и получив чужую взамен. Олег уже ополовинил свою, а он только взялся за еду. — Не знаю, говорить ли тебе или нет… — замялся Олег. Серый приподнял брови, как бы намекая, что теперь-то уж точно придется. Олег оглядел его с головы до ног. Серый сидел на матрасе, подогнув одно колено под себя, а на другое оперевшись локтем. Владлен давал ему только шорты и майки, наверное, чтобы ничего нельзя было от него скрыть, ни единой части тела, чтобы был на виду. На бледной коже виднелись волоски, уже сходящие на нет синяки, темнели кляксами родинки. Серый «часто ранился» — даже от небольшого удара, например, рукой о дверь, на нем проявлялся след. Иногда следы были явно от чужих рук, и спрятать их было не под чем. Они оба тактично делали вид, что не замечают отпечатков Владлена на телах друг друга. Послушав краткий пересказ выводов насчет их кормежки, Серый ожидаемо впал в ярость. От избытка чувств он вскочил на ноги и начал ходить по своей небольшой «будке» туда-сюда. Банальное сравнение для любого рыжего, но вообще, Серый был огнем. Только сейчас этот огонь горел на свече, которую с легкостью можно затушить двумя слюнявыми пальцами. …Олег приказал себе не думать о слюнявых пальцах и том, слюнявит ли их вообще Владлен, когда трахает Серого. Самого себя Владлен готовил сам и с удовольствием в подробностях рассказывал об этом Олегу. Тот не понимал, почему зачем Владлену вообще двое. Он мог бы насиловать кого-то одного и так, и эдак. Чего он добивался? Всего лишь разнообразия? Ему становилось страшно представлять, что они оба наскучат ему. В особенности, Серый. Но и себя было жалко — да и без него Серый совсем зачахнет. Но самое ужасное, тогда он притащит на освободившееся место кого-то еще. Надежды на то, что тогда их начнут искать, обязательно спасут и все в таком роде не было. Подростки пропадают постоянно. Тем более, Владлен умел выбирать тех, кого не хватятся. За них не волновались каждую секунду и минутку родители. Никто и не вспоминал про них. Владлен выбрал Серого импульсивно, просто пожелав и все. Но даже так, не в силах сказать себе «нет», он все равно выбрал того, кого и стоило. Вряд ли в следующий раз он ошибется и похитит кого-то из хорошей семьи со связями в структурах. А иначе — кому нужны потерянные мальчишки? Если был бы труп, еще куда ни шло… Про трупы думать было еще неприятнее, даже холоднее становилось, и Олег кутался в тощее покрывало в ночи. Он прислушивался к тому, что происходит наверху. Потому что вчера он сказал Серому то, что его разозлило. Когда за ним спустился рассеянно поигрывающий ключами в руках Владлен, Олег мог лишь зыркнуть на Серого предостерегающе — они, не сговариваясь, не показывали ему, что общаются, пусть даже это было очевидно. Чтобы не думал лишний раз, что они сговорятся против него. И не заканчивал строить второй подвал, за стеной. «У моих мальчиков будут каждому по комнате, разве не здорово?» — ласково обещал он «после», выдыхая дым прямо в лицо Олегу, а тот задыхался от липкого ужаса. Если их «рассадят», будто нашкодивших двоечников… Нет, нет, нет! Тогда, даже случись что с другим, второй не узнает. Один на один с четырьмя стенами и кошмарами у себя в голове. Навсегда погребенный где-то под сортиром Владлена, а может, под ржавой мойкой на кухне или под вешалкой с вещами. Лучше уж сдохнуть в борьбе. Но как бороться?! Дым заползал в легкие, заставлял закашляться, руки шарили по мокрому от своего и чужого пота телу, бесстыдные, дрожащие, заставляя выдыхать дым наружу, заставляя сердце заполошно биться в груди. Если он умрет, думал Олег, Серый останется один. Навсегда погребенный в этом дерьме — разве он может его так оставить? И закусив губу, молчал, позволяя что угодно и дыму, и рукам, и мыслям. Например, если представить на себе кого-то другого, становилось легче, пусть потом и накатывала ненависть к себе. Раньше он пытался вспоминать каких-то порноактрис, просто актрис, девчонок с параллели, кого угодно. Но возвращаясь в клетушку, Серый как будто весь пах Владленом. И сам Владлен, вот сюрприз, тоже пах Владленом. И дымом, и сексом, и этой своей паразитной похотью. Пусть никто не говорил этого вслух, но Олег-то знал — у Серого был секс, неприятный, нежеланный, такой же, как у него, но был. Отчего это его заводит, и когда начало? …Владлен входил в его задницу с такими же нелепыми звуками, как Олег? Отчего-то казалось, что это невозможно, будто звуковое сопровождение зависит от характера ебущихся и во время секса с Серым должна заиграть какая-нибудь там симфония. …Кончил бы Серый, если бы они были вдвоем? Олегу казалось, обязательно бы кончил. Владлену ведь все нравилось, и он называл его «своим трахалем» и «жеребцом». Это даже звучало неправильно, но если представить, как это шепчет Серый, потираясь стояком о его живот… Так хотя бы можно было выжить. Просто выжить — здесь и сейчас. А потом уже можно закусить угол матраса, глотая слезы жгучего раскаяния и стыда. Серый такого не заслужил вот совсем. Почему-то он казался еще ребенком, немного наивным, с совсем детскими простыми реакциями. Олег ужасался, а вдруг его сделают педофилом. Уже сделали. Серый был ненамного младше него, и Олег знал, что по закону это не считалось, а потом понял, что в темноте спальни наверху никогда не представлял Серого ребенком. Напротив, в его мечтах он становился будто бы старше и еще больше походил на девчонку, с длинными волосами и подчеркнутой талией. У него это выходило естественно. Как будто таким тот и был. И Олег просто смирился. Это же не по-настоящему. Реальный Серый так бы себя не вел. Не скакал бы на его члене как обезумевший. Не сжимался бы на нем, тихо поскуливая от остроты ощущений. Не подмахивал бы, не называл фальшиво-ласковыми кличками. Реальный Серый никогда бы этого всего не захотел. Он бы сбежал от него с воплями, только заслышав, тут и думать нечего. Иногда с мазохистичным удовольствием Олег представлял себе, как изменилось бы лицо Серого, расскажи он ему, что мысленно трахает его по паре раз на неделе. Как тот бы накинулся на него со злобой и ненавистью, теми самыми, что копились в душе самого Олега. Как он сказал бы, что Олег такой же, как Владлен, и что его нужно лечить, а лучше кастрировать или прикончить. Он был полностью согласен и с этой версией выдуманного Серого. А Серый тем временем обычно спал или зализывал полученные накануне раны. И Олег молился, чтобы он не узнал ни о чем. Лучше уж сдохнуть. Наверное. *** Два. Два, стучалось в висках. Их было двое. Их всегда двое. А человек наверху… его нет. Не он — с ним сейчас, с Серым на холодном бетоне. Не он — с Серым на драном линолеуме. Не он — с Серым в кафельном склепе душевой. Не он говорит с ним как с каким-нибудь нашкодившим ребенком. И не Сережа Разумовский стоит на коленях перед кем-то, кто сильнее и возвышается над ним; связанный, отказывающийся глотать. Плевок, в который он вложил всю… не душу, ее не оставалось, только злобу. — Ах ты рыжая сучка… Удар, в который этот некто, кажется, вложил всю свою силу. Рот в крови. Интересно, если его конча попадет в кровь, что будет? Он подхватит какую-то заразу. Он умрет. Наверняка так и случится. Смешок, нервный, совсем не забавный, но искренний. Который выводит Человека Выше из себя. — Давно надо было в огороде тебя закопать, падаль. — Этот Человек всегда так говорит. Он никогда не бывает доволен. Серый давно перестал поднимать на него взгляд, а когда случайно смотрел, старался расфокусировать зрение, будто смотря через грязное стекло. В детстве они с друганами делали секретики из бутылочных осколков — закапывали в землю цветы и картинки, накрывая сверху прозрачным «окошком», и увидеть композицию можно было, только зная, где копать. Но никто не узнает, где этот хер закопает самого Серого. Или Олега. Или еще какого-нибудь пацана после них. А может, и девчонку — как-то раз он упоминал, что «девок еще не содержал, но всё бывает в первый раз, верно?». Серого всего передергивало от его сальных речей. Какой девочке можно пожелать такого? Жить в подвале, питаться день через раз, не иметь возможность даже помыться. Похоже, отчасти последний пункт останавливал Владлена от посягательств на девчонок. Потому он пришел к выводу, что если и «брать девочку», то «до прихода Красной армии, если ты понимаешь, мелкий, хотя куда тебе», чем однажды поделился с Серым. Он часто сравнивал его с «бабой» или «мамзель» и говорил с ним про девочек. В самом начале даже расспрашивал, трогал ли их когда-нибудь Серый, смотрел ли журналы, подглядывал в душевых. Но Серый оказался скучным, на все вопросы отвечал нет, и со временем превратился из «мелкого» и «пацана» в «бабу». Не страшно. Серый упрямо вскидывал голову, поджимал губы и выглядел еще воинственнее — он же не девчонка, чтобы расстраиваться от такого. Но слова-то ладно. После слов от требовал от Серого ясно выраженного с ними согласия. А когда Серый отказывался… Удар поддых. Еще. И еще. Из-за связанных грубо рук Серому не встать, остается только барахтаться на линолеуме. У девочки на параллели была золотая рыбка, она приносила аквариум на урок биологии, вся светилась от гордости. Тогда Серый смотрел на водяной шар, как зачарованный, и думал, вот бы его столкнуть и разбить. Что тогда будет? Рыбка начнет прыгать, как цирковая? Странные мысли иногда его посещали… Но тогда он этого не сделал. Не подлетел по классу и не стал толкать аквариум на пол. А сейчас? Пожалуй, именно это он и вытворил этим нелепым плевком. Столкнул себя вниз. Он знал, что внизу слышно, когда кто-то ходит в этой комнате. Особенно если так топочет, как разъяренный Владлен, пинает его, мебель, стены. И ему стало очень стыдно перед Олежей. — Ну что, доволен теперь, мразь? Доволен?! — бушевал Владлен. — Лицо себе испортил! И одежда в крови! Я что, должен опять тратиться на тебя? А ну отвечай, собака такая!!! Серый лежал на боку, задыхаясь до боли в ребрах. И чего он рыпался, зачем это все? Чтобы потом харкать и мочиться кровью несколько дней? Чтобы Олег с беспокойством в глазах смотрел на него из-за решетки, по привычке проверяя по ночам, дышит ли сосед? — Я больше так не буду. — То-то же. Два, еще два удара, контрольных. Владлен любил, когда последнее слово за ним. А потом отпустит. Потом можно будет вырвать его кончу в унитаз и помыться. Он заставлял самому стирать кровь. — Серый. Ночью приходилось шептаться. Серый с вечера лежал, как его положили. Не вставал даже отлить, только выводил какие-то узоры пальцем на стене. — Мм? — Я тут подумал… — Олег сделал паузу, опасливую, интригующую. Серый даже обернулся слегка. Глаза Олега сверкали в темноте, почти как у кошки. «Не хочу, чтобы он видел меня таким», мелькнуло в голове Серого. — Давай сбежим. Два. Всего два слова. Вдвойне хуже. И вдвойне… опьяняюще. Превосходно. Чудесно. — Вдвоем, — резко выдохнул Серый в темноту, будто возражая. Это значило «только вдвоем и никак иначе». И «а то знаю я тебя». — Вдвоем труднее будет, — попробовал сопротивляться Олег, но быстро сдался. — Вдвоем так вдвоем. А пока… спи. Утром поговорим. Серый не мог уснуть после этого разговора. Только глупо улыбался в стену и шептал «я больше так не буду». Он ведь пообещал. Что будет послушным. Что не станет злить Владлена. И как ни забавно, есть только один способ сдержать обещание — сбежать. А иначе… кто знает, что еще он опрокинет, разобьет, раскроит с треском. Прямо как спокойный сон Олега, лежащего совсем рядом и тоже не сомкнувшего глаз. *** Как же это случилось? Если вспоминать по порядку, то в начале было «а лисички взяли спички». На утреннике. Серый играл лисичку, разумеется. Он был конопатым и в любой толпе своей макушкой напоминал мятущийся огонек. Владлен всегда не сводил с пленников глаз, накрепко их связывал и бил при любой, даже самой призрачной попытке сопротивления. После нескольких жестоких раз мальчики боялись и дергаться. Но еще он был «простым рабочим мужиком». А у любого человека, в одиночку живущего в своем доме, есть инструменты. Например, кусачки. У любого человека есть свои слабости. Нужно только время, чтобы их обнаружить и использовать. Так делал сам Владлен, практикуясь на мальчишках, у которых еще и голос не до конца поломался. Но они же учились в школе, они быстро схватывали. Говорить вслух было стремно. Вдруг он сидит у люка и слушает, ухмыляясь? Вдруг отомстит? Серый боялся, что за его дерзость достанется Олегу. Олег боялся за Серого, безо всяких дерзостей. За самих себя уже не было страшно, только как-то тревожно. Вслух нельзя, писать тоже, остается только думать. И когда в доме наверху во всю орало радио, Серый и Олежа шепотом обменивались мыслями. Где выходы? Где входы? Откуда обычно доносятся звуки улицы, пусть отдаленные? Когда будет проще? И куда бежать? Догонит — убьет. Не догонит — убьет тоже и в огороде закопает. Будет удобрение на славу. Потом, когда Серый под аккомпанемент воплей за спиной бежал через кухню к задней двери, думая только о том, как бы увести мудилу за собой, он увидел кипящую на огне кастрюлю и подумал — вот оно. Он вел Владлена на кухню, а вся его жизнь — планомерно вела к этому моменту. К его роли. Владлен любил заставлять Серого сосать, но перед этим подсыпывал ему какую-то дрянь, чтобы он совсем ничего не соображал и не откусил ему хозяйство со злости. Иногда Серый представлял, как выглядит в такие моменты — с расфокусированным взглядом, глупым выражением, застывшим на покрасневшем лице, и струйкой слюны, бесконтрольно стекающей изо рта. Это было одновременно мерзко и поэтично, выглядеть так, будто у тебя вышибло разум. Он почти ничего не запоминал из таких «игр». Только губы саднило и горло иногда было будто сорванное. Все тело болело, будто его избили или волоком протащили по лестнице. Хотя, почему бы этому не быть правдой? План был не принимать. Раньше Серый даже радовался отчасти, когда его вырубали. Ничего не чувствуешь, ничего не обязан. Можно ничего не помнить и не ощущать никакой вины. Владлен говорил, что он плохой мальчик. Он плохо слушался, мало учился, захваченный своими грязными мыслишками. Вот его и «отдали» Владлену. И хотя это звучало как полный бред в первый раз, на двадцатый Серый уже стал задумываться, почему это вдруг неправда, а где-то на сотый — начал принимать на веру. Вернее, он не верил и вопросом веры это никогда не было. Просто он знал это, и всё. Знал так же, как о том, сколько будет дважды два и как делать самокрутки. Еще он знал, как был огнем, только подзабыл на время. И когда Владлен выскочил из дверного проема, Серый толкнул на него кипящую кастрюлю с каким-то борщом, кинул на открытое пламя занавеску и под жуткий ор и матюки Владлена юркнул в соседнюю комнатку. За ключами. — Ты как? Он ничего тебе не…? — вместо приветствия засыпал его вопросами взъерошенный, хмурый Олег. Наверное, слышал вопли боли из кухоньки. — Я в норме, — отмахнулся Серый. — Но надо сматываться. Дрожащие от возбуждения руки еле-еле открыли клетку, и Олег чуть ли не выпал прямиком на Серого. — Пожар, — одними губами пролепетал Олег, чуя гарь сверху. — Бежим, бежим! — Серый помог ему встать и потянул за собой к лестнице. Сверху на люк было навалено что-то серьезное. Дым уже тихонько стелился по потолку, и ребята закашлялись. — Чертов ублюдок, он реально нас завалил и свалил?! — сквозь зубы прошипел Серый, кипя от негодования. — Дай сюда, — предложил Олег, нахмурившись. Он что-то придумал, и Серый спокойно отдал ему кочергу, которую зачем-то захватил по пути и по-прежнему сжимал в кулаках. Олег использовал ее как рычаг, пропихнув в небольшой просвет. Казалось чудом, что выбраться было так просто. Но едва они вынырнули на поверхность, быстро выяснилось, что люк был завален не вещами, а… телом. — Бежим, Олежа, ну же! — взмолился Серый, когда Олег вместо того, чтобы подняться на ноги, склонился над вонючей тушей. Олег поднял на него распахнутые в чистейшем удивлении глаза, невинные, сияющие, как у младенца девы Марии. — Мы так его и оставим? — спросил он, и Серый на мгновение остолбенел. Должно быть, так ребенок спрашивает у родителей, откуда берутся дети — с такой наивностью и чисто детской непосредственностью. А потом Сережа рассердился. По-настоящему. — Да, оставим! Как ты собираешься взять его с собой?! И одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что даже вдвоем им ни за что не поднять Владлена. Если это вообще было кому-нибудь нужно. Серый бы не стал, например. Он бы… — Надо вызвать помощь, — наконец собрался с мыслями Олег. Он тут же встал на ноги и принялся искать взглядом телефон. Серый чертыхнулся и на самом деле (взаправду!) топнул ногой. Так что, еще кто-то делает — не на страницах пыльных романов?! — Ты с ума сошел? Совсем рехнулся?! Мы тут задохнемся, если не сгорим! Вызовем помощь потом, пошли!!! До ближайшего дома идти и идти по проселочной дороге — они прекрасно знали это, потому что так рассказывал Владлен. Даже если они будут бежать, дом уже сгорит дотла. «И поделом», — мстительно фыркнула метафорическая лисичка в голове у Серого. И подмигнула искрой. — Иди ты, я догоню. — Судя по выражению лица, Олег принял какое-то очень сложное решение. Серый не сразу понял, что именно он буркнул, уходя в следующую комнату — на поиски телефона, конечно. А поняв, Серый задохнулся от возмущения — немного от угарного газа, но в основном виновна была сложная палитра эмоций, вызванная словами Олега. …Спустя пять минут Серый стоял в высокой зеленой траве, глотая пот и дым, и смотрел, смотрел, смотрел на этот дом, охваченный пламенем, и не мог оторвать взгляда. Всё было кончено. Для них обоих — по-разному, но бесповоротно. Слезы стекали по бледным щекам, проявляя веснушки. Серый упал в траву и зашелся плачем навзрыд. Так оплакивают горячо любимых покойников. Так рыдают по себе самому. *** …Олег направился вглубь дома, потому что телефон тут все-таки был, но ясное дело, не рядом с люком в подвал, откуда хозяин этого подземелья выводил своих пленников наружу. Чтобы не соблазнять излишней надеждой, не бередить рану. Телефон должен быть там, где не бывают они с Серым. Олег не знал точно, почему это делает. По этим доскам он столько раз старался идти так, чтобы его не выдавал скрип, чтобы Серый не слышал, как его ведут по коридору к кровати с выстроенными пирамидой подушками. И под этими досками он вслушивался в то, что же происходит наверху, так часто… будь они губкой, впитали бы все его чувства и давно ожили бы, научившись разговаривать и ходить. И вот еще что. Серый достоин второго шанса. Он не затронут этой скверной, та не запустила в него свои когти. Он переродится птицей феникс. А что Олег? Олег никогда не забудет, не простит и не перестанет слепо следовать на поводу своих желаний. А вдруг он через время и сам станет таким же Владленом? Начнет похищать мальчиков с рыжими волосами и девичьей талией, нескладных и невозможных. Что делать тогда? Разве не лучше… предотвратить опасность? Как там, волки — санитары леса? Разве не нужно прорядить сорняки, чтобы молодая поросль привольно крепла и зеленела? «Вызову помощь для Серого и пожарных, чтобы сберегли улики против Владлена, и… самого этого утырка пусть забирают, слишком легкая для него будет смерть. А потом…» Дальше мысль обрывалась. Он просто шел, желая только найти телефон и оказаться подальше от Серого за его спиной. — Стой, умник, — послышался холодный окрик сквозь шум огня, пожирающего дом комнату за комнатой. Олег обещал себе не оборачиваться, но не смог устоять. Серый успел обшманать бесчувственную кучу у люка, когда-то бывшую тем, кто вгонял их обоих в неодолимый трепет. Ну конечно. Где еще держать трубку, как не при себе? Дорогую игрушку Владлен прикупил с недавней получки. Настоящий сотовый телефон, как в кино. Они оба, не сговариваясь, бросились к двери. Первым выскочил наружу Серый, он обломал все ногти о засовы, губа кровоточила, но он казался счастливым как никогда. Олег бухнулся на траву следом. А позади раздался взрыв — запасной газовый баллон из подсобки, подумал он запоздало. Уши заложило, все вокруг пылало. И ярче всего горел Серый — его лицо, его глаза, его полубезумная улыбка. Олег улыбнулся и вырубился на пару секунд, а может, минут. Но когда он открыл глаза в следующий раз, Серый уже положил трубку. Его мокрое от слез лицо стало странно торжественным, спокойным, только губы слегка дрожали. Жуткий запах вокруг вызывал рвоту, так что Олег решил не искушать судьбу и не раскрывать рта без особой на то необходимости. Остались только они вдвоем. «Нас спасут», — ласково увещевал Серый, и Олег лениво понимал — непременно. Он так уже спасен, даже трижды. Во-первых, тем, как мастерски Серый воплотил план побега, хоть и не обошлось без огненной импровизации. Во-вторых, тем, как Серый не дал ему убить себя об этот треклятый дом, позвав бежать с собой. А в-третьих, тем, как Серый убирал волосы с его лица и рассеянно улыбался. Контуженные, раненые, они оба были выжившими в этой битве, и они победили. — Серый, я… — Каждый звук обдирал глотку жаром, но Олег должен был сказать. Неважно, что. «Я люблю тебя»? Полный бред, да и не время сейчас. Но почему-то Олег понял, что, даже если Серый решит толкнуть его в огонь после этих слов, он примет любой вердикт. И будет рад этому «любому». Как пожар не унять, погрозив пламени пальчиком, так и то, что он чувствует, не зависит от направлений ветра или степени чьего-то одобрения. Всё закончилось. Они могут никогда больше не увидеться. И для Серого это, должно быть, освобождение. Но Олег был не так уверен в собственных мыслях, за которые сам себя же ненавидел. — Я знаю, — перебил его Серый, показывая, что не нужно тратить силы на болтовню. — Теперь мы будем связаны, да? — Связаны? — не понял Олег. Разве их путы только что не упали в бездну? Их связывал Владлен. А теперь они вольны и… Сожаление легонько кольнуло в самое сердце. Нет, нет, конечно, Олег был счастлив вырваться, он не будет скучать по своему плену. Но все же было что-то, из-за чего он… — Мы ведь… ничейные теперь. И всегда будем вместе, — уверенно заключил Серый, вырывая Олега из туманных размышлений. Серый сидел перед ним на коленях, положив ободранные руки на бедра, и казалось, будто это ученик на важном уроке, вот-вот поднимет руку и откроет всем истину. Снова завалившись в траву, Олег был не в силах справиться с этим зрелищем. Над ним раскинулось еще светлое небо, кучевые облака-барашки то тут, то там вились на нежно голубом фоне. Только напитавшись им, позволив забраться в глубину глаз, отразиться в себе и надышаться хорошенько, он рискнул тихо вымолвить в ответ: — Если ты позволишь. Может, Серый еще слишком маленький, психика справится. А вот Олег назвать себя «ничейным» больше не мог. «И поделом», — хихикнуло что-то в груди, ехидное, родное. Чувство, которого у него не было с тех пор, как померла бабка. Причастности, наверное. Части какого-то целого.