(Не)достойное поведение

Коридор во время длинной перемены всегда гудел и шумел от болтовни и чуть более важных обсуждений вроде разработки шпор, но это всё равно было нельзя разобрать. Все дискуссии, важные и не очень, были сейчас лишь фоном для возмущённой речи старосты выпускного класса. У Кирилла был громкий, четкий голос, особенно, если нужно было на кого-нибудь поругаться, но навряд ли кто-то из его одноклассников, не считая редких исключений, назначил бы его оратором. Выговоры от него не хотелось слушать никому. Особенно оратором не хотел бы Кирилла видеть его друг, Слава, который сейчас шёл рядом и без особого интереса на лице выслушивал всё-всё о сегодняшнем происшествии. — Да не-е, ты хоть раз до конца дослушай. У меня тут, вообще-то, просто охуительная история, услада для ваших ебучих ушей, — Кирилл жестикулировал и взмахивал руками на особо напряжённых моментах. — Этого ебанавта вызвали к директору не просто так, не за какие-то там ебучие прогулы, не-ет, кого этой хуетой у него удивишь, он, сучара пиздоблядский, взял и устроил пиздилово в школе! Сука! Я в ахуе, я настолько в ахуе, что готов обосраться. Пиздец как готов обосраться. У него не просто предки ебаные клоуны, он сам, сука, пиздапроёбищный еблоцирк с блядством... А. Путь Кирилла прервал крупный парень, который, однако, держался куда сдержаннее. Его руки были сложены за спиной, и он глядел на Кирилла сверху вниз из-под тёмного стекла очков. — Сука, да хули всем от меня надо сегодня? — Кирилл потёр переносицу и крайне неохотно поднял взгляд. — Ну а че ты вызвалфя фтарофтой, — шепнул Слава, толкая Кирилла в бок и моментально получая полный ярости взгляд в свою сторону. — Правильно ли я понял, что ты докладывал Станиславу о том, что Григорий был вызван к директору школы? — без капли эмоций спросил Эдуард. Для двух одноклассников интерес Эдуарда был предельно понятен: он был с Гришей в напряжённых отношениях из-за "недостойного" поведения последнего, так что естественно Эдуарду хотелось узнать о том, как Гриша попал в кабинет директора. Эдуарду, однако, собственный интерес понятен не был. Одна его сторона была поражена и возмущена тем, как господин из почётной, обеспеченной семьи смеет вести себя таким образом, как он смеет осквернять своё происхождение мелким хулиганством? Даже для того, кто происходит из семьи циркачей (пускай и "народных артистов России"), это был настоящий позор. Это ясно. Но другая сторона дрожала от восторга. И конкретно из-за неё Эдуард слегка вспотел, думая о том, что именно так себя и должен вести представитель высшего общества. Грубой силой указывать другим на их место, втаптывать их в грязь, потому что имеет на это право. К счастью для Эдуарда и его потовых желёз, Кирилл не дал его мыслям уйти во что-то ещё более неприемлемое. — Да, этого долбоёба вызвали к директору. Только я подробностей вообще не знаю, не спрашивай даже, вот на это мне пиздец как посрать, ты даже не представляешь, как, — отчеканил Кирилл. — Но ты староста класса и, кроме того, его лучший друг. Разве это не обязывает тебя знать о благополучии Григория? — всё так же спокойно говорил Эдуард. Слава, сложив руки на груди, молча наблюдал за диалогом своего "друга" и их общего одноклассника, про которого Слава знал только то, что он воняет потом и время от времени домогается до его подруги. Этих двух фактов хватало, чтобы отбить желание узнавать что-то ещё. — Оооо, ебать, ну раз ты такой дохуища блюститель порядка, может, пойдёшь и найдёшь мне этого разъебая? А то мне и так чуть пизды не вломили за то, что я, видите ли, не слежу за поведением своих учеников. Ахуеть! Ахуеть как я обожаю быть мамашей поехавшего торча и искать его по всей школе вместо того, чтобы, сука, заниматься реальными обязанностями! Эдуард сглотнул. Несмотря на сомнительное происхождение Вавилова, сейчас, в стенах школы, он стоял выше самого Эдуарда. Он был старостой, и его приказам, что были выражены грязными, низкими словами, что были сказаны в грубом и абсолютно неуважительном к происхождению Эдуарда тоне, нужно было подчиняться. Что-то внутри Эдуарда ныло, зудело. И заставило безоговорочно повиноваться. — Слушаюсь, — кивнул Эдуард и тотчас удалился. — Ебанутьфя, — заключил Слава, глядя своему обожаемому однокласснику вслед.

***

Страх опоздать на урок был чуть слабее, чем страх ослушаться приказа старосты, потому Эдуард упорно продолжал искать в толпах школьников копну растрёпанных вьющихся волос (самый верный признак Макарова), даже не глядя на время. К тому же, его должно было хватить. Если, конечно, Макаров опять не нашел какой-то магический способ сбежать из школы... Вроде того раза, когда он выпрыгнул из окна туалета на втором этаже и остался невредим. Вспомнив это, Эдуард решил, что прошерстить туалеты было неплохой идеей: навряд ли Макаров хотел попадаться на глаза кому-то после беседы с директором и навряд ли вообще хотел оставаться в школе. Эдуард тут же принялся обыскивать туалеты на присутствие Макарова, или его следов, или хоть тех, кто его видел. Всё тщетно, пока ближе к звонку на урок Эдуард не поднялся на третий этаж, не ожидая, что его там что-то ждёт: с третьего этажа было сомнительно прыгать даже тому, у кого в роду наверняка были и акробаты. Почти все разошлись по классам, когда Эдуард вступил на кафельный пол и прошёл мимо раковин. Кроме собственных шагов и голосов где-то в отдалении, прямо перед собой он разобрал спокойное и низкое "ёбанарот...". Григорий Макаров сидел на подоконнике и без особой мысли ковырял то место, где должна была быть оконная ручка. Эдуард застыл. Гриша не был спортивного телосложения — по крайней мере, Эдуард не видел этого под его мешковатой одеждой, да и не хотел рассматривать — но он был высоким, громадным, и Эдуард, помня о причине, по которой Гриша посещал кабинет директора, ощущал благоговение перед тем, кто сейчас сидел на подоконнике. И, к восторгу и волнению Эдуарда, медленно и неохотно повернул голову прямо на него. Гриша молчал, и Эдуард посчитал это позволением начать разговор. — Кирилл сказал мне найти вас и передать, что он хочет обсудить ваше, по его мнению, недопустимое поведение, — произнёс Эдуард на тяжёлом выдохе. Защита тёмных очков позволяла ему не смотреть Макарову в глаза. Эдуард всегда чувствовал превосходство Гриши над ним. Но раньше это вызывало диссонанс и злость, а теперь, после случившегося — трепет. Так же медленно, как он поворачивал голову до этого, Гриша слез с подоконника и твёрдыми шагами направился прямо к Эдуарду. На лбу выступил пот, а колени пробила мелкая дрожь, и, если бы Эдуарда не схватили за ворот футболки, без особого труда поднимая в воздух, он бы тотчас упал на твёрдый кафель, становясь перед Гришей на колени. — Что передать? — после вечной для Эдуарда паузы переспросил Гриша и тут же отпустил его на пол. Рефлексы, выработанные в драках, ударили в голову, на мгновение ослабляя солоноватый коктейль чувств, что сейчас расплескался внутри Эдуарда. И он сумел сохранить равновесие, тут же готовясь дать отпор. — Кирилл желает... поговорить с вами, — уже запыхавшись, повторил Эдуард. — Но вы имеете право... разумеется... не отвечать на его приглашение. — И ты, ублюдина, возьмёшь и доложишь ему всё и так, и так, — Гриша цыкнул языком. — ТАК НЕ ПОЙДЁТ. Эдуард не расслабился, всё ещё готовый драться. Но даже голос Гриши, спокойный, жёсткий, заставляющий каждую клеточку тела напрягаться, возвращал подавленные чувства на своё место. Раньше он никогда и ни с кем не говорил так. Так, как должен говорить высший с низшими, пронеслось в голове у Эдуарда. — Я не скажу Кириллу ни слова, если вы прикажете мне молчать. Фраза Эдуарда, сказанная абсолютно сдержанным и даже непринуждённым тоном, вызвала у Гриши лёгкое недоумение на безразличном до этого лице. — Приказать молчать крысе старосты? — без капли насмешки или иронии проговорил Гриша, задумавшись. — Я ЛУЧШЕ СЛОМАЮ ТЕБЕ ЧЕЛЮСТЬ. Эдуард сжал вспотевшие ладони в кулаки. Эта телесная реакция соответствовала сразу двум вещам внутри него: возмущению, готовности отстоять свое достоинство и возбуждению от того, какими грязными словами его называли и чем угрожали — причём угрожал тот, кто свои слова мог осуществить. Эдуард был в его власти, и эта мысль заставила внутренности живота предательски сжаться. — Нам стоит обсудить всё, прежде чем переходить... к подобным мерам, для представителей высшего общества это было бы крайне нецивилизованно, — проговорил Эдуард, хватаясь за остатки чести и, в конце концов, уважения к себе. — Я НЕ СОБИРАЮСЬ. Эдуард не успел среагировать, как ему пришлось согнуться от пронзающей насквозь боли. — Ничего обсуждать. Хватка Гриши, сомкнувшаяся на горле, была столь же сильной, как нажим в его фразах. — С ЕБУЧИМИ ДОНОСЧИКАМИ. Эдуард закашлял. От сжимающего локтевого хвата, от всё ещё горящей боли — он не знал. В висках колотилась кровь, а дыхание, которое и так ограничивали, перехватило от бешеного возбуждения. Болезненное натяжение между ног было именно тем, чего Эдуард боялся в подобных случаях. Он мог контролировать силу удара, но точно не мог контролировать помутнение рассудка и желание отдаться тому, в чьей абсолютной власти сейчас находился. Но Эдуард не потерял самоуважения совсем, потому его главным желанием всё ещё было вырваться, дать отпор, даже если что-то подавленное до этого твердило, что Эдуард не имеет права поднимать руку на высшего. Высшего, на данный момент, во всём. Впрочем, желания Эдуарда не имели значения. Едва он занёс руку для удара хотя бы локтем, Гриша сдавил его запястье, и боль, сила, ограниченность в движениях, к стыду Эдуарда, заставили его член пульсировать ещё сильнее. — НИХУЯ СЕБЕ, — чуть ли не выкрикнул Гриша, и Эдуарда обдало холодным потом от мысли о том, куда мог быть направлен его взгляд. — Эт че за чудеса? Эдуард тяжело задышал, когда Гриша отпустил его запястье и, абсолютно неожиданно, но желанно и постыдно для Эдуарда, потянулся к напряжённому члену и сжал его, будто не веря, что возбуждение от того, что они сейчас делали, вообще реально. Его касания были небрежны и не особо продуманы, но Эдуард сжал зубы, пытаясь не проронить ни звука. Пусть и не от того, что к нему прикасались. Касания через ткань лишь дразнили. Куда более возбуждающе для него было находиться в полной власти высшего, находиться во всей своей отвратительной развратности и не иметь возможности сделать с этим ровно ничего. Не иметь возможности скрыть постыдные желания. — Конечно, никому ты обо мне не расскажешь, — вернулся Гриша к пугающе спокойному тону. — ЕСЛИ ВСЯ ШКОЛА УЗНАЕТ ПРО ТВОЙ СТОЯК С ПРИДУШИВАНИЯ. Эдуард и сам прекрасно знал о том, что и почему с ним происходило, но озвучивание его позора, позора именно перед Макаровым, буквально заставило член дёрнуться от приливающей крови. — Я клянусь... вам, что... никому... не скажу... — с одышкой проговорил Эдуард, пытаясь игнорировать руку Гриши меж своих бёдер. — Отсоси тогда. Эдуард замолк, не дыша с мгновение. Тело реагировало на бесцеремонный приказ вполне однозначно, но разум будто всё ещё пытался осмыслить, что именно сейчас сказал Гриша и насколько он серьёзен. Насколько серьёзен, говоря такие неприличные и причудливые даже для него вещи. — ОТСОСИ МНЕ, БЛЯ. Абсолютно серьёзен. Эдуард никогда не задумывался о сексе со своим одноклассником (до происходящего эта мысль показалась бы ему абсурдной) и вообще о своей ориентации в таком ключе, но он молча кивнул, повинуясь. Это был приказ. Приказ того, кто приказывать имел полное право. Гриша отпустил Эдуарда из захвата, и тот упал на колени, неприятно ударяясь о кафель. Ноги всё ещё тряслись. Эдуард с трудом повернулся лицом к Грише, опустив глаза в пол и не смея глядеть на него. В этом было и что-то извращённое — Эдуард не мог смотреть на Макарова без позволения — и что-то, попросту связанное со стыдом: сложно смотреть в глаза тому, кто в курсе о твоём "стояке с придушивания". Эдуард мог позволить себе направить взгляд разве что прямо, то есть Макарову между ног. Когда он начал раздеваться ниже пояса, Эдуард думал, что испытает отвращение или хотя бы неловкость (он не был в подобных ситуациях, чтобы знать наверняка), но от вида полувставшего члена голову Эдуарда заполнили спутанные, грязные мысли. Чего стоило одно удовольствие от мысли о том, что Макаров тоже возбуждён. Ему нравилось издеваться? Приказывать? Как и всё происходящее, это было немыслимо. Эдуард послушно открыл рот, когда Макаров схватил его за волосы и ткнул губами в головку члена. К своему стыду, Эдуард всё ещё не испытывал ничего, кроме адского натяжения внизу и желания выполнить приказ, потому он начал неторопливо двигать головой, обхватив член губами. Солоноватая смазка, попавшая на его язык, напомнила об остывшей влаге на собственных шортах. Не отрываясь от обслуживания Макарова, Эдуард запустил руку себе в трусы, сжимая и поглаживая ноющий член. Возбуждение вплелось в мысли, и Эдуарду едва ли было стыдно от того, что он трогает себя, отсасывая Макарову и мыча от заглушённых вздохов и стонов. Мысли о собственной развратности теперь только больше заводили и заставляли руку двигаться быстрее, а рот работать в сбитом, неровном темпе, заставляя Макарова точно так же сбито выдыхать и ругаться. Эдуард до боли желал, чтобы эти ругательства, совсем недопустимые для кого-то столь знатных кровей, были направлены именно на него. Он заслуживал. — Блять, — вырвалось у Макарова на полувыдохе. — БЛЯТЬ. Он впился в волосы Эдуарда и резко толкнулся бёдрами вперёд, не останавливаясь лишь на одном движении. Он почти доходил до глотки, заставляя Эдуарда давиться и капать слюной на майку, а его член — пульсировать ещё сильнее от подступающего оргазма. Терпеть откровенное грязное и грубое отношение Эдуард не мог, и, в неровном темпе двигая рукой, застыв от блаженной дрожи, кончил, пачкая руку и нижнее бельё. Он отвлёкся от ублажения Макарова, но тому не особо нужны были какие-то действия: он двигался сам, едва ли не вбивался в рот, просто используя тело Эдуарда, и во время оргазма эта мысль показалась ему до дрожи отвратительной, но приятной. Макаров больно хватал за волосы и матерился, когда кончал. Эдуард с покорностью принимал это, принимал его семя, которое вытекало из невольно приоткрытого рта, пачкая и так мокрую (то ли от пота, то ли от слюны) майку. Вопреки своим изначальным ожиданиям, Эдуард не испытывал ни капли отвращения. В каком-то развратном смысле глотать сперму Макарова даже было честью. Ведь он наконец повёл себя достойно своих кровей. Пусть и не в таком смысле, в каком Эдуард хотел изначально — или думал, что хотел. — Нихуя ты кайфанул, — с насмешкой произнёс Макаров, едва его взгляд упал вниз, на чуть заметное мокрое пятно на шортах Эдуарда. Тот лишь молчал, опустив взгляд в пол. Непонятные ему самому мысли и чувства клубились в голове, загоняя в тупик и заставляя тысячу раз сомневаться в том, что он чувствует. Разве что сейчас, слыша Макарова, он чувствовал укол унижения и щекотку возбуждения сразу после. — НЕ ВЗДУМАЙ НИЧЕГО РАСПИЗДЕТЬ, — знакомая угроза и жёсткость в голосе. — Иначе я недолго буду ходить с зашитым ртом. Макаров рассмеялся. Эдуард, несмотря на тон, верил ему: то, что произошло прямо сейчас, компрометировало обоих, и навряд ли Макаров станет распространяться об этом просто так. О публичном позоре можно было забыть. Куда острее стоял вопрос того, как и куда Эдуард пойдёт в мокрой (ещё и не из-за пота) одежде.