Несчастливый портрет
26 мая 2022 г., 05:19
Ты знай, что сокровенная мечта Исполнится, хотя такое нежное И хрупкое святилище души. Тепло любви — вот истинное таинство, Священное, как океан безбрежное. Моя святая тайна — это ты.
— Флаттершай, тебе что-нибудь нравится? Подруга помялась. — Мне, если честно, трудно сказать, — ей явно было некомфортно в толпе. — Так много талантливых рисунков… Т-то есть, картин. — Не просто картин, милая — произведений искусства! — я выкатила грудь вперёд, пытаясь проникнуться атмосферой галереи — не зря мне посоветовали посетить именно её для поиска вдохновения. — Скорее всего та, на которой танцуют два лебедя, — Флаттершай указала на холст с лебедями. — Это так грациозно. А тебе что-нибудь нравится? Я ответила уклончиво: — Мне кажется, в каждой работе есть что-то особенное. Мы прошлись ещё немного. Флаттершай сказала возле очередной картины: — Надеюсь, после этой выставки ты точно сможешь закончить свою коллекцию. Столько впечатлений! Меня прошиб пот, но я расплылась в притворной улыбке, ведь мне… Ничего не понравилось. Запа́ла хватило ненадолго. Флаттершай прекрасно знала о моём состоянии в последнее время: апатия, из-за которой я перестала выходить из дома, выбрасывала один эскиз за другим, поглядывая на календарь без какого-либо продвижения. Всё стало по щелчку таким бессмысленным, и эта выставка, к сожалению... Вряд ли бы исправила положение. После вопроса «что тебе нравится», все эти замечательные работы поблекли одна за другой. С тяжёлым сердцем я представила, как вернусь домой и снова утону в мыслях о беспощадно приближающихся сроках. Вот только… Сама судьба сжалилась надо мной, подложив алмаз среди полевых цветов. Это вышло совершенно случайно. Стоило повернуть голову в дальний угол галереи, так незаслуженно оставленный без внимания. Незаслуженно — потому что там висел портрет зрелого жеребца, написанный маслом с фотографической точностью. Мы подошли к нему поближе. — Какой он… хмурый, — заметила Флаттершай, как всегда, осторожно. — Да, хмурый, но есть в этом что-то ещё. - Рарити, ты вся светишься... — Глаза... такие глубокие, что, кажется, через них можно увидеть целый мир. Искусство — это потрясающе! Я настолько вдохновлена, что хочу купить эту картину!***
— Купить эту картину? — переспросила галерист. — Она пользуется… Не самой хорошей славой. Покупатели один за другим возвращают её назад. Я не в праве тебя отговаривать, Рарити, но зная твою чувствительную натуру… Я поникла. — Флаттершай, а ты что скажешь? — Мне… Тоже кажется, что он немного мрачный. Может быть, пока посмотреть что-нибудь ещё? Мы выбирали. Но ничто не могло сравниться с тем несчастным портретом. Мои глаза косились на него, словно хотели поймать его взгляд. А новые работы только отвлекали. Последней каплей стал холст с ярко-желтыми цветочками! Это, по-вашему, должно поднять мне настроение — куриная слепота?! Это должно меня вдохновить — размазанные скребко́м цветочки?! — Простите, но я так не мо-гу! Мне НУЖЕН этот портрет! — Хорошо, Рарити, давай возьмём его. — Ты так легко соглашаешься после всего, что мы о нём узнали? — Главное, чтобы тебе было хорошо, — улыбнулась Флаттершай. — Я же вижу, как ты на него смотришь. Я смутилась — это было странно осознавать. — Никогда бы не подумала, что мне будет дело до какой-то… картины. Настолько.***
— Аккуратнее, Спайк! Не поцарапай Марко! — Марко? Ты дала имя картине? — Спайк, пыхтя, взял картину в лапы, чтобы приблизить её к гвоздику. — Нет, так зовут модель, с которой рисовали этот портрет, я не настолько помешанная… Стой-стой! Он висит криво. — Но тут же совсем не заметно! — Но ты не отрицаешь, что наклон всё же есть. Ах, маленьким драконам не свойственен творческий перфекционизм. Как я иногда завидую тебе, Спайк! Давай лучше перевесим её в другую часть комнаты. Спайк тихонько взвыл. Мне даже стало его жалко. Когда картина, наконец, обрела своё место — в моей мастерской, я успокоилась, любуясь результатом издалека. Спайк встал рядом. — Он смотрит прямо в душу, — вздохнула я. — Да, и это, если честно, пугает, — Спайк почесался от неловкости. — Это пугает только тех, кому есть, что скрывать, — дракончик от этих слов вздрогнул и опустил глаза, не в силах выдержать мой взгляд. «А это интересный эксперимент», — в голове созрела идея, оттого мой рот расплылся в улыбке.***
— Рарити очень изменилась после того, как у неё появился этот портрет! — Спайк сидел в окружении других пони и рассказывал случаи, произошедшие за неделю, как страшилку. — Стала более скрытная, молчаливая. Иногда можно услышать, как она бормочет что-то — разговаривает с картиной. Зато стала плодотворно работать. Всегда, когда я заходил на этой неделе, заставал её в очках, в шали и за тканями. — Значит, эта картина и правда её очень вдохновляет, — пожалуй, только Флаттершай нашла в этом плюс. Остальные же были озадачены тревожным рассказом Спайка. — Думаю, ещё рано переживать. Скоро показ мод закончится и, скорее всего, её пыл поубавится, — попыталась понять Искорка. — Всё-таки, сроки — это стресс, и каждый находит свой способ с этим справляться. — Кстати о показе, — Спайк поднял палец вверх. — С помощью картины она спровадила дизайнера из Мейнхеттена, предложившего ей помощь! — Ого! — охнула толпа. — Я видел только, как она убегает из дома Рарити. Со мной подробностями делиться не стали. — А вот это уже интересно. Я загляну к ней завтра, — сказала Искорка. На следующий день Искорка с нарастающим любопытством приблизилась к дому подруги, постучала. Дверь открыли не сразу: после третьего стука. — Спайк! Я же сказала, не… — Рарити, готовая обрушить свое раздражение, замерла. — Ой, Искорка! Проходи. Как хорошо, что ты заглянула. Странно, что мы не общались с вами целую неделю! Искорке показалось, что в последних словах подруги скрыта обида. — Мы не хотели мешать тебе с работой. — Да, дорогая, я всё понимаю, — отозвалась Рарити, вернувшись к рабочему столу. Искорка потопталась на месте, наблюдая, как мастерица что-то начала чертить на бумаге. — Может, отдохнёшь немного? — Да-да, сейчас! Не подумай, что я про тебя забыла. Мне просто в голову пришла одна идея. Нужно её зафиксировать. Так и во-от так! Отлично! Вернусь к этому позже. Пойдём, милая, я налью нам чай. Рарити и в правду была закутана в шаль, словно дома было холодно. Всегда ухоженная грива потускнела и свалялась, а под глазами пони даже через очки были видны синяки. — Тебе не помешал бы свежий воздух, — заметила Искорка. — И спа, — мечтательно вздохнула Рарити. — Я понимаю, что выгляжу непрезентабельно. Но это жертва ради искусства. Как только всё закончится, мы обязательно сходим на всевозможные процедуры. — А я думала, что наша Рарити в любой, даже в самой ужасной ситуации, задумается о том, как она выглядит. — Ох, это принцип. Но… Я тоже живая и не всегда ему следую. Не всегда получается. Наоборот, это очень приятно, что мне не нужно хорошо выглядеть, чтобы ты общалась со мной.***
Я, вместо рабочей шали, надела домашний халат, который назвала расслабляющим. Шелковый, оттого нежный, почти невесомый, он как бы намекал на чашечку ароматного чая и на сладкую порцию безделья — когда безделье стало непозволительной роскошью? Искорка казалась напряжённой: она явно уже что-то узнала и не с самой лучшей стороны. Пора бы всё прояснить. Словно в ответ на мою мысль, моя учёная подруга заговорила: — Что это за портрет, вокруг которого столько шума? — Ах, Марко, — в груди разлилось тепло при воспоминании о нём. — Не знаю, что ты успела узнать, но ничего ужасного в нём нет. — Я слышала, из твоего дома убежала дизайнер. — А, Кло́дин. Боже. Она была весьма великодушна в своём корыстном желании помогать мне, "случайно" оказавшись в Понивиле. Марко помог мне вовремя разгадать её замыслы. — Но как? — Маленький психологический трюк, милая, не более, — я с улыбкой грациозно отпила чай. — Остальное пони додумывают сами. Мы были хорошими знакомыми. Обменивались задумками, впечатлениями от работы. Она приехала и предложила свою помощь, узнав, что у меня… Проблемы. Я была вовсе не против, но всё равно, ради эксперимента, отвела её в мастерскую, где висел Марко. Как и со Спайком, я сказала ей, что портрет видит са-амые потаённые желания и цели, даже самые грязные. Клодин не выдержала. Очень скоро она начала нервничать, а потом и вовсе упала на колени, раскаявшись, что хотела украсть мои идеи, так как её наставница не принимает ни один эскиз. Конечно же, мне было её жаль. Но ещё больше жаль собственных трудов в чужих копытах. Я объяснила ей, что как бы не было тяжко, нельзя опускаться до такого. Но, видимо, слишком эмоционально это вышло, потому что она просто убежала, вся красная от стыда. — Ого, да эта картина лучше любого детектора лжи! Я гордо кивнула, но ничего не сказала больше. После чая мы пришли к портрету. Искорка внутренне напряглась, встретившись с ним взглядом, но потом поморгала и стала с любопытством рассматривать. Интересно, если бы я не сделала твою историю такой увлекательной для сплетен, стал бы кто-то на тебя смотреть так, словно ты легенда? Я терпеливо ждала, пока Искорка «наиграется». Для неё портрет представлял научный интерес: она хотела понять саму суть. А мне это не нужно. Какая разница, почему происходит именно так? Какая разница, если при взгляде на портрет или при воспоминании о нём вырастают крылья? Мне так нравится осознавать, что образ Марко обвивается в моём представлении новыми подробностями, становится не просто частью интерьера, а личностью. Жаль, что другим меня не понять, даже самым близким подругам. Для них это экспонат из страшных рассказов Спайка — кто же ещё мог разболтать? Только, возможно, Флаттершай близка к моему пониманию. На следующий день ко мне опять постучались. Я как раз сосредоточилась, а стук меня напугал и оборвал летящий поток мыслей. Оказалось, это Пинки и Радуга. В их глазах горел интерес, но только не ко мне. — Вы пришли посмотреть картину? — это горькое осознание и их бездумное согласие взбесили меня, поэтому я хлопнула дверью прямо перед их носами. Даже Спайка — его тем более, не пущу! Мой дом не музей, моя картина не игрушка. Она — моё сокровенное, непостижимое… Нечто. Я дотронулась до Марко, погладила с теплом край холста. — Не переживай, я никому не позволю пялиться на тебя. Поначалу мне было стыдно разговаривать с картиной. Я боялась, что заметят мою привязанность к неодушевленному предмету и покрутят у виска. Теперь же мне всё равно: иногда ставлю Марко на стул пить вместе утренний кофе. Ведь он прекрасный слушатель. А вчера вечером я тайно вытащила его на природу, чтобы вместе посидеть и посмотреть на раскинувшиеся перед нами горы в свете заката. Ведь он прекрасный зритель. Я зажгла аромасвечку и принялась дальше трудиться, вдохновлённая новыми мыслями. После, перед тем, как пойти спать (уже заполночь) я ещё раз погладила холст. — Спокойной ночи, Марко, — и почувствовала какой-то выступ в правом нижнем углу. Едва заметный наощуп, который можно перепутать со слишком толстым мазком краски. Но нет, там что-то было, я чувствовала это: Марко или его художник что-то хотели мне сказать. Острыми ножницами мне удалось отскребсти нечто, запечатанное в краску. Хорошо, что художник не спрятал этот секретик на само́м лице. Это… — Записка?
