Лисьи прихоти

Мягкий мех бурой лисицы лоснился под моими пальцами, а само животное фыркало, довольно жмурясь от моих действий и тёплого солнца. Осаму перекатился на другой бок, вильнул хвостом и продолжил нежиться в ласках. Мне было приятно перебирать его пушистую коричневую шерстку. Немилостное солнце пригревало, и я чувствовал, как мех лисы стал чуть ли не горячим. — Тебе не жарко? — спросил я у своего компаньона, который бессовестно растянулся на моих коленях, доставляя этим многие неудобства. Но я был готов потерпеть хотя бы сейчас, потому что не так часто снисходил для подобных ласк и нежностей, которые Осаму любил до дрожи и трепета. Он всегда требовал моего внимания, чаще меня раздражая этим. И хоть мои ноги затекли и нагрелись, а руки уже порядком устали, я продолжал всё это, пока Осаму упивался данными ему привилегиями сполна. Дазай по-лисьи тявкнул и ткнулся влажным носиком в мою ладонь. Я, повинуясь ему, оглаживаю вытянутую мордочку, тискаю ушки, а потом перехожу дальше, водя ладонью по коричневой шерстке до распушенного хвоста, который возбуждённо дёргался. Янтарные глаза лисы смотрят на меня влюбленно, и я не удерживаюсь от того, чтобы огладить пушистую щеку животного. Он моргает, а потом, смущённо скульнув, зарывается в складки моей юкаты. Я усмехаюсь и подставляю лицо солнцу, пока лисица на моих коленях всё ворочается и ворочается, тычась носом то в одну руку, то в другую, заставляя тем самым зарываться в коричневую шерстку и гладить. Дазай, разморённый солнцем, раскрывает свою клыкастую пасть, зевая, а затем сонно прикрывает веки, устраивая голову на моей руке. Пушистая шерстка слегка щекочет мою кожу. Несмотря на свою дрёму, лиса лениво водит ушами в разные стороны, вслушиваясь в щебетание птиц или журчание ручейка. Но, как бы ни хотелось, сидеть так вечность мы не могли. Убедившись, что Осаму, разнеженный лучами солнца и моими поглаживаниями, заснул, я подсунул руки под нелегкую тушку и переложил его со своих колен на пол веранды. Дазай будто и не заметил: дёрнул ушком и только громче засопел. Я то ли с облегчением, то ли с болью встал, ибо ноги мои, находившиеся в одном положении долгое время, причинили некоторую боль. Я пытаюсь разгладить смятую юкату, которую Осаму измял своим ёрзаньем. Это выходит не так хорошо, как хотелось бы, и одежда всё равно остаётся украшенной складками. Также к своему недовольствию мне приходится отметить, замечая на своей перчатке приличное количество шерсти, что Осаму снова начинает линять. Я терпеть не могу сидеть и часами вычесывать его, а Дазаю же только в радость — опять развалится и будет тявкать мне на ухо, пока я мучаюсь с гребнями и шерстью. Для меня это, может, и приятное, но слишком утомительное занятие, потому что занимает неприличное количество времени. Я сразу прохожу в комнату, присаживаясь на татами и собирая футон, который лис разворошил сегодня утром по всей комнате. На простыне и одеяле осели короткие коричневые шерстинки, и я недовольно сморщился. Мне захотелось пойти разбудить Дазая и дать ему затрещину, ибо опять этот паразит ослушался меня и лёг на футон не расчесав хвоста. Вот попробуй дать с ним слабину — тут же воспользуется. Я комкаю постельное бельё, не желая класть его в шкаф и портить тем самым другие вещи, которые также могут оказаться под угрозой испортиться шерстью, которая, как мне кажется, уже чуть ли не на потолке, не говоря и о других местах в доме. Я лично заставлю этого идиота по волосинке собирать с каждой вещички, если ещё хоть раз увижу подобное безобразие. Комната была прибрана мной, приобретая надлежащий вид. Я успел переодеться, скидывая юкату вместе с постельным бельём в корзину. Дазай сегодня пойдёт, и под моим строгим наблюдением будет выдраивать одежду, полоская свои руки в холодной воде реки. О, я уже представляю, как он будет скулить и жаловаться на свои белорученьки, мол, болит и щипет ему, падлюке. Дазай Осаму — та ещё гадость. Я собрал волосы в высокий хвост, обвязав свои рыжие локоны чёрной лентой. На улице так жарко, что пока я сидел с Осаму, вся моя шея неистово вспотела от моих густых волос. Из-за этого я решил завязать волосы, и от этого, честно сказать, моя жизнь немногим стала проще. Перчатки также были сняты, ибо от их плотной ткани потели ладони. Лёгкая накидка ложится поверх тонкой юкаты, и я, довершив свой образ шляпой, снова выхожу под беспощадно палящие лучи солнца, которые тут же огрели мои руки, лицо и шею. Я воспользовался парадным входом, напрямую спускаясь к деревне по длинной лестнице, обрамленной по бокам старыми деревьями с зелёной листвой. Сегодня у меня много дел в поселении. Милая бабушка просила зайти к ней на чай, молодая пара взмолилась получить благословение от храма и многие другие подобные случаи. Ещё я хотел зайти на рынок, присмотреть недавно выловленных крабов. Море находилось от нас далековато, но торговцы соседних деревень не скупились на поездку, привозя чистые морские продукты. В нашей деревне, на удивление, они пользовались большим спросом. Хотя о чем это я? Дазай, редкостная гадость, не заслужил себе крабов, поэтому пускай сидит и строит из себя обиженку, поджав хвост и уши из-за того, что «плохой Чуя» ему ничего не купил. С каждой ступенькй, спускаясь с холма, до меня далёкими отголосками доносился естественный людской шум. Звуки голосов, смех, крики, плач, лай собак и многий подобный звук. Это отличалось от тихих мелодий нашего с Осаму сада, и я сам невольно раздражался от излишней людской суеты, привыкший находится в относительном покое. Последняя ступень лестницы встречает меня оживленной улицей и жизнью. Жители спешат, что-то делают и наслаждаются своим трудом. Я часто смотрел на это с улыбкой и, возможно, насмешкой. Хоть и имея много работы в храме, я мог устроить себе внезапный выходной, безжалостно гоняя Осаму по всем своим делам и нежась в постельке. Или, в приступах слишком хорошего настроения, мог снизойти до того, чтобы позволить Дазаю улечься рядом и также бездельничать. Большинство людей я знаю в лицо и по имени, отчего практический каждый человек, завидев меня, кивает в знак приветствия с улыбкой или подходит, втягивая в продолжительные беседы. Деревня, хоть и маленькая, но слишком оживлённая и переполненная, постоянно бурлящая жизнью и потоками людей. На обычных улицах итак шум и гам, не говоря уже о торговых улочках, где можно слуха лишиться от крика торговцев.

***

Мою руку неприятно тянула корзина, наполненная продуктами, а также этими злостными крабами. Я всё же не удержался и купил их, ибо в глубине души мне хотелось побаловать Осаму. Но если этот подлец не съест эти крабы сегодня, то я прибью его. Крабы — это дорогой и быстропортящийся деликатес. Зимой, помнится, мы хранили их на улице, но сейчас лето, и морозов с ледяным снегом нету. Как же я не люблю возвращаться обратно в храм с тяжёлой корзиной, да и ещё и в гору топать. С каждой ступенькой наверх меня окутывало привычное спокойствие. Знакомые мне птицы щебетали свои задорные песни, листья деревьев мягко шуршали, а кристальный ручей журчал. Здесь мне гораздо лучше и легче, нежели там, среди других людей. Храм уже виден, и мне предстаёт картина, которая заставляет невольно приподнять уголки губ, хитро сощурившись. Дазай сидит на пороге и злостно виляет хвостом, гордо задрав голову при виде меня. Я подошёл достаточно близко и встал напротив животного, ожидающе склонив голову к плечу. Осаму недовольно фыркнул и демонстративно отвернул голову в сторону. Я закатил глаза. Посмотрите на него, обиженный. Но сегодня моё настроение видимо распологало к тому, чтобы потокать прихотям и капризам Осаму. Я присаживаюсь на корточки к лису и целую его в лобик, почесывая бурую шерстку за ушком. Дазай прикрывает глаза и уже чисто инстинктивно прижимается к моей руке. — Я купил тебе кое-что, — шепчу я ему на ушко, зарываясь в коричневую шерстку между лисьими ушами. Мою шею опутывают родные руки, и я усмехаюсь, когда чувствую не мягкий мех, а чьи-то кудрявые шатенистые локоны. Но ушки никуда не пропали — они продолжили дергаться и задевать мои щёки. Я отрываюсь от макушки шатена и заглядываю в его хитрые медовые глаза. Дазай тянет пухлые губы в ухмылке и прижимается ко мне ближе, сдавливая мою шею ещё сильнее. Между нами остаётся совсем небольшое расстояние, которое Осаму прерывает, касаясь своими губами моих. Я приоткрываю губы, и язык Дазая пользуется этим, проскальзывая в мой рот. Осаму упивается и тянет долгий ленивый поцелуй, сладко посасывая мою губу или в который раз изучая мой рот. Он с придыханием вжимается ещё сильнее, и я сплетаю свой язык с его, невзначай чуть прикусывая. Я почувствовал, как лисий хвост шатена встрепенулся от этого, и Дазай только углубил поцелуй, явно не желая заканчивать. Но дальше поцелуя мы не заходим. Сладкое мгновение прерывается с мокрым чмоком, но Осаму снова припадает к моим губам, уже только притираясь. Дазай размашисто проводит языком по губам, чмокая напоследок, а затем и вовсе отстраняясь. Его руки все ещё на моей шее, и он заинтересованно смотрит в мои глаза. — И к чему это? — спросил я с подозрением, видя слишком хитрий лисий взгляд. — Я соскучился, — томно шепчет Осаму мне в шею, которую он уже кусает и вылизывает. — Ты ушёл и не предупредил меня, а я беспокоился! — шатен оторвался от своего занятия, которое мне, чего таить, приносило удовольствие, чтобы ещё раз недовольно зыркнуть на меня. Я еле сдержался то того, чтобы не закатить глаза. — Давай мы перейдем всё-таки в дом, — я огляделся назад на каменную лестницу и тропинку, ведущие вниз к деревне. Мы находились на улице, да ещё и прямо перед парадным входом. Я легко подхватываю Дазая на руки, отчего он от неожиданности по-лисьи ввизгнул, тут же краснея и прикрывая рот рукой. Он всегда смущался, когда будучи в форме человека выдавал лисьи звуки. Но он быстро привыкнул, поудобнее устраиваясь в моих руках и намертво вцепляясь в мою шею, уже, видимо, не планируя сходить с моих рук до конца дня. Осаму от удовлетворения прижимал ушки к голове и водил хвостом. — У тебя задница тяжёлая, — пропыхтел я, пытаясь взять поудобнее корзину с продуктами, чтобы занести всё сразу в дом. — Ой, не жалуйся, — промурлыкал Осаму. — На, — я сунул в руки Дазая корзину. Он поудобнее перехватил её, и его нос тут же нырнул в море различных лакомств, пока я тащил Дазая в дом. В нашей комнате я отпустил брюнета, который также усердно копался в продуктах, не замечая ничего вокруг себя. Усердно и плавно виляющий коричневый хвост говорил о его полном удовольствии. Он все-таки не собака, чтобы в безумстве махать хвостом в разные стороны. — О-о-о, ты купил крабов! — вскричал Осаму, выдергивая из недр корзины свою любимую еду. Я уже сидел за маленьким столиком и аккуратно выводил на бумаге чернилами нужные иероглифы. На его радостные визги я только усмехнулся, продолжая работать. Дазаевские лапки ухватили себе побольше нужных лакомств и, хитро сверкая глазами на меня, медленно подползает ближе. Я знаю, чего он хочет, но принципиально ничего не делаю. В конце концов Осаму сам оказывается около меня, подлезая под руку. Его шатенистые кудри забились в нос, когда Дазай залез ко мне на колени. — Сдрыснул отсюда, — прошипел я, когда лис стал приносить слишком много неудобства — он пихался и больно бился в мой подбородок и губы затылком, пытаясь хоть как-то уместиться. А его острые колени и локти наверняка оставили синяки, больно врезаясь. Это было проблемно в связи с нашей разницей в росте. — Осаму! — я дал ему смазанный подзатыльник, на который он только ойкнул и затих, поджав хвост. — Мне неудобно, — рыкнул я. — Потерпишь, — раздражённо выдал он, уже разделываясь с крабом и запихивая его к себе в рот. — Слышь, вшивая дрянь, ничего не попутал? — я потянул его за лисье ухо вниз, явно принося этим боль и дискомфорт. — Ты мне ухо оторвёшь! — вскрикнул он и, брыкаясь, вырвал своё коричневое ушко на свободу. Но вот только он уже был рядом на татами, обижено и злобно смотря. Осаму, фыркнув, встал и недовольно дёрнул хвостом, с гордо поднятой головой удаляясь в другую комнату, при этом захватив поудобнее свою еду и корзину. Возможно он ещё и покривлялся бы, если бы не краб в руках и слишком обиженное состояние. Тихо шелестя тканью юкаты и хвостом, который невесомо касался пола, Осаму покидает комнату. Мне стало жаль его, и я бы извинился хоть сейчас, если бы не мой несколько вредный характер. Но если я буду так постоянно давать ему поблажку и ласку, то он так и не поймёт, что отвлекать и лезть ко мне во время работы не стоит, так что пусть посидит в свою утеху, построит из себя обиженку, а когда я закончу, тогда и поговорим. И всё же мысль о том, что я разбаловал его не оставляет меня ни на минуту. Кто же знал, что это обернётся мне боком в его вредном и капризном характере? Но на моё глубокое удивление через несколько минут Дазай снова появляется в комнате уже в обличии бурого лиса. Животное грозно смотрит на мена исподлобья и понуро бредёт в мою сторону. Я даже отложил кисть и бумагу, в открытую наблюдая за ним. Лиса подходит и пролезает на колени. Животное сидит прижав ушки и пложив вытянутую лисью мордочку мне на плечо. Когда он в форме лиса, тогда действительно гораздо легче и удобнее держать его на коленках. Я в немом извинение накрываю своей рукой коричневую шерстку на спине, поглаживая. Вторую же руку я уместил у него между ушек. Я полностью уверен, что сейчас он сидит и жмурит в удовольствии глазки, тычась влажным носиком мне куда-то в рыжие кудри и шею. Это немного щекотало. — Я почти закончил, но так устал, не поможешь мне? — я приложился губами к тому ушку, которое пару минут назад безжалостно тянул. Осаму тявкнул и через пару секунд на моих коленях сидел человек. Его нос соприкоснулся с моим, невесомо потираясь. Медовые глаза прикрыли веки, и пушистые ресницы мелко подрагивали, отбрасывая тени на румяные щёки. Дазай с ухмылкой коснулся моих губ, тут же остранясь от поддавшегося вперёд меня. Лис извернулся и теперь сидел в кольце моих рук, прижимаясь спиной к моей груди. — Что ж, посмотрим, — Дазай пальцами поддел бумагу, приближая её к себе, и взял кисть, макнув её в чернила. Пока он по доброте душевной занимался моей работой, я терся носом о его шею, несильно прикусывая и вылизывая. Он изредка вздрагивал от этого и хихикал, ведя плечом. Видимо, в эти моменты ему становилось просто щекотно. Мои руки поглаживали живот и талию, переходя на бёдра и нежно массируя основание хвоста через ткань одежды. Осаму только закусывал губу, являя взору острый клычок, и прижимал уши к голове, поскуливая и выгибаясь ко мне своей задницей. — Работай, — шикнул я, шлепая рукой по ягодице лиса, позже уместив её там и сжав мягкую кожу. — Ну Чуя, — проскулил Дазай, уткнувшись в свою руку. — А вот теперь страдай и чувствуй то, что ощущаю я, когда ты лезешь ко мне, — шепнул я ему на дернувшееся пушистое ушко, одаривая его мелким поцелуем. Это обернулось мне тем, что на губах остались короткие коричневые шерстинки, и я, скривившись, с недовольствием убрал их. Любо, да дорого смотреть на этого скулящего паразита. Пусть настрадается, бедный, это же такие муки. — Это не работа! — Нет, работа. Дазай надул губы, выглядя как обиженный ребёнок, и отбросил кисть, испачкав тем самым бумагу кляксами чернил. — Я тебе уши и хвот поотрываю, — рыкнул я и дал неслабый подзатыльник лису. Я сразу же поднял листок и убрал в сторону, с облегчением выдыхая, когда жирные пятна чернил не просочились и не испортили другую бумагу. Если бы это всё же случилось, то все мои планы на мучения Осаму исполнились тут же. Ах, да, я же ещё хотел его к стирке припахать. Что ж, думаю, самое время. Мягко спихнул Дазая на татами и я с злостной улыбкой поднялся. — Если это для тебя не работа, так пойдём посмотрим на другой вид деятельности, — Осаму сглотнул и прижал уши, нахмурившись и недоверчиво смотря на меня.

***

— Чу-у-у-уя-я-я, — выл Дазай, холодя себе руки в ледяной воде. Сейчас вроде и лето, а горный родник весь промерзлый. — Да, милый? — я оперся своей рукой на коленку и подпер щеку. Я сидел на ближайшем камне, с удовольствием наблюдая прелестную картину. — Пошли домой! — хныкает, давит на жалость. — Осаму, ты не умрёшь от стирки вещей, — я закатываю глаза. Правда, на что он расчитывает? — Надо было вычесывать хвосты. — Пощади меня, — ноет Осаму, полоская в воде вещи. — У тебя осталось три вещички! Закончишь, и мы пойдём домой, — на моем лице невольно появилась злорадная ухмылка. Дазай дёрнул хвостом и ушами и тявкнул мне что-то по-лисьи. Зная его и эту интонацию, это наверняка было ругателство. Я хотел ущипнуть его за ушко, да даликовато сидел. Поэтому между моими пальцами зажат кончик бурого хвоста. Дазай ввизгнул рыкнул и тут же ухватил зубами мою руку. Будь это кто другой, он вонзил бы клыки, сдавливая мощные челюсти. Он все-таки хищник. Но Осаму только царапает клычками, а потом пожевывает и облизывает. Я второй рукой почесываю за ушком, когда лис уже выпустил мои пальцы изо рта. — Бе, — он показал розовый язычок и лизнул самым кончиком подушечку моего пальца. А теперь сидит, сложив лапки, и ждёт, смотря на меня умоляющими лиьсими глазками. — То, что ты подластился ко мне, не значит, что я так просто отпущу тебя. Три вещи, Осаму! — гадкая улыбка так и красуется на моих устах. Лис обреченно взвыл и выпячил нижнюю губу, слегка раздуваясь в щеках. Ну что за капризный ребёнок!

***

Когда мы пришли домой, первое, что сделал Дазай, это обратился в лису и зарылся в одело на нашем футоне. Сидит и визжит теперь. Громко, возмущено, обижено и капризно. Я, находясь в другом конце дома, отчётливо слышу это. Когда ему надоест? Видимо, никогда. По моим ушам противно ездит звонкий визг лисы, и я просто не могу вернутся к работе, от которой меня отвлек Дазай. Я, как смотритель храма, обязан следить за этим местом и его священным животным, коим является невыносимый Дазай. Сам Мори-сан поручил мне это святилище, и летний фестиваль на носу — вот моя главная проблема. Но как же тут что-то делать, когда на весь дом лиса воет?! Моему раздражению нет предела, но, взяв себя в руки, я отпустил его. Дазай иногда ведёт себя по-детски, и за столько лет житья с ним под одной крышей я стал менее вспыльчивым. Терпение — иногда самое подходящее решение проблемы, если речь идёт о капризном лисе. Я отовдигаю дверь и вхожу внутрь нашей спальни. Осаму лежит на ложе в форме бурой лисы и воет, дергая хвостом. Но когда карий взгляд лисички заметил меня, он весь завыл громче и закувыркался, сминая простыни. Мне пришлось подойти и опуститься рядом на футон и положить руку на голову животного. Осаму весь подобрался, замер и уставился на меня, дергая краем носика и пытаясь неосознанно меня обнюхать. — Чего воешь? Моргнув глазами, передо мной предстаёт Дазай, вытянувшийся во весь футон. — Ты меня обидел! — заявляет он слишком радостно, чтобы быть обиженным. — Заставил стирать вещи. Я фыркнул. — Обидел? — я недовольно стрельнул глазами и потянул Дазая за ушко. Шатен заскулил, но не вырывался, ведя головой за ушком, которое тянули. И ведь знает, что я сделаю. Его лицо находится теперь достаточно близко, и я могу накрыть его губы своими, вытягивая для себя поцелуй. Всегда, когда я целую Осаму, чувствую ту же любовь, которая скопилась на кончике его языка и губ. Я пытаюсь отдать частичку своей нежности к нему, проталкивая язык глубже и лениво, но любовно обводя. Осаму в ответ скользит своим языком, переплетая с моим. Он всегда делает это так, будто мои уста теперь навечно выжжены для его губ. Я ощущаю лёгкое покалывание и прижимаюсь сильнее. Вдохи, полные тепла, срываются, заглушая лёгкие звуки поцелуя. Своими руками я пробираюсь под его юкату, мягко надавливая подушечками пальцев. Дазай хочет ближе льнуть, подставляясь под ласку, отчего приподнимается и пристраивается на моих коленях. Меня всегда умиляет его лисья сущность, и я веду рукой под тканью одежды по спине к низу, чтобы мягко погладить основание хвоста, чуть надавливая. Осаму разнеженно фыркнул и распушил хвост. Наши губы как сплелись друг с другом, так и не расставались, не желая покидать ни на минуту. Шатен вылизывает мой рот, и я думаю, что он уделяет этому всего себя и больше чувств, чем чему либо другому. Своим напором он сваливает меня на спину, припечатывая это все сверху поцелуем. Мои руки оплетают его талию, прижимая к себе. Воздух уже давно закончился, будто он и ввосе пропал из этой комнаты. Осаму ластится и потирается носом и губами о всё мое лицо. Я спускаюсь ещё ниже и мну его мягкие ягодицы пальцами, оглаживая. Его бедра ответно подергиваются, но больше меня манят влажные глаза из-под пушистых ресниц и блестящие от нашей общей слюны губы. — М-м? — Дазай умещает свою голову, чуть наклоняя, на моей груди, смотря мне в глаза. Его блеск так и говорит об обожании и любви, восхищении, а также желании, что плещется на дне глаз. Ушки лисы прижаты к голове, а другими конечностями он обвивается и обтирается. Осаму…просит меня? Неужели он где-то внутри все-таки чувствует вину, пусть и за что-то столь незначительное? Я же ведь отказал ему сегодня днем не из-за злости или чего-то подобного, а ругал потому, что того требовали обстоятельства. Что-то укололо меня внутри, и я вновь притягиваю лиса для поцелуя. Я мягко протискиваю свои руки под его спину и талию и аккуратно умещаю под собой, меняя нас местами. Теперь его бедра прижимаются к моим, а руки находят свое успокоение на моих плечах, чуть впиваясь коготками. Я приподнимаюсь, чтобы расслабить юкату и позволить оголить себе спину, плечи и грудь, а затем опираюсь по обе стороны от плеч Осаму. Он явно приходит в радость и восторг, потому что его хвост и уши выдают все эмоции с головой. Дазай любит оставлять следы и его коготки игриво водят по моей спине, оставляя пока лёгкие полосы. Он уже готов расцарапать мне спину, но сегодня я в достаточно благосклонном настроении, чтобы потерпеть. Мои руки мнут его бедра, а потом переходят к вставшему члену, невесомо огладив, но долго там не задерживаются. Я скольжу своими теплыми ладонями по его ягодицам и перехожу к дырочке, проталкивая туда первую фалангу большого пальца. Мне нужно проверить Осаму, чтобы точно удостовериться, что он достаточно растянут. — Мнгх, — Дазай сжимает простынь и наблюдает за моими действиями. Если бы мы были в другой позе, то я уверен, что его хвост недовольно повиливал бы. Весь мой палец погружается внутрь горячих стенок без трудностей, поэтому я добавляю вторую конечность, вводя её резко и всю. Осаму теперь выдал что-то более близкое к стону, и приподнял задницу, извиваясь на моих пальцах. — Чу-уя, — Дазай хнычет и приподнимает ногу, упираясь пальчиками мне в плечо. Он надавливает и явно намекает мне заполнить свою пустоту внутри кое-чем другим, что натягивало бугорок и каменно стояло. — Дазай, — лисьи ушки дёрнулись. — Ты растянул себя заранее? — я вопросительно приподнимаю бровь, засовывая во влажное нутро шатена третий палец. Он откидывает голову назад, стискивая все то внутри себя, и прикусывает губу клычком. — Мгм, — он мычит и передвигается на бок. Одна нога закинулась мне на плечо, а сам шатен ближе насаживается. Он так возбуждающе прижимается грудью к простыням, выгибаясь в пояснице, пока его ладони сжимают ткань. — Чем только не займешься, пока Чуя «работает». — Дазай скривился на последнем слове и выделил его более своей интонацией. Я только закатил глаза и вытащил пальцы, которыми сразу же отвел полы юкаты в стороны, являя взору свой возбужденный орган. Осаму сверкнул глазами и облизнулся, пристраиваясь получше, чуть ерзая и сминая простыни, затихая. Какой же он иногда послушный. Я толкаюсь в шатена, впиваясь пальцами в его бедро, и сам дергаю себе его навстречу. Дазай вскрикивает и почти оглушает меня своим звонким стоном. Его пальцы ног поджались от удовольствия, а основание хвоста вздернулось, как и ушки. Я продолжал все глубже и грубее толкаться в лисье нутро, растягивая Осаму только сильнее. Меня самого захлестнула похоть и желание, из-за чего Осаму, прижимая уши к своей голове, раскрывал свои пухлые губы, выстанывая и извиваясь. Мое тело само пробивало дрожь от того, насколько Дазай обвалакивает меня и от нашей с ним близости. Я всё не мог перестать двигать бедрами из-за вида Осаму, который принимает меня каждый раз со сладким стоном. В последний раз толкнувшись, я выхожу и кончаю ему на живот. Дазай сделал это чуть позже меня, но моя сперма смешалась с его, скатываясь по молочному впалому животу. Я нагибаюсь и высовываю язычок, чтобы слизнуть капельку, скатившуюся на бок шатена. Тот дрогнул, почувствовав мой язык на своей коже, и потянул меня к себе, пристраивая рядом. Его рука забралась мне за спину и впилась в лопатку. Я шикнул, но Осаму любя проводит коготками, оставляя чуть кровящие царапинки. Они лёгкие и игривые, но часто мешают, потому что зудят, трясь об одежду. — Осаму, — на мой строгий голос лисица выжидающе пригнула ушки, но когда ничего не последовало, он рукой потянул меня за плечо и перевернул на живот. Размашистым движением языка стал зализывать мне оставленные им же царапины. Его пальцы мяли кожу на спине, как если бы это делала кошка, а потом он перешёл на мои уши, выцеловывая и их. Это немного щекотно, но так приятно, что я щекой лежал на подушке и грелся от разливающегося тепла в груди. Я пребывал в лёгкой дреме, и когда Дазаю надоело ласкаться, он поднырнул под руку и прижался ко мне, натягивая на нас одеяло. Я привычно забрался к нему в волосы, и мои пальцы почесывали ушко. По моему телу проходила невесомая вибрация от глухого лисьего урчания.