Еще чуть-чуть.

Зима — прекрасное время года: люди отмечают праздники, обмениваясь подарками в красочных упаковках; дети кидаются снежками, катаются на коньках и делают снеговиков, приделывая своим белоснежным друзьям «носы» из морковок и «пуговички» из маленьких угольков; все двигается. Двигается не по собственному желанию, а по инерции. Двигается, потому что двигаются все. Почти все. Есть люди, которые волею судьбы не попали в этот круговорот выбора подарков, скатывания со снежных горок на мягких местах и приятной суеты. Артюр Рембо сидел в своей трёхкомнатной квартире, укутанный в много-много пледов. Вот он зиму не любил, ведь даже лето ощущалось для него максимально холодно, а тут зима. Он не видел ничего радостного в веселящихся детях, ведь кричали они слишком громко; в движении, ведь он привык к сидячему образу жизни; в новогодних праздниках, ведь он всегда отмечал их один. Совсем один в своей роскошной, но такой пустой квартире. Не то чтобы он был против, вовсе нет, он был лишь «за»! Ему нравилось оставаться наедине с собой, ведь работа в мафии такой возможности почти что не давала. Нравилось. До определенного момента. До того момента, когда он встретил его. Заносчивого, самовлюблённого, высокомерного, но столь же красивого, утончённого и изысканного Поля Верлена. Это имя отныне всегда оставалось на губах у Рембо, стоило в его поле зрения промелькнуть копне блондинистых волос или красивой французской шляпе. Оставалось кровоподтеками и лепестками черных, как душа мафиози, роз. Сначала Артюр даже не понимал, что происходит, но к врачу идти не спешил. Не было времени или же боялся, что его холодящие кровь догадки подтвердятся — решайте сами. Непонимание продлилось ровно до той секунды, когда Мори заметил, что его подчинённый скашливает в раковину одного из санузлов офиса пышный бутон черной розы, на котором багровая жидкость смотрелась словно роса. «Не советую затягивать с этим, болезнь скоро сожрёт тебя и не подавится» — сказал он тогда, скрываясь в одном из многочисленных коридоров здания, оставив после себя давящее на разум осознание. Осознание, с которым Рембо мириться был не го-тов. Дни шли своим чередом, если не учитывать то, что Артюр все чаще не мог нормально дышать и все реже покидал любимую квартиру, которая была доверху забита мусорными пакетами с этой дрянью. Которая теперь была слишком пустой. Нежданный кашель старался либо подавить, либо утверждал, что начал грешить сигарами. — Мсье Артюр, что-то я не видел, чтобы вы хоть когда-то курили, — с саркастической ноткой в голосе однажды подметил Верлен. Никто не видел, но все молчали, потому что Рембо боялись. А как не бояться, если он создаёт вокруг себя такую пугающую атмосферу? Только Поль не боялся. И этим привязывал к себе ещё больше, заставляя заходиться в кашле каждый раз, когда тот демонстрировал свою смелость, прощаясь после каждой миссии по-французски — приподнимая шляпу и чуть наклоняя голову. А потом Артюр действительно начал курить, тем самым усугубляя свое и без того плачевное положение. Каждая затяжка дорогих сигарет отдавалась болью в лёгких и неприятным жжением в горле, обозначающим приближение нового приступа. И сейчас Рембо сидел в своей красивой, но пустой квартире, не прекращая затягиваться все новой и новой порцией дыма, пытаясь, казалось, убить себя быстрее, чем это сделает болезнь. Он не хочет признаваться. И не будет. Он уже слышал это «Как мило, mon âme, но ваши чувства останутся без ответа» и звук разбивающегося на маленькие осколки сердца. В мире с ханахаки можно полюбить лишь один раз. Увы, лишь один. Потому что сейчас Артюр отдал бы все, чтобы влюбиться в кого-то другого. Отдал бы все, чтобы не чувствовать, как последняя сигарета выпадает из рук, а по подбородку стекает кровь, столь надоевшая за последнее время. Отдал бы все, чтобы пожить ещё чуть-чуть.