Топь

Он король жизни. Он был им задолго до того, как занял это кресло. Равно как и прошлое. Это не делает его расслабленным, он свою вседозволенность ценит и чутко реагирует на внешние изменения, чтобы её не потерять. Он эту вседозволенность возвёл в ранг идеи-фикс, цели, высшей точки своего роста, не только карьерного. И теперь, когда пользуется своим положением в свою угоду, — лишь острее и внимательнее к деталям. Любая информация, что касается его дела, — самая важная. Даже сплетня. Даже шутка. Он ястреб. Он следит за своим бизнесом — да, уже своим, когда никого над его этажом больше нет, а более пятидесяти процентов акций принадлежат ему, — он следит за своим бизнесом с чудовищной придирчивостью. Он выкупал их все эти восемь лет, одного за другим опережая конкурентов, заключая выгодные альянсы, предвосхищая возможные волнения, убеждая и находя нужный рычаг для давления. И теперь он не упускает ничего, что может хотя бы немного повлиять на дела. На его репутацию. И здесь не о морали и ценностях. Здесь о деловой хватке. Он безжалостный. Жестокий. Сущий дьявол. Ему никогда даже в голову не придёт подумать, что кто-то может ему не подчиниться. Он найдёт правильный способ добиться своего так, чтобы быть в безусловном выигрыше. Иногда — единственный из всех невозможных. У него страшная, пугающая интуиция, и кажется, что он умеет читать мысли — настолько точно он иногда ведёт разговор. Он — вода. Эта стихия для него родная, словно он вышел из неё, а не из лона матери. Он может плавать часами, занимая этим видом спорта своё свободное время, и никогда не устаёт, словно многочасовые заплывы лишь придают ему сил. Он чуткий к изменениям, огибая препятствия струится в мире конкурентов неумолимым потоком, он в курсе всего и вхож во все двери, словно может просочиться даже в узкую, никем не замеченную щель. Он всегда находит выход. Но если его мягкость и мнимая уступчивость не сработали, он — лавина, он — цунами, он — девятый вал. Сметает на своём пути, топит собой, покрывает своей силой и властью непокорность, и попытки сопротивляться бесполезны. Он — мой начальник. Вот уже четыре года как он — мой босс, и это, мне кажется, никогда не изменится. Пока я не выпрыгну в окно. Или не слягу в психушку. Потому что знаю, что он никогда не отпустит меня. Он сам мне так сказал. Он никогда не отказывается от своих слов. Я соврал. Пять. Пять лет в этот четверг. Это не самые сложные пять лет в моей жизни. Будучи подростком, я не всегда знал, где буду спать — пьяный отчим частенько вносил коррективы в мои планы — и что буду есть. Ну, собственно — причина та же, плюс совершенно зависимая от него мать. В государственном колледже, куда я поступил по гранту, два года проведя в режиме недосыпа и голодных обмороков, штудируя материал в публичных библиотеках до закрытия, тоже было несладко. Поэтому нет, это не самые сложные годы моей жизни. Однако, это другой, особенный ад, и он воспринимается иначе. Мне уже не тринадцать и не шестнадцать, когда несправедливость и абсурдность моего бытия рвали душу. Мне двадцать четыре. Впервые я увидел его, когда был практикантом. Я подрабатывал в кафе по ночам, а днём проходил неоплачиваемую практику в компании, где он был кем-то вроде куратора. Я лишь с окончанием этой работы понял, что их офис планировали закрывать, передавая в поглощение компании, где трудился этот мужчина. Я видел его от силы десять раз, и да, в свои девятнадцать побаивался его вечно серьезного лица и немного устрашающей энергии. Сила его взгляда заставляла меня робеть, но я ещё не понимал, что меня ждёт ещё одна встреча. Она состоялась прямо в начале учебного года, когда меня и ещё одну девушку с потока вызвал декан: в колледж пришло предложение о трудоустройстве после выпуска, и по результатам летней практики и средних отметок выбрали двух кандидатов. Декан был не один. Я почувствовал, что тот взгляд, который пугал меня до чёртиков летом, сейчас словно стал ещё сильнее и интенсивнее. На однокурсницу он ни разу за всё собеседование так и не взглянул. И я знал, что это что-то значит. Просто не знал, что. Она не продержалась и трёх месяцев. Меня же приняли на контракт сразу после получения диплома. Весь год я разрывался между учебой и работой, проводя по часу в пути до центра, где располагался офис компании, а потом ещё полтора часа добирался домой. Эта практика тоже не оплачивалась, зато я мог обедать в кафе, где для сотрудников была восьмидесятипроцентная скидка. Но если во время учёбы я был словно на ещё одной практике, бегая по поручениям, стараясь вникнуть в процессы, понять, что из изученного я мог бы применить, то приняли меня на должность секретаря. Его секретаря. С этого момента начался мой новый ад, и я костьми готов был лечь, чтобы мой босс заработал повышение, а я мог бы наконец освободиться от его руководства. Чуть больше года я ночевал и дневал в офисе, научившись разговаривать по двум телефонам одновременно и переписываться по рабочему чату, не теряя ход беседы, сбрасывать с себя бесконечные попытки переложить на меня чужую работу и мастерски искать нужную информацию, будь то экономические прогнозы немецких аналитиков, адрес химчистки, в которой год назад он оставил свой смокинг или номер телефона девушки, которая подмигнула ему в кафе за ланчем. Я научился быть бездушным предметом интерьера, когда он устраивал разнос подчинённым, научился доходчиво и язвительно посылать неугодных, затыкать рты тем, кто пытался указывать мне на моё место, потому что своё место я хорошо знал. Он и без слов, одними глазами давал мне понять, что от меня требуется, а если объяснял что-то, то только один раз, объяснял понятно и доступно, а далее ожидал беспрекословного исполнения. Год, три месяца и четыре дня. Именно столько времени понадобилось ему, чтобы занять новое кресло в новом офисе, на новом этаже и в новом статусе. И я плакал. Я стоял в туалете и плакал от облегчения, потому что этот взгляд, эта сила, чудовищная целеустремлённость, и да, работоспособность, опытность, ум, проницательность, но и постоянная требовательность, граничащая с придирками, избирательность и непрекращающаяся с его подачи потребность в обучении, — выжали из меня все соки. Постоянная близость с ним истощила меня донельзя. Короткий недельный отпуск и такой же короткий больничный, редкие выходные — любое отсутствие в его поле казалось невыносимо пьянящим глотком свободы, когда можно было не чувствовать его присутствие, не думать о работе, о том, что дышать рядом с ним глубоко просто невозможно. Иногда я думал, что не справлюсь с этим давлением. Жалел, что он выбрал меня. Меня убивал вопрос, почему он выбрал меня? Ведь я не был лучшим на курсе, как и та девушка, но я понимал, каким-то неясным чутьём понимал, что он выбрал меня задолго до того, как взял в плен секретарской должности. Потом я поднимал голову, сжимал зубы, кулаки, всё мое нутро сжималось в камень, и я снова исполнял свои обязанности. Я смотрел на свои мокрые щёки, покрытые слезами облегчения, и думал о том, что уже завтра у меня будет новый босс. Новая жизнь. Свобода снова опьяняла, и я даже не стал открывать бутылочку вина, припрятанную на этот случай — мне было так хорошо… Но утром на моём рабочем месте сидела незнакомая девочка — юная, улыбчивая, общительная, сидела и говорила, что мои вещи уже перенесли на двенадцатый этаж, но цветок она очень просит оставить — он такой красивый и так подходит интерьеру, а её босс ещё не пришёл, и она ещё даже не знает, какой он пьёт кофе, но это же не страшно, и что-то ещё. Она щебетала о своём муже и кадровых сплетнях, восхищалась тем, как у меня тут всё было хорошо организовано, и сокрушалась, что ей бы пригодилась пара советов, потому что она ещё никогда не работала с таким количеством бумаг. Я смотрел на неё и думал, что это сон. Не мог поверить, что мой личный ад не закончился. Но тут она бросила взгляд на часы и смешно округлила глаза. Начался рабочий день, и мне пора, ведь мой начальник не терпит опозданий. Это правда. Это правда. Это не дурной сон, не галлюцинации. Никакого нового босса. Новой жизни. Никакой свободы. Мой ад продолжается. Это было одним из его условий на новой должности. Не в правилах компании тянуть секретаря с наработанного места — это всегда выливается в падение эффективности. Секретарь помогает новому начальнику войти во все бизнес-процессы, так работа не буксует, пока всё войдёт в свои старые рельсы с новым паровозом. Но он решил иначе. Я поднялся наверх, осмотрел своё новое место, кухню, уточнил в интернете, как работает такая кофемашина, сварил чашку кофе — чёрный, всегда чёрный и крепкий, и неожиданно для себя выпил его сам. И сделав последний глоток, понял, что так больше не смогу. Он пришёл чуть позже десяти, привычный, довольный, немного небрежный, удовлетворённо кивнул на то, как я расположился на своём новом рабочем месте, и ещё более удовлетворённо улыбнулся, когда я принёс ему кофе и никак не стал комментировать, что я теперь работаю здесь. Я вышел из его кабинета и открыл файл с резюме, продолжая кропотливо вычленять, чему ещё я научился за год работы в компании. Я удивился, что могу выбирать. Не два, не три — за несколько недель предложений было много, и я, не сбавляя темпов и не снижая эффективности в работе, внутри немного расслабился. Потерпеть ещё чуть-чуть. Я был на собеседованиях в трёх разных местах, и да, выбрал. И да, отнёс в отдел персонала заявление об увольнении. Я не просил рекомендаций и характеристики. Я вообще предпочёл бы, чтобы меня уволили во время его отпуска, но он никогда не отдыхал. В тот вечер я впервые видел, каким он может быть, когда злится по-настоящему. До восьми или около того, когда все уже давно закончили свой день и были дома, он периодически скидывал мне поручения и описывал планы на завтра, потом запросил отчёт по прошлому периоду, который я нашёл за двадцать минут, и я был горд этим, потому что вообще не представлял сразу, где его можно искать, и в начале десятого, когда уже думал, что очередной вызов будет о том, что на сегодня я свободен, меня ожидал совсем другой предмет для разговора. Я закрыл дверь за собой, как он и просил, остановился у стола, проигнорировав кивок в сторону кресла, а потом слушал цитаты из своего резюме, произнесённые таким тоном, словно там был написан детский лепет. Он не орал на меня, как на своих подчинённых, он говорил тихо, но у меня жилы стыли от этого голоса. Он говорил о том, что я мог бы научиться куда большему, что пока не имею права даже думать о себе как о профессионале, что… Нет, он не называл меня никчёмным, неспособным, глупым или безалаберным, не ставил под сомнения мои профессиональные качества, но не единожды прошёлся по моим навыкам и закончил тем, что не намерен отпускать только-только выученного и обтесавшегося секретаря. Что я буду работать у него столько, сколько ему понадобится. Что он никуда меня не отпустит, а если я заартачусь, то он легко сделает так, чтобы меня не приняли никуда, кроме того самого кафе, где я подрабатывал по ночам официантом. Что он потратил много сил, чтобы сделать из меня нормального помощника, и я никуда не посмею деться. Он не спросил, почему. Ни одного вопроса — что не нравится, что не устраивает… Никаких компромиссов, никакого диалога. И на моё робкое: «Я не ваша вещь», он лишь улыбнулся ярко и промолчал. Я какое-то время думал, что мне стоило завязать с моими амбициями в тот же вечер. Кивнуть ему, а на завтра устроиться в то кафе, съехать с неплохой квартиры, за которую не смог бы платить после увольнения, и просто жить дальше. Но я сделал другой выбор. Я пришёл на работу. Внутри всё было замершим и тяжёлым, мне теперь было не просто трудно дышать, мне было трудно глотать — настолько всё задеревенело. Но я прилежно исполнял свои обязанности. Спустя ещё год я умел не только посылать зарвавшихся начальников младшего звена, но и искренне улыбаться тем, кому было положено улыбаться искренне. Умел варить кофе каждому, кто обязан был получить удовольствие от кофепития с моим боссом, покупая зерно в подпольной лавке, умел разбираться в счетах бухгалтерии и сводках экономистов, умел выделять главное в договорах юристов и переводил для него сообщения от испанцев и шведов. Я вёл его личную переписку, на мой компьютер был завязан его банковский счёт для ведения дома и оплаты счетов, я лучше него знал, как продвигается ремонт его дома, и номера всех его наёмных работников были у меня в списке повторного набора. Как и мой у них. Господи, я их всех и нанимал. Он жил работой. И я жил работой. Его работой и своей. Однажды на курилке, куда я попал исключительно, чтобы взять срочную визу у начальника одного из заинтересованных отделов, я услышал, как меня обсуждают. Обсуждают, что скоро очередной совет директоров, и там будут обсуждать очередное назначение. И что моё имя есть в списке требований. Почти три года прошло, как я работал с ним. И это, если не считать летней практики. И он уже второй раз собирается протащить меня за собой. Девочки трепались. Жалели меня, и в то же время хихикали, что мы оба задерживаемся допоздна, и мало ли чем занимаемся, когда офис пустеет. Говорили о том, что в обязанности секретаря не входит и десятой части того, что делаю я. Для этого есть заместитель, помощники и кто-то ещё. А секретарь приносит кофе и передаёт сообщения. Организует встречи и документооборот. И это основной аргумент моего босса — ему не нужны заместители. Ему нужен я. С чего бы это? Я добыл эту грёбаную подпись. Сделал вид, что ничего не слышал. Но эти мысли в голове никак не желали успокаиваться. Мне всегда было плевать, что думают другие. Я вырос в такой обстановке, что, интересуй меня подобное, давно бы сиганул под поезд. Но вопрос был задан. Зачем он выбрал меня? Зачем? Есть куда более опытные секретари. Даже в нашей компании, но и шире — на рынке кадров можно найти, в крайнем случае, переманить классного помощника. Почему я? И я спросил у него. Да. Я спросил у него. И он… Он ответил, что я идеальный материал. Что я могу стать тем, кто ему нужен, что я становлюсь тем, кто ему нужен. И что все мои психи я должен оставлять за пределами здания. Я вышел. Прислонился спиной к двери и ударился об неё затылком. Психи… Я ни разу не показывал своих психов. Может быть, если бы я показал, как мне трудно, если бы сказал… Я до сих пор помню свой монолог. Дословно. Я говорил, что мне сложно находиться в его ауре. Что он когда-нибудь просто раздавит меня своим взглядом, что я чувствую себя пятидесятилетним в свои двадцать два, что у меня нет из-за него ничего — ни хобби, ни личной жизни, ни друзей, потому что есть одна лишь работа. Что никакие деньги этого не стоят, что я давно перерос должность секретаря, но мне даже не интересно куда-то расти, потому что я ничего не вижу в жизни, что жизни у меня нет. Это было через неделю после того подслушанного разговора. Утром я снова увидел тех девчат, увидел по глазам, что они обсуждают нас в том самом ключе, а днём пришло сообщение об утверждении нового повышения. Это был последний совет директоров без участия моего босса. Я не выдержал. Я сообщил ему о принятом решении, хотя уверен, что он об этом уже знал. И высказал ему то, что больше не мог замалчивать. Я не знаю, на что я надеялся, но его ответ не стал неожиданностью. «Мне плевать, у тебя есть работа». Я загорелся как спичка, в лицо ему гадостно усмехнулся и спросил, не плевать ли ему на то, что нас с ним считают любовниками? А то по этажам уже сплетни ходят о том, чем мы занимаемся здесь за закрытыми дверями. Это было моей ошибкой. Он налетел на меня, словно тот самый цунами, но не ударил, нет. Впечатал в стену, повернул лицом к ней и вжался в меня, рыча что-то о том, что вертел он эти сплетни на своём… Он тёрся об меня, натягивая одной рукой волосы на макушке, а другой сжимая ягодицу так сильно, что мне хотелось выть. Я чувствовал его возбуждение, которое только росло по мере того, как он выговаривал мне за мои откровения. Личной жизни мне, понимаешь ли, не хватает… Он легко может это организовать. Я холодел от этих слов — он их на ветер не бросает — и представлял, как он это может сделать. А он всё потирался о мой зад, имитируя толчки, а потом, когда убрал руку с моего бедра и я выдохнул с облегчением, расстегнул свою ширинку, и я ощущал движения его руки спиной: то, как он доводит себя до края. Моя рубашка над ремнём намокла, а в воздухе появился тошнотворный запах спермы, своей шеей я чувствовал его сбитое дыхание и мог лишь молчать и дрожать. Влажность чувствовалась даже под брюками, когда я выходил из его кабинета. Последнее, что он сказал мне в тот вечер, это то, что теперь слухи хотя бы оправданы. А я, не выключая компьютера и не дожидаясь, когда он отпустит меня, поехал домой. Таксист несколько раз подозрительно смотрел на меня, сосед снизу шарахнулся при встрече, но всё, о чем я мог думать — это душ. Костюм и рубашку я выбросил, ремень в подсохшей сперме тоже. Я наверное оставил себе ожоги горячей водой, и долго потом смотрел на синяки на правой ягодице. Синяки от его пальцев. От его пальцев. Я опоздал назавтра на работу. Но это было не важно. Моё рабочее место снова поднялось выше, а я чувствовал, что сам падаю только ниже. К этому моменту я уже выплачивал долг по ипотеке, и перспектива остаться на улице меня не слишком вдохновила, но с каждым новым месяцем я всё больше очаровывался мыслью стать бездомным. Я понимал, что это клиника, но всё так же покорно исполнял свои обязанности. Секретаря, заместителя, помощника, домоправителя, кого угодно. Я не понимал, что это было в тот вечер. Так же, как не понимал, зачем он каждый месяц оплачивает мне эскорт с доставкой на дом. Девочки были хороши, и с одной из них у меня даже был секс, но с другими мы просто болтали. Всю ночь, под вкусный джин или сладкий гранатовый сок, мохито или суши, мы просто разговаривали. Я приходил невыспаным, но довольным, и он никогда не комментировал, только глаза опасно сужались. Словно он пытался напомнить мне, что это он организовал мне эту личную жизнь. Мне было смешно в душе. Моё закоченевшее нутро всё меньше чувствовало, а логика всё сильнее кричала о приближающемся сумасшествии. Все до единого, кто приходил в приемную, общались со мной уважительно и вежливо, кто-то подлизывался, кто-то боялся, кто-то был нарочито-дружелюбным, и кто-то даже правда был вполне искренне приятным. Мои ежемесячные утехи делали меня на пару дней более человечным, и в такие дни я даже смеялся, шутил и с удовольствием пил кофе с кем-то из коллег. Однажды одна из ночных экскортниц спросила, почему ко мне так относятся, если я просто секретарь. Я задумался. И даже смог ответить ей. Я был той самой прослойкой между всем офисом и моим боссом. Я подавал ему информацию, выделял, что важно, а что нет, от меня зависело, кого и как он примет, с каким бэкграундом и с каким выхлопом. Даже заместители других директоров испытывали некоторый пиетет перед моей компетентностью и за советом не стесняясь обращались именно ко мне. Три с половиной — на тот момент — года — это ведь совсем небольшой опыт работы. Но у меня было такое ощущение, будто мой босс весь свой опыт, что приобрёл, весь целиком вложил и в мою голову, да ещё и с горкой сверху из того, что я изучал сам по его приказу. Я не то чтобы знал всё, но точно знал где или у кого можно узнать тот или иной вопрос, ориентировался не только в том кусочке, что вёл, а во всех процессах, хотя и злился поначалу дико оттого, что мне приходилось всё это узнавать. Я легко держал руку на пульсе, понимал подоплёки некоторых решений куда раньше, чем те самые замы, и в то же время никогда не делился ни с кем своими догадками. Даже с боссом. Я что-то значил в компании. Был кем-то в компании. Но за пределами этих стен я был никем. После очередной весёлой ночки с Джеки — девчонкой, которая куда больше походила на парня в своей непосредственности и короткой стрижке, настроение было отменное: мы пили пиво, ели орешки и чипсы, смотрели смешные моменты из футбола и кидались подушками, визжа всю ночь и не давая соседям спать. У босса в то утро — наоборот. Он не услышал от меня благодарности — вот был предмет претензии, когда он вызвал меня в кабинет и запер дверь. Мне не было страшно, нет, моё нутро стало уже бесчувственным, и даже отличная ночка в обществе девочки-проститутки не сделала меня чуть более эмпатичным к боссу. Он зверел на глазах, глядя на мою улыбку — простую, человеческую, наполненную воспоминаниями о том, как было весело вчера. Мне было плевать, когда он приказал мне снять штаны. Было плевать, когда он отстегал меня ремнем по голому заду и снова кончил мне на рубашку, вогнав сразу два пальца в… В меня… Было плевать, когда по новому уже офису разнёсся теперь знакомый тошнотворный запах и моих губ коснулись его выпачканные пальцы, которые чуть позже проникли в рот, когда он надавил на мою спину, вжимая в стол, провоцируя громкий выдох. Да, я их облизал. Да, я почувствовал своим горлом, как его ухоженные ногти царапают нежную слизистую внутри. Мне было плевать. На меня это представление не произвело впечатления большего, чем его прошлый взрыв водяных эмоций. На этот раз я отдал костюм и рубашку в химчистку. Было плевать. На боль в заднице тоже. Я переоделся и доработал свой день, дождался, пока он отпустит меня, и уехал домой. И как ни в чём не бывало пришёл на работу. Потому что плевать. Наверное, с этого момента что-то изменилось. Потому что мой босс стал чаще бывать вне офиса, и даже порой игнорировал понедельник, оставляя дела. Не совсем оставляя, а по сути перекладывая их на меня. Но я не связывал эти события. До определённого момента. В мой двадцать третий день рождения меня поздравляли все, кому не лень, хотя я никогда не озвучивал этот факт даже условным приятелям. Я улыбался. Утром меня шумно поздравила финдиректор со своими девочками. Босс выглянул и одним взглядом показал, как он относится к этим празднествам. Финдиректор не стушевалась, подмигнула и чмокнула меня в щеку, как именинника, и они ушли, подшучивая над моим боссом, который не умеет радоваться жизни. Тем не менее даже после этого весь день мне оставляли подарки, кто-то исподтишка, кто-то аккуратно высказывая свои поздравления. Ещё и вечером был неизбежный ужин. Это было впервые в компании, чтобы кто-то затеял такое для меня. И это должно было быть приятно. Поэтому я улыбался. Какая разница, что отмечать мне не хочется? После быстрого обеда я готовил зал для совещаний, когда на меня налетела та самая секретарь, что я встретил в первый день той новой несвободы. Она всё так же щебетала, поздравляя меня, а потом спросила, сколько мне стукнуло. Врать я не стал. Она очень удивилась. Сказала, что я выгляжу старше. А ещё, что это невероятнейший успех — занять такое место в компании в таком возрасте. Спросила о моём секрете. О, секретом это не было, наверное, ни для кого. Я ответил, что просто живу на работе. Это было правдой. Она подарила мне милую аромасвечку, которую сделала сама — такое у неё хобби. Это было забавным. Финдир подарила мне часы — не пафосные, но дорогие, потому что понимала, что многие вопросы в её подразделении требуют срочного решения, и иногда я решу их быстрее, чем мой босс, а ему просто положу нужную бумажку на подпись. А секретарь подарила мне свечку, потому что до сих пор помнила мою систему работы с документами и была благодарна как секретарь секретарю за помощь в этом. Вот такая штука — и секретарь, и директора видят во мне кого-то. Даже я себя уже не видел. Ещё она спросила, чего я на самом деле хочу в подарок. Я подумал тогда впервые в жизни: «Умереть!», а ей ответил, что хочу выходной, но это слишком роскошный подарок, и мне его никто не подарит. Следующим утром после странно нормального банкета всё в том же зале совещаний мне пришло сообщение о том, что все мои встречи перенесены, сделку подписываем завтра, а сегодня я не должен появляться. И мне в самый первый момент стало страшно. Я ничего такого не сделал, не выпил лишнего, не затащил кого-то в подсобку, чтобы целоваться, ничего такого. Даже шутил в основном о чём-то постороннем. Но предчувствие чего-то опасного подкатывало к горлу всё тем же каменным сгустком, всё мое нутро просилось наружу, но я не мог даже проблеваться — страх проник в каждую клеточку моего тела и не желал его покидать. А потом я привычно сжал зубы, кулаки, поднял голову и на целый день заставил себя забыть о работе. И о нём. Придя на работу, готовя сделку, зачем-то перенесённую, выпив привычный кофе, я совершенно неожиданно понял, что у меня вчера был выходной. У меня вчера был выходной, не об этом ли я мечтал? Мой босс сделал мне самый роскошный подарок, и первой мыслью было сожаление, что я не ляпнул той девчонке: «Отпуск!» — вдруг бы прокатило. А второй мыслью стало то, что он нас подслушивал. И это не было неожиданностью — он всегда в курсе всего, просто это стало второй мыслью — что он и меня всегда слышит. Мне кажется, даже когда я хожу в туалет. Всё моё время занимала работа и он, его дела. Его дом, его одежда, его свидания, его обеды. Я уже умел, мне кажется, всё — быть мебелью, мальчиком на побегушках, идеальным исполнителем кофейных напитков разных ладов, поваром, его личным юристом, бухгалтером и кем угодно ещё. Единственное пространство, которое в его жизни я не занимал — это постель. Но я чувствовал, что и это вероятно. И мне было на самом деле всё равно. В свои двадцать три недавно стукнувшие, я себя отдельно от этой работы секретаря не видел вообще. Себя не видел. Лишь функцию. Единственную функцию быть для него. Должность тут уже не так и важна, потому что мой функционал давно вышел за пределы секретарского. Он это знал, все это знали. Теперь и я это осознал до конца. В один из тех самых понедельников, когда он снова был где-то вне, я звонил ему с десяток раз. Нужна была его подпись. Срочная. Я уже готовился в экстренном порядке ехать к нему, куда скажет, но он вызверился на меня в унизительном недоумении: «Ты ещё не научился ставить мою подпись?!» И спустя неделю на моём столе лежала стопка документов и сообщение в чате: «Подписать!» Это сообщение дублировало моё на стикере, который я сам и прикрепил к этой стопке, укладывая её вчера ночью на его стол. У меня возникла забавная мысль, что он растворяет меня в себе, словно пытается сделать меня своей копией, своей заменой, своей тенью. Чтобы он мог пользоваться своей всё растущей вседозволенностью, а я занимал его место здесь. Мысль эта при обдумывании окатила меня леденящим ужасом понимания — это не так далеко от правды. Я понимал, что он не просто так какое-то время проводит вне офиса. Его образ жизни был всегда центрирован на работе — за четыре года это никогда не менялось. Он, вероятно, отдыхал, но даже выходные мы проводили вместе довольно часто. Отпуск — это когда на работу к десяти и без галстука? А воскресенье — это когда работа с субботней ночи плавно перекачивает в утро, и стол находится не в офисе, а у него дома. Да, это о нём. Поэтому, как я и предполагал, его «прогулы» имели вполне конкретную цель. Я удивительным образом привык к тому, что он теперь не всегда довлеет надо мной. Я принимал самостоятельные решения, безусловно исходя из того, каким он хотел бы видеть результат, но решения эти принимал я сам, лишь ставил его в курс дела о том, какие документы подписываю его росчерком. Я уже не чувствовал того головокружения от свободы, когда его нет рядом, потому что, даже если физически он отсутствовал в моём поле, в моей голове он был постоянно. Я мог выключить мысли о нём, нарочно, усилием избавляя себя от них, но он был у меня под кожей, в кровотоке, в костном мозге. Мой ежемесячный эскорт возобновился спустя пару месяцев после того случая моей «неблагодарности». Я, кстати, и после никогда его не благодарил. Девочки были всегда разные, лишь несколько раз я встречался с кем-то из них повторно, но потом случилась неловкость. Мика была, наверное, нимфоманкой, потому что моё предложение просто поболтать восприняла остро негативно. И если бы у меня встал, она бы меня точно изнасиловала. Но уже довольно долго моё либидо было в полном отсутствии, и я даже не испытывал каких-то надежд, что оно пока не мертво. Меня это не сильно беспокоило. Я в какой-то момент перестал себя воспринимать даже мужчиной. Я секретарь. Я его секретарь. Мика расцарапала мне щеку и шею в запале, всё пытаясь понять, что же может мою волшебную палочку заставить стать твердой. Предположила, что мне нравится боль. Предположила, что у меня есть какой-то другой фетиш. Предположила, что я гей. Но, конечно, позволить проверить это я не мог, как бы она ни планировала это проверить. Я старался улыбаться утром, отшутившись, что она была немного агрессивна, но мой босс не был идиотом. Он видел, что во мне нет даже намека на ту едва шевелящуюся легкость, которая обычно бывает после таких встреч, и… И конечно, он влез в мою личную жизнь, им же и организованную. Просто в следующий раз ко мне приехал мальчик. Мы разговаривали о его истории, он долго рассказывал, как его родные не приняли его ориентацию, я сочувствовал, обнимал его, когда он совсем расстроился, взамен рассказал о том, каким было моё детство. Вспомнил о первом свидании в жизни, и о нелепом и дико ржачном первом сексе, а он о своей первой любви и мечтах накопить на жизнь где-то на островах. Когда он говорил об этой глупой идее — уехать куда-то, где океан и тепло, где праздная жизнь, волны, кокосы, красивые мужчины и женщины — все в купальниках, потому что жарко, во мне ничего не трепыхнулось. Я поддакивал, сам понимая, что не хочу на море. Не хочу мужчин или женщин. Не хочу кокосов, виски или свежеприготовленной рыбы. Я ничего не хочу. Мальчик спросил меня о том, почему я его не уложил в постель. Я ответил, что я импотент. И это было совсем не страшно. Ни капли. Следующие месяцы были очень трудными. Работы было много, постоянно нужно было что-то менять, реагируя на рынок и на изменения внутри стратегии компании. Он всё так же иногда сливался из офиса, оставляя всё на несколько дней на меня, но девочек и мальчиков больше не присылал. Это не произвело на меня определенного впечатления. Я упахивался так, теперь влезая ещё глубже в его шкуру, что не замечал, как проходят недели. Я думал, что он всегда работал на износ, но я ошибался. Я ещё никогда не видел, чтобы он настолько много и усердно трудился. Иногда мы могли целый день провести в его офисе, не отрывая головы, и, если бы я не организовывал нам обед или кофе, он не прерывался бы и вовсе. Он хотел компанию себе — я знал его цель. Возможно, другие догадывались, но посмеивались — это была нереальная задача. Но я перетянул на себя все его основные обязанности, а он прорабатывал новые подходы, искал что-то в старых архивных записях, иногда вручную что-то пересчитывая. Я практически переехал к нему, потому что даже в машине ему постоянно было что-то нужно. Меня уже не тяготило это постоянное ощущение каменной души, эта тяжесть в его присутствии, равно как и не радовало его отсутствие, когда мне приходилось лавировать между своим делом и его исключительными полномочиями. Узнай хоть одна душа, что последние недели я и только я занимался определёнными обязанностями, его план мог бы провалиться. Иногда, когда мы были у него дома, он резко прерывал любое занятие, приказывал следовать за собой, и мы шли в домашний кинотеатр, где он что-то выбирал и смотрел, а я просто сидел рядом. Его вкус в кинематографе был тривиальным — экранизации биографий великих людей или давно истертая классика. Или он шёл в бассейн и плавал, не оставляя выбора и мне. В первый раз он просто столкнул меня в воду, а потом кивнул на плавки, которые валялись на шезлонге, куда я их и отбросил. У меня не было столько сил — плавать как рыба я никогда не умел, и он помогал мне выбраться, когда руки и ноги отказывали, и я начинал захлёбываться. Я за эти годы привык быть в его жизни настолько, что даже не замечал, что, когда он покупает себе новый костюм, оплачивает и мой, который я, собственно, не выбирал, и который он приказал мне примерить. Он одевал меня и кормил по своему вкусу. Сам выбирал мне проституток и решал, когда мне смотреть кино. Когда мне плавать, а когда бегать. После его первого повышения, он брал меня с собой в зал, и я стучал по беговой дорожке ногами и тягал какие-то тренажеры, пока он плавал. Мы после обязательно шли в сауну, от которой меня воротило, я не терпел эту духоту, но постепенно обвыкся — жара стало меньше, и я уже не задыхался так сильно. Он определял мой выбор книг для работы и для лёгкого чтения, и, пожалуй, я в своей жизни его секретаря сделал только один сознательный выбор — квартира, ипотека за которую всё ещё была не выплачена. И даже в ней последнее время я почти не появлялся. Когда наступило затишье, оно ударило по мне, словно вода из открытого шлюза в дамбе. Все процессы в компании словно замедлились, затянулись, стало меньше дел. До нового совета оставалось несколько дней, и я чувствовал себя оголодавшим по работе. Это ощущалось как дрожь между пальцами, как ломка в зависимости. После целого дня, пока я неспешно заканчивал начатое, наступило безделье, оно забирало весь воздух, потому что во мне начали рождаться мысли. Именно в тот момент, когда я едва не потерялся в собственной голове, он вызвал меня к себе. Я побежал. Чувствовал себя собачонкой на привязи, но я рванул к нему, словно он произнес «к ноге», надеясь на новое задание. Я понял, что что-то произойдёт, ещё до того, как он попросил закрыть дверь. Я щёлкнул замком, про себя отмечая, что не поставил телефоны на переадресацию, и в приёмной будет эхом раздаваться противный звон, если кто-то захочет с ним или со мной связаться. Страшно не было. Равно как и любопытно. Куда страшнее было ощутить, что у меня нет занятия для ума, для рук, что мне нечем занять мысли. Он спросил правда ли то, что я рассказал тому мальчишке. Мне не было смысла врать, я кивнул, почему-то говорить не хотелось. Мне всё так же было плевать, но он разозлился. Не орал, но отчитывал, словно это то, что может зависеть от меня. Но нет, не может. И не зависит. Я никого не хочу не только телом, но в душе и в голове у меня те же желания. Мне никто не нужен. Мне ничего не нужно. Я ничего не хочу. Он был в бешенстве, указывая, что я давно должен был сходить к врачу, что он не верит мне, а в конце концов просто приказал мне, что я не могу, не имею права быть импотентом. Что я не для того столько лет провёл с ним, чтобы так бездарно сейчас облажаться, что я должен заняться своим здоровьем, потому что он не собирается меня отпускать, не собирается останавливаться в одном шаге от цели. Я спросил об этой цели, почему-то вспомнив, как глупо однажды предположил, что я не его вещь. Мне было уже безразлично, что именно он слепил из этого идеального материала, которым я являюсь, по его мнению, но слова зачем-то продолжали вылетать прямо из моего горла, рта мимо головы. Я спросил, чего он от меня в конечном итоге хочет, ведь я его покорный слуга, его прилежный секретарь, я его тень, его послушный, исполнительный мальчик на побегушках, я делаю всё, что он мне прикажет, так чего же он хочет от меня? Его взгляд снова озверел, я уже видел подобное, и знал, к чему оно приведёт, но такой степени сумасшествия стихии я ещё не наблюдал. И снова твердый стол и его паркер упирается мне в грудь, заставляя чернило из пера растекаться по моей рубашке. Снова это дыхание, тяжёлые касания, только теперь уже под моей рубашкой, плотные прикосновения, ногти по коже. Уверенные движения пальцами, когда он расстегивает мой ремень и срывает вниз брюки. Рычание, сразу неуверенное, тихое, но с каждым движением его ладоней всё более яростное. Снова его пальцы во мне, торопливые, грубые, а потом боль, острая, яркая, такая по-человечески ощутимая, смелая, совершенно непередаваемая боль, которая в конце концов приносит облегчение. Он не с первого раза входит в меня, торопливо возвращает головку туда, где сейчас пока пусто, давит и врывается в меня раскалённым членом. И мне наконец становится легко. Я молчу. Я не кричу, не прошу ни о чём, ни остановиться, ни не причинять мне боли, я просто лежу грудью на столе, думая о том, что рубашку придётся выбросить точно, и о том, что он наконец-то дал мне знать, что ему от меня было нужно все эти годы. Всегда, даже после исполнения самого сложного задания, оставалось ощущение, что это ещё не всё. Я не связывал те моменты его вспышек с чем-то, что происходит сейчас. Я просто привык думать, что он может сделать со мной всё, что угодно, и это в том числе, но мне почему-то казалось, что это не то, чего он хочет. Теперь всё стало, наконец, понятно. И от этого облегчения мне хочется смеяться. Ему хорошо, я слышу это по его коротким отрывистым стонам за своей спиной. Его ладони теперь на моей талии, он подается вперёд, толкается и одновременно тянет меня на себя, пользуя меня так, как ему нравится, как хочется. Всё заканчивается быстро. Или, может, я просто отвлёкся на свои мысли, но я чувствую, как что-то меняется в его движениях и спустя несколько десятков секунд он кончает. Замирает во мне, его руки гладят моё тело, но это скорее отходняк от оргазма, чем попытка сделать что-то для меня. Он выходит из меня, и я шиплю от неприятных и болезненных ощущений. Мне больно, да, но в душе на какие-то минуты стало снова легко, я уже и забыл, когда чувствовал такую лёгкость в последний раз. Он поднял меня со стола, придерживая за локоть. Развернул, увидел, что возбуждения нет и не было, а потом только обратил внимание на испачканную рубашку. Рванул пуговицы, всё ещё дурными глазами глядя на мою вымазанную в чернила грудь и царапину от золотого пера ручки. Это почему-то снова вынесло его из адекватности. Я стоял, чувствуя, как его сперма начинает вытекать из меня, и ждал, пока он найдет салфетки в столе, подойдёт и попробует оттереть грязь. А потом чувствовал, как он аккуратно промакивает царапину. Он ушёл, вернулся спустя минуту с моим костюмом и новой рубашкой. Бросил всё на кресло для гостей и вышел. Я вытер его сперму своим бельём — странно, но в этот раз меня даже не подташнивало от запаха. В своём порыве он порвал трусы по шву, и я без жалости швырнул ненужную тряпку в урну. Брюки надел те же, только рубашку заменил, немного поморщился от того, как лежит мой бесполезный орган без поддержки белья, и вышел, захватив вешалку с костюмом. Его не было несколько часов, потом он заперся у себя, строча мне поручения в чат, а у меня в голове не было ни единой мысли о том, что произошло в его кабинете этим днём. Боль в заднем проходе напоминала мне об этом, но я почему-то лишь мельком отмечал её, тут же успокаиваясь и возвращаясь к рутинной работе. Переложил папки, навёл порядок в файлах на компьютере, протёр невидимую пыль на мониторе. Занёс ему вечерний кофе. Не дождался отмашки, заглянул к нему в начале десятого, он отпустил меня кивком головы. Моего белья в корзине не было. Его, конечно, назначили. Точнее выбрали. Он, конечно, добился того, к чему шёл. Будни потекли размеренно, работы было много, но теперь, когда он стал управляющим партнёром, я стал не секретарем, а личным помощником. Не ассистентом, а именно помощником, что бы это ни значило в голове моего босса. Прошло несколько недель, а может даже месяцев, когда он спросил меня о том, посетил ли я врача. Он знал ответ на этот вопрос, он всегда знает, но спросил. Услышав мой отрицательный ответ, снова завалил меня на стол. Снова отымел, теперь периодически лапая мой вялый член и промежность и приказал назначить консультацию. Теперь уже сам забрал моё бельё, спрятав в кулаке. Он получил удовольствие, я думаю, а я успокоение. Я исполнил его приказ, сдал анализы. С клинической точки зрения я был полностью здоров. Единственное, что отметил врач — это истощение и бессонницу. Врач был прав — я спал урывками, это, конечно, влияло на мою работоспособность, но я справлялся. Я перестал нормально спать уже настолько давно, что и не считал это чем-то необычным. Он услышал результат моего посещения врача — мне рекомендовали отпуск и консультацию у специалиста другого профиля. Отчитавшись о походе в клинику, я увидел только кивок головы. Он оставался таким же жестоким управленцем, я всё так же выполнял миллион указаний разных направлений, и иногда даже забывал, что можно ему положить на стол отчёты или приказы. Делал сам, ставил его подпись, привычно направляя в чат сканы, чтобы он был в курсе моих решений, заваливал себя работой, потому что только этим я и был — функцией, роботом, помощником. Работа, можно сказать, вдохновляла меня. Но было одно «но». Мне всё сложнее удавалось пережить мою бессонницу, и в какой-то момент я отключился за рабочим столом. Было около пяти вечера, я не понял, как уснул, а проснулся в его кабинете на диване. В тот вечер он потащил меня к себе, мы спали в одной постели, но он не трогал меня. Мне было жаль, потому что я знал, что после того, как он воспользуется мной, я усну мгновенно. То расслабление, которое возникало во мне с этой болью, помогло бы мне уснуть. Но он не трогал меня. После того случая у меня появился секретарь. То есть, у него появился секретарь, но общалась она только со мной. Помогала с документами, теперь мне не нужно было бегать за срочной подписью. Мне теперь вообще не нужно было куда-то бегать, все бегали ко мне. Она варила кофе, готовила зал, если нужно, и единственное из секретарского, что осталось в моём ведении — это его расписание. Она была общительной, задавала миллион вопросов, но по работе их была едва ли сотая часть. Она вообще была неплохим секретарем, хотя и совершенно бесцеремонно лезла не в свои дела. Ей было просто и совершенно не стыдно спросить, сплю ли я со своим боссом, я ответил «да», просто, чтобы смутить её, но её это никак не задело. Она спрашивала, как я выспался, куда поеду в отпуск, я не побоялся разочаровать её и сказал, что отпусков здесь не бывает, но если поеду, то прямиком в ад, там и отдохну. Я не думал о смерти, нет, но порой понимал, что это — единственный способ уволиться. Просто уйти я бы уже не смог, потому что меня вне работы не было и искать себя мне не хотелось. Мы не откровенничали, мой босс вот-вот готовился к сделке века, чтобы выкупить последний недостающий для его счастья кусочек акций, но в её постоянных вопросах иногда были и те, на которые я мог ответить без раздражения. Она говорила о своих мечтах, я о том, какая погода на улице, она тут же подхватывала и спрашивала, какую погоду я люблю. В этом трёпе мы иногда отвлекались от работы надолго, и слава богу, что босс был слишком занят, чтобы это заметить. С появлением помощницы мне легче дышалось, я мог не так сильно беспокоиться, что из-за бессонницы что-то упущу, и это давало мне какую-то случайную уверенность, что я не подведу. Я хотел бы назвать это стокгольмским синдромом, но я не люблю своего босса. Уважаю, понимаю, но не оправдываю такого отношения ко мне. Его отношение к другим меня в принципе не слишком беспокоило, а сейчас и подавно. В то время меня беспокоило его проявленное несколько раз желание меня нагнуть, а потом отставленное в сторону, потому что я понимал теперь, чего он от меня хочет на самом деле, и меня угнетало, что тот каменный зев внутри меня, который отпустил на какое-то время после его этого срыва, вернулся и давит. С одной стороны, мне было плевать, стану ли я его постельной игрушкой наряду со всем остальным, что я исполнял для него. С другой, мне отвратительно легко становилось от того, что он показывает то, ради чего мучил меня четыре года, ради чего выбрал меня, истоптал, изорвал и выпотрошил. Физическая боль здесь была не причём, она легко терпелась, а вот понимание, что только в этот момент он искренен со мной на сто процентов — вот это давало облегчение. Будто я снова понимал, зачем всё это. Я опять почти переехал к нему, и опять не заметил, как и зачем. Он стал играть в теннис, таская меня с собой, как партнёра по игре, заставлял меня плавать и бегать, обедать и спать, и его снова было слишком много, как уже когда-то чувствовалось, но сейчас это вообще не мешало. Будто я вконец перестал был отдельным человеком. Я понял, что знаю о нём многое. Больше, чем о себе нынешнем. А возможно и прошлом. Я жил в его доме, жил его жизнью. И особенно остро это чувствовалось, когда он уехал прямо перед часом «икс». Он не говорил мне напрямую, но я видел его документы — он не прятал от меня, в отличие от нашего секретаря, ничего, — он готовился к выкупу акций, и для этого ему зачем-то нужно было уехать. Его не было почти месяц. И я продолжал каждый день жить так, словно он в соседнем кабинете, в соседней спальне, в соседнем бассейне. Стал бегать по утрам, чтобы развеяться после ночи, пил подобранный врачом состав витаминов и каких-то таблеток, чтобы снова не проводить сутки без сна, работал, работал, работал, потому что это единственное, что я умею, и ждал возвращения моего босса. Стал его глазами и ушами, его интуицией и чутьём, я был вхож во все двери, и исполняя воображаемые поручения общался со всеми, с кем было нужно. Мне казалось, что меня накрывает паранойя, но я прятал документы, которые лучше не показывать лишним глазам, чтобы не было лишних выводов, в сейф, а потом и вовсе в мою спортивную сумку. Я сходил с ума, волнуясь вместе с ним о том, как пройдёт его эта сделка, и в то же время чувствовал себя абсолютно нормальным, когда делал непонимающие глаза и задавал уточняющие вопросы на довольно жёсткое любопытство со стороны одного из его конкурентов. Мне кажется, я никогда не был так хорош в актерском мастерстве, потому что за дурачка меня никогда никто не считал — не такого лепил из меня мой начальник, и вести разговор, делая вид, что не понимаю только самой глубинной сути, но разбираюсь во всём остальном… Это было виртуозно, я получил удовольствие. Даже секретарь заметила мое вдохновение и удовлетворённо кивнула чему-то. Воздух с каждым днём наполнялся новым смыслом и ароматами, еда становилась вкуснее, пробежки интереснее, и мне совсем не хотелось возвращаться домой. Зачем я жил у него, я и сам не понимал. Просто он приказал. Зато я понимал, что через пару месяцев закрою ипотеку — да, за мой личный ад мне неплохо платили, и почему-то думал, что, наверное, после достижения этой недостигаемой вершины мой начальник тоже выдохнет и хотя бы какое-то время проведёт в удовлетворённом наслаждении своей победой. Он вернулся со сделкой в кармане, осталось лишь подписать договор. Но он не дал мне и слова сказать, когда увидел. Поднял руку в предостерегающем жесте и заставил молчать. Смотрел на меня долго, придирчиво, словно я был без одежды вовсе, разглядывал, а я понимал, что его взгляд не давит. Вот в тот конкретный момент я понимал, что не стало тяжелее, не стало каменнее, не стало больнее или сложнее. Наоборот. Я был рад, что он вернулся. Что моё одиночество на этом посту окончено. Он отметил, что я отлично выгляжу. А потом выслушал мой доклад, закрыв глаза, откинувшись на кресле, и кивнул, отпуская на сегодня. И я как-то не понял, как оказался у него. Привычка каждый день просить о том же маршруте водителя. А может, я не просил, а он просто отвёз меня туда же, куда и каждый вечер отвозил всё это время… Я был растерян, я настолько привык жить тяжело, настолько привык, что внутри всё замерло и сжалось, и за какие-то жалкие недели без него начал чувствовать заново. В душе всё неповоротливо, медленно, словно в густом желатине, но двигалось. Жило. Менялось, может быть… Я не старался так глубоко об этом думать, но вдруг стало страшно. Страшно, что опять вернётся этот гнёт, и я снова замер. Лежал на постели в своей комнате — да, у него в доме есть моя комната — и просто ждал, когда же эта топь меня снова поглотит. Не дождался. Уснул. Меня разбудил тогда тихий смех. Дом был тёмен, я свет никогда не включаю, а в гостиной смеялась наша секретарь. Она была одета совсем не так, как я привык её видеть. Куда дороже. Они общались, как хорошие знакомые. Явно ближе, чем с секретарём, которого он привёл мне в помощь несколько месяцев назад. Я не доверял ей, равно как и не ставил под сомнения его решения. Если он назначил её, значит, назначил. Но то, что происходило в его гостиной, было непонятным. Она говорила, он слушал, внимательно кивал и улыбался иногда. Облегчённо тер ладонями о свои бёдра, откидывался на спинку и кивал, снова кивал. Это определённо был заговор с какой-то целью. Но цели я не понимал. Мы не стали друзьями, не было и каких-то романтических намерений с её стороны. И к нему она не была настроена близко — это было заметно по тому, как она держалась. Он нанял её специально для меня. И было очевидно, что она не секретарь. Теперь, в его доме, это было так чертовски очевидно. Я ушёл. Тихо, точно зная, что меня не заметят. Она по первому взгляду следующим утром поняла, что я знаю. Улыбнулась уже другой улыбкой и ушла к нему в кабинет. Она вышла не скоро, забрала свою сумочку и попрощалась, пожелав мне скорейшего выздоровления. Он не вызывал меня долго. Я понимал, что у него достаточно дел сегодня, но всё равно меня опять душило в его присутствии. Даже за дверью, даже без взгляда. Просто знание, что он близко, что он скоро позовёт меня, что он есть в принципе в моей жизни, просто знание этого придавливало меня бетоном. А я ведь почти забыл о том, что это такое. Так быстро почти забыл… Я носил ему кофе, угощал кофе его гостей — незнакомую мне пару в возрасте — докладывал о срочных сообщениях. День как день. Только чёрный, муторный, тяжёлый. Я знал, что у меня разболится голова, и чувствовал, что дома снова не усну, как и этой ночью. Лишь поздно вечером он позвал меня. Он взглядом заставил меня стоять, хотя я и не планировал садиться. Я не хотел этих объяснений, уже нет. Я не хотел находиться в этом месте, зная, что здесь снова произойдёт что-то. Не плохое и не хорошее, что-то, что возможно уже было, или ещё нет. Но я точно знал, что эти беззаботные дни без него кончены, и этот импровизированный отпуск остался в прошлом с его лёгкостью и вкусом еды. Он коснулся моей щеки, и сделал то, чего я совсем не ожидал. Прикрыл глаза, вдохнул глубоко и прижался своим носом к моей шее. Оставил поцелуй, постепенно поднимаясь к подбородку, по скуле к уху и виску. Он меня целовал. Губами плавно двигался к моим губам, но почему-то остановился, замер, прижавшись щекой к моей щеке, совсем как всё внутри меня замерло вчера ночью, и на ухо мне зашептал — прежде я не слышал его шёпота, — что он мне доверяет. Доверяет, оставив меня одного бороться против всех, освободив от своего контроля, дав мне возможность делать то, что я посчитаю нужным. Доверяет мне, и я не подвёл его, сделал всё так, словно сражался за свою мечту, за свою цель. Он доверяет мне, потому что видит, что я сильный, что я достоин его доверия, что он не проверял мою верность, он поставил всё на неё, когда решился на этот шаг. Он шептал, что доверяет мне как равному, потому что в решениях мы давно уже равны. Он шептал, а я впервые в жизни не понимал, что он мне говорит, не улавливал смысла в его этой речи, не мог понять за шумом в ушах и бешеным сердцебиением, гулко отдающемся в груди. Мне было жарко, я забыл уже, когда мне было жарко в последний раз в его присутствии — обычно я холодел, — а он всё шептал мне. Я уже не слышал, что. Но его ладони держали мои. Голос воспринимался будто в самом горле — мимо мыслей и ушей. А потом он взялся за мой ремень. Снова. Я не знаю, удивился ли я в тот момент, но мне кажется, что я ожидал чего-то подобного. Попробовал развернуться, чтобы наклониться к столу, но он удержал. Удержал, сбросил мои брюки на пол, стянул бельё. Я не понял сразу, что произошло, мне кажется, я был в шоке, но он опустился на колени передо мной. В душе звучало его дикое: «Я тебе доверяю», а он облизывал и целовал меня там, медленно касался лёгкими пальцами моих бедер и низа живота, неторопливо ласкал меня, а у меня в голове взрывался театр абсурда. Мой начальник пытается мне отсосать. Я не знал, что делать, не знал, что сказать, позволяя ему заниматься тем, чем ему хотелось, и только в этот момент, когда мысль о подобной фрустрации сложилась у меня в голове, я понял, что я хочу что-то сказать и что-то сделать. Что я не хочу просто позволять. Что я хочу чего-то другого — чего, как, в какой момент это произошло — слишком трудные для осмысления вопросы, но я не хотел просто стоять вот так, не давая никакой реакции в ответ. Я посмел его остановить. Я отстранился, опустился перед ним на колени и неуклюже уткнулся в уголок его губ, надеясь, что он поймёт, что я пытался сделать. Я надеялся, что мои глаза всё скажут, но он почему закрыл свои. Потянулся за мной и да, поцеловал. Обхватил лицо ладонями и поцеловал. Медленно. Я ожидал другого, я ожидал не так. Он нежил. Он вызывал во мне трепет этой нежностью, а я всё не мог сопоставить в своей голове происходящее. Я не заметил, как во мне родился стон. Это камень в душе крошился. В песок, в пыль. Это было больно, у меня нутро выворачивало от его ласк. От его рук, которые оголяли мою грудь, от его языка, который не оставлял мои губы и рот ни на секунду. Это было неправильно, он не должен был так со мной поступать. Он должен был повернуть меня спиной, прямо так, на четвереньках отыметь и оставить, он должен был взять своё и уйти, но он делал ужасные вещи — он заставлял меня дрожать, и те эмоции, что успели ожить во мне за время, пока его не было, — все они рвались наружу. Я плакал. Я не понял сразу, но слёзы этого ужасающего трепета катились из моих глаз, мочили мои щеки. Он стирал их губами. Я не выдержал, снова, я уселся голым задом на ковёр, снял мешающие туфли, брюки, а потом опустился спиной на пол. Снова хотел развернуться лицом вниз, но он придержал меня за бедро. Он снова всё понял и без моих объяснений, но не прикоснулся к своему ремню. Снова целовал меня, даже когда я развел ноги шире и попытался затянуть его на себя. Гладил мою кожу, руками сжигая меня до костей, я чувствовал. Он касался меня везде, пытаясь разжечь не только тело, но и, кажется, самую душу, но я оставался безучастен. Я старался испытать хоть что-то, кроме этого грёбаного трепета, но были лишь мокрые щёки, тяжесть в груди, животе, сердце, горле, мне сложно было сглатывать, теперь уже не из-за каменного нутра, а из-за горького, сыпучего песка внутри. Камень рассыпался с тем первым стоном, но легче не стало. Нет. Единственное, что всё ещё было правильным, единственное, что я чувствовал всё ещё правильным, — это то, что он был полностью одет. Я полностью обнажён — как исчезла рубашка, как он расстегивал пуговицы, — этого я не заметил, но я был обнажён, а он одет, и я чувствовал своим бедром его возбуждение. Он снова целовал мои губы, и от этих поцелуев мне было хорошо. Я знал это — что мне хорошо, когда он меня целует. Мне кажется, что от этого «хорошо» я впал в беспамятство, потому что не помнил, как оказался на диване, завёрнутым в непонятно откуда взявшийся плед. Я был один, моя одежда лежала на стуле, обувь стояла рядом. Был ещё ясный вечер, но офис уже был пуст, и я поехал домой. В свою квартиру, где вчера не мог спать. Я боялся, что сегодня я снова не смогу. Он нагрянул очередным девятым валом. Смёл меня в объятья, отчитал за то, что ушёл один, за то, что не выпил свои лекарства уже который день, хотя как бы я мог, если они в его доме. Вся моя жизнь в его доме, а это — просто место, где я не сплю. Он увёз меня. Дома рассказал, кто она такая. Она — психиатр, которая поставила мне диагноз — клиническая депрессия, прописала лекарства и помогала мне из этой депрессии выйти. Оттуда и столько вопросов, столько внимания, столько выводов. Она сказала, что я иду на поправку — об этом говорили в тот вечер дома. Она сказала, что его отсутствие пошло мне на пользу. И сказала, что для исправления моего временного — она уверена — дефекта, мне нужна эмоциональная близость и долгий выход из физического и психического истощения. Он знал каким-то чёртом, что не сможет заставить меня пойти к психиатру. Не смог бы — был опыт. Тот, после которого я никогда бы не доверился специалисту. И таблетки пить не стал бы, зная, зачем они на самом деле. Он сказал, что теперь я буду спать с ним. Жить с ним. Что я буду с ним. Мы ехали ночью, бессмысленное перемещение, потому что завтра на работу, и мы оба не выспимся, но он увёз меня из того места, где я не могу спать, и он не спрашивал, а я никогда не ставлю его решения под сомнения. Накормив и уложив в свою постель, сказал, что так будет теперь. Мне было всё равно. Это не слишком отличалось от того, что было до этого. В одной постели? Хорошо. Какая разница? Теперь всё стало ещё понятнее и словно светлее, и я просто уснул, так и не дождавшись от него каких-то действий. Я ждал. Снова. Надеялся, что с болью придёт и облегчение, уже знакомое мне. Расслабление. Но он не стал. Мы ездили в офис, работали, ходили на обед обязательно куда-то, потом плавали или просто гуляли, мы проводили дни в неадекватно тривиальных местах, вроде СПА или велодорожек вдоль парка. Выходные были заняты работой, как и всегда, но в любой будний мы могли уйти в час и весь остаток дня провести в торговом центре или сорваться за город, чтобы посмотреть на конюшни или дикую рыбалку. Это «мы» меня завораживало и пугало одновременно. Он не стал добрым, мягким, ласковым котиком, он был всё тем же монструозным жестоким мужчиной, но его прикосновения ко мне теперь вызывали постоянные ассоциации с тем вечером на ковре его кабинета. Или в его постели… В нашей постели на следующее и каждое последующее утро. Он целовал меня, выглаживал, вытягивал из меня новые сжатые стоны, и песка словно становилось чуточку меньше. С каждым разом. Мне было так сложно оставаться безответным его ласкам. Так тяжело. Но ответа не было. Отклика не было, как бы я ни старался. И если с телом едва ли поспоришь, то вот замёрзшая душа — это уже на моей совести. Я иногда сам прикасался к нему, жался близко и надеялся, что что-то во мне шевельнётся, но нет. Пустота на месте каменной нутрянки пугала меня. Я не хотел просто позволять ему, но мне ничего, кроме этого, не оставалось. В моей глубине была тишина. Он больше не пытался меня поиметь, только гладил, мял и ласкал, его язык знал моё тело лучше, чем я сам, мне не было стыдно, и мне было приятно его такое пристальное внимание ко мне — это правда, — но я не испытывал возбуждения. По крайнем мере, физически. А вот эмоции… Они пробуждались всё чаще и становились всё сильнее. Он делал мне… Он целовал меня там, внизу, с языком, не только спереди. И я ждал боли, каждый раз ждал, надеясь на неё, но нет, язык никогда не причинял её, пальцы были нежными, а губы завораживали. Он открывал во мне такую странную вещь, как желания. Тела — голод, сон, отдых; ума — развлечения, книги, кино; но самыми яркими оказались желания души — впечатления. От музыки, созерцания, преодоления неизвестного. Мы были в горах, да, мы, это стало как-то естественно, а ещё гуляли по городу. В тот раз, незадолго до нового года, мы встретили мою мать. Только случайная встреча могла свести нас. Она узнала, оценила мой достаток сходу, а когда я какого-то чёрта представил его как моего мужчину, скорее просто назло, чем всерьёз, назвала нас как-то гадко и мерзко. Он улыбнулся — я такой его улыбки не видел давно — и влепил ей хлёсткую, обидную пощёчину. Она не посмела что-то сказать — всё поняла по взгляду. Мы ушли. Он крепко сжимал мою руку. В новогоднюю ночь я поцеловал его сам. Впервые после той попытки в его кабинете. Это оказалось увлекательно — самому становиться причиной такой его реакции, вызывать эти стоны и дрожь. Мне нужно было показать ему свою признательность, мне хотелось её показать. За мать. За меня тоже. Я не понял, как я дошёл до этого, но как-то само вышло, что я сделал ему ту ласку, которую он пытался сделать мне. Это чудовищная власть над человеком — заставить его разломаться на куски в оргазме. Он надо мной такой власти не имел. Возможно, имей он эту власть надо мной, всё было бы иначе. С этого момента я иногда повторял свою инициативу. Я боялся. Страх — это, наверное, первая эмоция, которая стала биться во мне. Боялся, что он сорвётся однажды в того зверя, которым он уже был со мной. Боялся, что он всё же сможет вернуть мне способность испытывать наслаждение. Себя боялся, что смогу его с ним испытать. А ещё, что могу пристраститься к этому — к тому, как я влияю на него. В мой двадцать четвёртый день рождения я сам просил его взять меня. Он иногда ласкал меня внутри, пока сам помогал себе кончить, чуть позже я стал делать это для него. Он делал это медленно, тягуче, как и любые ласки со мной. Мне хотелось сделать себе подарок — почувствовать то самое расслабление, которым я теперь лишь изредка тяготился. Я решался на это, и я решился. Самым смешным в душе я находил то, что он не сразу понял меня. Хотя я был прямолинеен. И он не сразу решился. А когда всё же прикоснулся ко мне… Боли снова не было. Не было! Он долго готовил меня, мучительно долго, ему было странно, наверное, не видеть откликов на свои действия — вероятно, он умел быть с мужчинами и умел доставлять им удовольствие. А в какой-то момент я увидел что-то в его глазах, что заставило меня перевернуться на колени и подставиться самым пошлым способом. Потому что в глазах его была печаль. И может быть сожаление. И боль. Да. Эта штука мне очень знакома, чтобы различить её в другом. Боль, которая из души. И только это — моя коленно-локтевая — не позволили ему увидеть то, что самого меня потрясло до самой глубины. Он старался быть нежным, всё таким же медлительным, осторожным, но природа, его суть, его сущность брали верх с каждым новым толчком. И он снова рычал, и он снова был зверем, он почти выл надо мной, кончая. А моё тело откликнулось. Боли не было, и моё тело откликнулось дрожью внутри позвоночника, густым, беспросветным удовольствием где-то внутри. Я не был возбуждён в полной мере, но ощущения внизу вернулись мягким касанием воспоминаний. Я отчасти добился того, чего хотел — тело нелогично расслабилось, но я долго не мог уснуть. Даже после того, как он томно ласкал меня в душе, неестественно тепло благодаря за доставленное ему удовольствие. Это для него стало очередным достижением, мне кажется. То, что это произошло с моего согласия. То, что я сам попросил его об этом. Позже он спрашивал меня, почему я этого захотел. И я, как всегда, не врал. Он не задал вопрос о том, понравилось ли мне, — знал, что я не кончил под ним, — и я был рад этому. Не уверен, что в тот момент я бы не попытался его обмануть. Потому что с той ночи в самом тёмном уголке моей души появилась паника. А что, если я окажусь в его плену ещё и телом. К чёрту душу, я порой даже чувствовал себя счастливым с ним. Я понимал, что его этот парад развлечений — это всего лишь предписанные врачом «лекарства» от депрессии. Он лечил меня своими рассказами, ласками, наставлениями и вопросами о моих интересах. И мне приходилось выжимать из себя эти интересы поначалу. Желания иногда били ключом, а иногда прятались куда-то, терялись, и я снова ничего не хотел. Не хотеть — проще, но правда в том, что мы всегда чего-то хотим, просто не признаемся себе в этом. Обманываем себя, что не хотим, что нам и так хорошо. Поэтому я не хотел больше свободы. Не хотел больше выходных. Не хотел больше уединения. Я старался и кропотливо выискивал что-то другое. Проще. Доступнее. Логичнее. После тихого праздника дома, а потом формальных поздравлений на работе я больше не подпускал его к себе. Позволял целовать, гладить, но боялся повторения того, что случилось в ночь моего двадцать четвертого дня рождения. Боялся, что мне по-настоящему понравится секс с ним. Боялся передать ему ещё и эту цепь, которой он прикуёт меня к себе. Я не очаровывался его мнимой добротой — я за эти годы знал его. Он оставался королём жизни, оставался ястребом, дьяволом, водой. Он оставался моим начальником, даже принимая во внимание, что работаем мы скорее на равных. Наверное, поэтому я сам целовал его чаще, сам старался для него, сам дарил ему удовольствие, будто бы отыгрываясь за все годы моих мучений. С каждым своим касанием заключая его в плен обладания моей благосклонностью. Это давало мне нужную уверенность. Нужную грань, чтобы оставаться в норме. Я уже не пил таблетки, уже крепко спал по ночам после того, как заставлю своего босса рассыпаться искрами, исполняя порой такие моменты, которые когда-то для меня являлись не просто недоступными, а скорее преступными. Непристойными, гадкими, извращёнными. Я никогда не смотрел на мужчин, но к тому времени, как он впервые кончил в моём присутствии, его вседозволенность по отношению ко мне стала безаппеляционной, безусловной. Нормальной. И я пользовался этим временем с ним, чтобы хоть в чём-то его превосходить. Эта мысль повергла меня в шок. Я хочу превосходить его. Я хочу быть лучше его. Я хочу! Раньше я никогда нас не сравнивал, никогда не ставил под сомнение, что он лучше знает, куда мне расти, и он ведь говорил мне о доверии, о том, что хотел видеть равного перед собой, но тогда эти слова прошли мимо. Теперь я хотел быть лучше. Не богаче, но сильнее. Я пользовался своей властью над ним в постели, понимая, что это единственное, что я могу делать лучше него. Пока. Я был уверен, что моё либидо когда-нибудь проснется в должной мере, я уже иногда просыпался, чувствуя тяжесть в паху — еще не возбуждение, но близко. И тогда это единственное превосходство неизбежно исчезнет. Он уехал на несколько недель, чтобы лично убедиться в том, что происходит в его компании. У нас к этому моменту уже больше десяти офисов, и мой босс не тот человек, который будет верить на слово. Он даёт определённый кредит доверия, но всегда проверяет его. Лишь со мной было иначе — мое доверие могло стоить ему его ставки. А у меня даже в мыслях не было его подвести. Никогда. Я ведь идеальный секретарь. Перед отъездом он сказал, что мы приглашены на свадьбу к его брату. Мы приглашены, что бы это ни значило. Я привычно занимался делами, порой совершенно бессмысленно заглядывая в его кабинет или в бассейн. Зная, что он не плавает и не работает за стенкой. Просто заглядывал и смотрел. Это показалось мне странным, глупым, но желание смотреть на пустой стул или водную гладь становилось непреодолимым, и я позвонил тому самому психиатру. Нашел номер в его записях и позвонил. Её это не удивило. Зато её офис удивил меня. Я знал, что таким, как мой босс, не отказывают, но в деньгах-то она точно не нуждается. Она была довольна результатом. Буквально по одному взгляду на меня она увидела улучшения, но разговор предоставила начать мне. Я сказал, что меня смущает. Что я смотрю на пустой стул, будто надеюсь увидеть моего начальника, точно зная, что его нет. Разговор не клеился. Точнее, она не пыталась его склеить, поняв, насколько я закрыт от неё, зная о её профессии, но принимая во внимание, что я всё же пришёл, значит, вопрос для меня важный, она молча дала мне список вопросов. Их было… Много, не просто пара страниц, как готовят тесты для экзамена. Стопка листов была толстой, и они были сшиты в довольно увесистый переплёт. Психиатр сказала, что она не собирается причинять мне добро и наносить пользу. Однако видит мой запрос и предлагает мне самому ответить на эти вопросы. Сейчас или потом, наедине или с кем-то. Главное, чтобы ответы были честными. Их нужно записать, обдумать, применить их на практике, если это потребуется. Это казалось смешным — такое тупое лечение. Но открыв вопросы и попробовав ответить на них, я понял, что это не такое уж и простое дело. Потому что кроме меня ответов не знает никто. А чтобы найти их, нужно покопаться в себе. Однако я приступил к этому заданию, как отличник. Иногда штормило. Иногда не хотелось идти в офис, потому что мысли не оставляли. Вопросник был интересно построен — некоторые объяснения вопроса занимали половину листа. Я оценил её жест. Я едва ли справился бы с собой, чтобы открыть ей мои мысли, но иногда понимал, что без помощи найти ответы не могу. Злился на себя, старался сильнее. Я победил. Когда я ответил на последний вопрос, я чувствовал, что я — победитель самого себя. Я не могу сказать, что был счастлив, но в голове прояснилось и мир вокруг меня стал светлее. Последним заданием стало прочитать написанное в вопроснике через какое-то время. Я понял, что это время пришло, сегодня. Прочитал, от корки до корки, внимательно, придирчиво. Что-то хотелось изменить, что-то добавить, что-то написать совсем иначе. За время поиска этих ответов я многое понял о себе. Понял то, кто я есть. Понял, что в чём-то я всегда был лучше него. В чем-то научился быть лучше. Эти годы работы с ним сделали меня определённо кем-то. Не только той самой функцией. Я понял, что способен принимать решения. Что я не трус, что у меня стальные яйца, как бы смешно это ни было говорить в моем случае. В конце концов, то уважение и авторитет, которым я пользуюсь, заработал я сам. Я оценил свои достижения, которые раньше всегда воспринимал, как чужие. Как его. Я нашёл в себе довольно много удививших меня черт характера, посмотрел на себя совершенно другими глазами, осознав, наконец, что из того материала, что был в руках моего босса, он вылепил не только специалиста, не только помощника, но и человека. И пусть именно с его подачи я приобрёл свои навыки и закалил свой характер, делал я всё это сам. Эти годы я жил во тьме, это правда, но я на самом деле не видел, насколько много интересного, хорошего, вдохновляющего происходило вокруг меня. Не замечал, но моя память теперь подбрасывала мне яркие картинки. Я ведь улыбался… И каким бы плохим ни было моё самоощущение, в сухом остатке этот опыт был потрясающим. А решающим стал опыт ответа на вопросы. В чём-то печальным, в чём-то шокирующим, в чём-то удивительным. Сегодня, исполнив последнее задание в вопроснике, я позвонил ей с благодарностью. В этой тетради была написана вся моя жизнь. И прошлое, и настоящее, и даже желаемое будущее. А она спросила, понял ли я, почему смотрю на пустой стул. Я понял. Я понял, что скучаю по нему. Что у нас отношения. Что я напрасно боюсь своей уязвимости перед ним в плане физической близости. Даже без этого я уже давно сросся с ним, давно пророс он в меня, а я давно стал его тенью. Сейчас я вижу разницу между нами, вижу свои, отличные от его желания, вижу свои приоритеты и перспективы, вижу себя. Но я с ним. И не хочу иного. Не хочу ни в психушку, ни шагнуть в пустоту — а без него мне видится именно она. Я многое могу и умею в отрыве от моего босса. Я самостоятелен и вполне могу сказать о себе, что я давно вырос. Я взрослый, опытный, профессиональный помощник. И да, когда мне самому нужна была помощь, я не заметил этого, а он вытащил меня, обманул, вломился в мою личную жизнь, без спросу лечил меня и устроил для меня личного психиатра в свой офис. А теперь не боится меня отпустить. Возможно зная, что я никуда не уйду. Как минимум из того, что я узнал о нём, мне точно известно, что если тогда — годы назад — его угроза оставить меня ни с чем и была реальной, то сейчас это лишь воспоминание. Потому что я тоже знаю его тайну. Он со мной так же уязвим. Возможно, даже сильнее. Сегодня я позвонил ему сам и мы говорили ни о чём, ни слова о работе. Дико, он что-то заподозрил, разволновался, как всегда становясь ещё жёстче, становясь давящим и всепоглощающим, но мне от этого теперь не страшно и не трудно. Это проходит мимо меня, потому что я знаю, что он никогда меня не сломает. Я сильнее. Я попросил его приехать. Ко мне. Он затих. Замер, будто не поверил. Я знаю, что он приедет. Не сегодня, слишком далеко, но завтра он будет здесь, я знаю. Я улыбнусь ему, я знаю, что моя улыбка теперь изменилась. Улыбнусь, поцелую сам. Я попрошу его взять меня. Я попрошу его доставить мне удовольствие, и я планирую его получить, хотя бы в той мере, в которой оно для меня доступно. И я позволю себе его получить — прежде всего, от близости, от эмоций, которые живут во мне, и в нём тоже. Я предвосхищаю его глаза, когда он услышит такую мою просьбу. Они загорятся иначе — я чувствую. Я не буду сдерживать ни одного стона, и я не стану искать в себе взаимность, не стану заставлять себя ему откликнуться. Потому что я для него. Уже. Это взаимно. Это ответно. Это между нами есть. Странное. Ненормальное. Наше. Я хочу быть с ним всю ночь, видеть удовольствие в его глазах, теперь зная, что между нами. Я уже в нетерпении, во мне теплится жажда отдавать — я наконец могу признаться себе, что хочу отдавать и мне есть что дарить. Я сделаю всё, чтобы мы провели завтра вместе всю ночь — я хочу поделиться с ним моими открытиями, и я знаю, что он жадно будет меня слушать. А на утро — в этот четверг — когда исполнится пять лет, как я — его, я проснусь человеком, в жизни, в руках которого есть всё, чего он хочет. Потому что я уже счастлив. Мне не страшно. Просто чуть-чуть ещё не хватает… Его не хватает. Он король жизни. Всегда им был. Я стою рядом, по правую руку. Он тот, чья свита состоит из одного человека. Неуязвимого. Всесильного. После прошедших лет я знаю это о себе. Он ястреб — хищный и зоркий, он свободен в своём полете, но всегда выбирает вернуться к руке своего человека, который не боится боли от острых когтей. Который доверяется, подставляя свою тонкую кожу под опасность цепкой хватки. Я благодарен за верность и плачу тем же. Он безжалостный. Жестокий. Сущий дьявол. Он всегда в безусловном выигрыше, создавая нужную ему реальность. Он создатель, поверженный своим созданием и низверженный в самый желанный ранг равноправного партнера. Я равен не только в его глазах, но и в своих. Он — вода. Его сила подобна стихии, и я не борюсь с ней. Пропускаю сквозь себя, позволяю увидеть и познать больше, впускаю вглубь, чувствуя, как он обволакивает меня собой, и чем сильнее я расслаблен, тем увереннее он держит меня на водной глади. Я знаю, что я никогда не утону, если только доверюсь ему, а иначе и быть не может. Он — мой начальник. Мой партнер. Мой мужчина. И он никогда не отпустит меня. Он так сказал, и он никогда не отказывается от своих слов, но ничего не делает, чтобы меня удержать. Нет золотых оков, нет угроз, нет стенаний или борьбы за меня. Он есть рядом. И я не хочу уходить. Мне хорошо.