Табачный дым

В городе и пригороде страшная вонь и неопрятность — начало весны. Вязкая грязь прилипает к подошве новеньких ботинок и это неимоверно злит. В воздухе тонкие, теплые запахи кофе и еще чего-то сладкого, возможно только испеченных булочек. День прохладный. Такой, когда зайдешь за угол, прячась от малейших дуновений ветерка, прижмешься спиной к теплой от проницательных лучей солнца стене. Мысли сразу только о чем-то хорошем и о легких сигаретах. Весенний дождь почти похож на летний — он не пасмурный и за его каплями не наблюдаешь из окна с кружкой горячего чая и табаком, под ним идешь и улыбаешься. То, что когда-то умерло под толщей снега — оживает. По выпуску из девятого класса, первой мыслью стал архитектурный. Пристрастие к классицизму и барокко, выросший среди хрущевок, Пешков питал неподдельное. Питерские здания, по первой, казались чем-то из ряда семи чудес света. Сережа точно знал: «дизайн архитектурной среды, это мое, я буду там, как масло с сыром». Его взгляд всегда увлекали узкие улочки Питера и та его часть, про которую обычно не говорят «Центральная Россия» — там где бежевые стены многоэтажных общаг изрисованы цветными красками из баллончиков, где на выступающих кирпичах написан чей-то номер телефона (давно уже недоступный). Сережа, как самый настоящий гражданин Питера, сразу же по приезде себе бежевое пальто купил и на столько влюбился, что даже и не думает менять его будучи уже на втором курсе. Мало волнует прожжённый сигаретой ворс, мало волнует и то, что от этого пальто дымом больше, чем от самого Сережи несет. Быть может конкурента пора выбросить и обзавестись чем-то, что будет поопрятнее, да руки не доходят. И не дойдут, пока Пешков не вырастет из этой вещи. Говоря на чистоту, Сережа в этом городе, как родной: светлые кудри, в меру неопрятный вид, сидр, Чапман, творческая душа. Он по-настоящему чувствует себя дома, когда приходит в пустую однушку, а стол завален чертежами. Пачки от чипсов на полу, стаканчики от кофе — любит он все это. Все, что хорошенько так портит Сережину успеваемость — Ваня. Или же паренек из параллели, что всеми пропорциями с тик-токером схож: от роста до, кажется, каждой волосинки. Сережа давно бы уже познакомился, если бы о Ване слухи не ходили всякие разные. Разные, даже не образно говоря, Пешков честно не знает какого быть мнения: преподы Ванечку хвалят, не устают хвалить, а девочки сплетни распускают о его высоком самолюбии. Кучерявый только вахтерш и слушает, которые хихикают, сигарету друг другу передают: «Даже и говорить о Бессмертных нечего: простой, ни дивченки, ни собачонки, даже с мамой в свои двадцать лет живет». А Ваня прилежный мальчик во всех смыслах, отличник, так еще и «Вот Бессмертных ни одно дежурство не пропускает, поучитесь-поучитесь» — от этого конечно одногруппники лясы точат на него. Но вопреки, окружающему с детства, многочисленному выбору, тот мало, когда принадлежал самому Ване. Зачастую мама решала все за сына и, кажется Ваню это устраивало, но до поры, до времени, пока не начал метаться меж двух огней: жить спортом дальше (оптимальный вариант) или поступить в мед, как мама хотела, да творческая жилка где-то в груди колит, когда смотрит на монитор и техникумы перебирает. Ване совсем не нравится отрасль веб-разработки, на которую он поступил «На отвали», просто из-за того, что «Я хочу что-то связанное дизайном и на заочном». Ваню в очередной раз подташнивает, когда он проект какой-то незамысловатый делает. Тяжелый вздох осел десятитонной гирей, потянул Ваню куда-то вниз, буквально, ведь спускаясь по спинке кресла, в голову что-то ударило. Сейчас бы Бессмертных сказал, что это его несказанная тупость по голове прилетела, есть же в его колледже соседняя отрасль, что-то про архитектуру и что-то про дизайн. Плевал он на то, что 5% таланта, это все, что ему поможет. У Бессмертных можно гордость и уверенность хоть ведрами черпать — не вычерпаешь или все же дно у этой ямы имеется? Откровенно говоря, по утру подниматься совсем не хочется, Сережа в подушку, что нагрел за ночь носом утыкается, пальцами уголки сминает. Ежедневная рутина порядком надоела, каждый день знакомые лица и ни одного из них родного, каждый день одни и те же речи. Преподы, что начинают пары с придирок, это можно сказать, самое любимое у Пешкова. Именно с подобных пар он старается стабильно уйти, если не в подсобку, то хотя бы на худой конец в туалет — там окно открывается. Ну как открывается, ручки там уже давно сняли, но у Пешкова свои связи, что-что, а договариваться он точно умеет. Узнавать о чем-то грядущем самому первому невероятно интересно. Сидеть рядом с вахтершей у окна, пока прогуливаешь очередную пару по философии — самый сок, ведь разносчики новостей и сплетен именно они. Как интересно, про Серегу ни одной сплетни. Так на уши и попалась весть о студенте: провалился парень на соседней отрасли, в Сережину группу переводится. Под конец года, тот аж самокрутку выронил, зато точно в пепельницу, ничего не прожег. Над гримасой, застывшей в античной статуе древней Греции, потом еще пару дней весь состав посмеивался, передразнивая нависшие над глазами брови и топорный взгляд что-то ищущий в узорах линолеума. Красочно, да насмешливо от части, о студенте этом разговоры ведут. В мыслях образ невольно рисуется — губы давненько покусаны, а мандраж разлился мелкой дрожью. Лоб покрылся испариной. Глядя в телефон, можно сказать не видно ничего помимо размытых строк диалога группы и где-то сверху мыльным пятном маячит снимок расписания пар. На краткий промежуток времени, вовсе забывается где Пешков учится, чудом дрожь по телу не пошла. Смятение осело густой каплей чернил на чистом листе разума. Уведомление. Телеграм. «Deep» «Сегодня перевожусь» Лёжа в постели, Сережа судорожно бегает глазами по экрану телефона, тыча пальцами куда ни попадя. Этот ваш сложный физиологический, логический, периодический? Процесс, вкратце, сон, как рукой сняло. Однозначно стоит пересчитать уровень своего айкью, который, вероятно, мгновенно упал к нулю, видимо на втором курсе еще не научили читать. «Иван Бессмертных», требуется перечитать парочку раз, дабы понять и представить именно этого парня с соседнего факультета. Пешков лыбу свою давит Бессмертных прямо в лицо, когда рядом падает за парту, а у того глаза по пять копеек и щеки, розовеющие непонятно от чего. Зеленые глаза в свете аудиторных ламп выглядят совсем бледными и непримечательными, а ведь когда-то Сережа в них безвылазно тонул и это «когда-то» — начало первого курса, когда Ваня высокомерно на него сверху вниз смотрел. Если принести компас, стрелки его запутаются в направлениях и полюсах, потому как Сережа в Ваниных глазах — что-то вне этой вселенной. Под него укладывается все, даже самые извилистые тропинки этого мира и с ними за компанию Ваня, который сохнет по Сереже еще с самого первого дня, а этому хлыщу хоть бы хны: на косые взгляды, неоднозначные просмотры профиля по пять раз на час, и даже подарок на четырнадцатое февраля принял как-то с издевкой, в щеку целуя, точнее уголок губ, но для Сережи это была щека. Ваня тогда порозовел весь и уйти поторопился. Так-то Бессмертных подарок дарил совсем не по своей инициативе и вообще так-то не от себя и не от своего сердца, на первый взгляд. После пар репетировать в тишине — неловко, наступать на ноги друг-другу — больно, молчать вдвоем и изредка посмеиваться — тепло. Никто даже думать не хотел, что пару мальчик-девочка не все смогут образовать, просто потому что девочек меньше на две. А чем Пешков не самая красивая девочка этого техникума. Ване в принципе так и казалось, пока Оля его не одернула от загляденья на кудряшку, да произнесла своим мягким голосом бойко: «О, Серж Пешков, с деревни кста, но так и не скажешь, да?»…. «Ага.» и это тихое, загадочное «Ага» было чем-то обычным для Оли и чем-то переломным для Бессмертных. Кураторы у двоих парней задорные, кажется, только эти две группы решили на четырнадцатое февраля устроить небольшой интерактив. Тогда-то Ваня впервые Сережу за руку подержал, впервые с Сережей так близко находился, может это была судьба. Трепет в душе засел и разлился теплотой, когда Пешков коснулся талии в вальсе, танцевать его, как оказалось, не умел, пришлось учить самому, ноги неловко переставляя. С копны кудрей этих светлых каждую пылинку-соринку сдуть хочется. Сережа смешанной религии, а потому, абсолютный безбожник — сборник всех смертных грехов, но самый святой в глазах Вани, когда под мелодию вальса подмигивает, на ухо легко шепчет: — В будущем у нас будет еще больше неловкости, обещаю, — за дверь аудитории вылетает, а у Вани сердце где-то в пятках. Если он вообще еще что-то ощущает помимо сердцебиения, то это не Ваня, он где-то на облаках. Где не достанет грешный Пешков из своей преисподней, которой заправляет, Бессмертных уверен на все сто, нет, двести процентов. Пара давно уже началась, а Сережа все еще улыбается так подленько, но в глаза смотреть даже и не думает, говорить — тоже. Говорить то нечего, только смеяться хочется прямо в лицо, да шантажировать второй жизнью Бессмертных, иными словами, тик-током, который демонстративно на паре без звука листает. Ваня сглатывает нервно, когда Сережа увлеченно одно из видео разглядывает, губу кусает: какой хороший мальчик на видео. А сам Сережа какой хороший мальчик-то, слов нет. Юноша уверен, что перед сном вспомнит Сережины пальцы, нервно сжимающие шариковую ручку. —Чудо, да? — как-то аккуратно-шепотом, несмотря на всеобщий галдёж вокруг. Пешков глазками стреляет. Замечается все: Ванин нервный, неаккуратный взор, мелко дрожащие руки, что челку поправляют судорожно. Блюдца карие неожиданно на лицо напротив смещаются, и сам кудряшка ближе пододвигается, оставляя между ними жалкие несколько сантиметров, все что Сереже нужно — придвинуть поближе телефон, все что нужно Ване — Сережины губы. —Не думал, что ты такими вещами увлекаешься— и глядит-глядит-глядит, внутри огонь пылает от осознания, что им восхищается, что он заставляет обеспокоенно кусать собственные губы. —Ну вообще-то, блять, нет, но это-ж не мешает делать мне небольшие исключения? И не поспоришь, по крайней мере Ваня не хочет спорить, не хочет ощущать так близко, не хочет лихорадочные мурашки по коже, когда Сережа по ноге аккуратно ведет, только чтобы вновь на очередное видео внимание перевести. Как объяснить, что не интересна эта чушь? Не может уже шестое свое видео подряд терпеть, но смотрит, поскольку Сережа показывает. И не знакомы они совсем, помимо того четырнадцатого февраля, но ощущается будто десятилетия совместной жизни. Сережа ведет себя открыто, умеет к себе располагать, а Ваня и не против. Ване очень хочется рядом быть. Он и в курилку после пар с Серёжей идет, несмотря на то, что сам не курит. Глухо верит: не надышится дымом. Только надежды все ломаются, Сережа — паровоз ебучий и совсем не тот, что Томас, а тот, что дымит похуже печного отопления в минусовую температуру. Ваня стойко терпит насильственные действия в сторону своих легких, только чтобы после пар вместе до дома прошагать. — Ты знал, что, вдыхая твой дым, больше шансов откинуться только у меня. — Сережа на это улыбается, Ваня рядом челку выжидающе поправляет, смотрит изучающе. Чтобы встретиться новым будним днем. Ваня не любит тусовки-дискотеки-вписки, на которых с вероятностью в сто процентов все напьются и переспят, хуже того, нанюхаются чего и до ментуры дойдет. Единожды там побывав, больше не захочется. Бессмертных, алкоголя ни капли в жизни на язык не бравший, оттого скорее и не понимает особого смысла этих сборищ. Ване легче придумать дружбу со своим старым товарищем: денежным деревом — чем наладить контакт с кем-то, его окружающими. Сережа, в свою очередь, любит сырые подъезды с въевшимся запахом табачного дыма, любит залпом выпивать очередную бутылку пива с горла, разбавляя сидром, а потом закурить и повестись с кем-нибудь. Слиться с толпой в самый ответственный момент. Сережа на тусовках сплошная катастрофа: если намечается драка — Пешков перебрал, если кто-то звонит в ритуальные услуги — Пешков перебрал… Новые знакомые лишь взглядом поведут, задаваясь вопросом о том, откуда у обычного человека столько врагов. Кучеряшка улыбается только, после разговоров с парочкой человек появляется яркое чувство полноценности, касательно семьи и положенного комплекта хромосом, правда спокойствия немного пожадничали. Принимать заявку от Сереги было ошибкой, было ошибкой и начинать диалог — затянуло подобно черной дыре. Банально позабыв о главном скакать с темы на тему, небезынтересно. Миллионы слов не о чем не несут особого смысла, но стоит встретиться взглядами и все сразу проясняется: Ваня готов время от времени писать всякую ерунду, лишь бы Сережа хоть иногда вспоминал. С самого первого «Дороу» надо было сворачивать лавочку. За жалкий месяц переглядок, по первой пустого общения, выучено одно правило: совсем не важно, что говорит Серёжа, куда интереснее то, о чем порой умалчивает. Душа — это что-то поглубже дождевой лужи, что-то, куда помещается чуть больше грязных тусовок у незнакомцев на хате, хоть большая часть времени Пешкова и проводиться именно так. Сережа прекрасно видит дерьмо, в котором все вокруг тонет, сам не утопает лишь из-за того, что бегает с шлюпки на шлюпку. Как бы Ваня не старался прыгать по шлюпкам в отдалении компаний Сережи, нехотя попадает в ту же степь, наблюдая за постами групп. Зачастую там и публикуются новости о заблаговременных собраниях лиц, желательно старше шестнадцати, только проверять это очевидно не будут. Догадаться, что этот навоз приплыл из ленты Пешкова, не трудно, ведь до заявки лента особо не кишила этим мусором. Бессмертных ничуть не удивлен, когда видит Сережины лайки на постах и смайлики в комментариях оставленные, не удивляется, когда видит на фотографиях с компашками… Всегда разными. Губы кусает, когда переходит на страницу одной из подобных групп. Острая боль отзывается в нижней губе ноющим чувством, вскрикнуть хочется, да ночь на дворе. Ваня ломается о том, чтобы провести вечер на тусовке с Сережей, якобы случайной встречей, или же смирно посмотреть очередной сериал. Прямо спрашивать, как уже становится ясным — не вариант. Мямля. Глупая стеснительность еще никому и никогда не помогала в делах личных, хотя, казалось бы, невозможно стесняться человека, что готов на дерево среди парка лезть, лишь бы улыбку на лице вызвать. Можно было это даже счесть романтичным, если бы Пешков в тот день с этой же березы не полетел. Одежду драил Ваня, ибо сомнений в том, что оболтус приземлиться прямиком в лужу, ни у кого нет. Бесстыдно лжива и угодлива любовь. Думал Ванюша не долго, относительно с сутками. Тридцать минут топорного взгляда в монитор, все-таки время, за эти минуты можно было осилить хотя бы набросок проекта. Каждый волен выбирать как распоряжаться собственной задницей, Сережа не жалеет и ищет приключений, Бессмертных Иван долго думает над любым выбором, поскольку не знает о дальнейшем будущем. Ломается даже с собой. И все же, на третий десяток минут раздумий приходит осознание, что правильного выбора тут нет, как и не было, есть только сделанный и его последствия. Наигениальнейшая мысль озарила в тот же миг — подбросить монетку. И в потолок летит монета, но не как в песнях ЛСП: вовсе не с одинаковыми сторонами, а ценою в десять рублей. Падает та с громким лязгом о стол, вопреки всем надеждам, ребром. Ответ получен. В глубине души Ваня хочет. Хочет выебнуться перед Серегой не своими розовеющими от малейшего поползновения щеками, а самыми новыми джинсами и лучшей рубашкой, чтобы Пешков взгляда не отводил, вынимал мысленно каждую пуговку, самому «ненароком» пару забыть застегнуть. В голове туман только от нарисовавшегося поплывшего взгляда карих глаз. Ваня пойдет, думая о том, что кудрявую светлую башку будет найти проще всего. Ночь скрывает стеснение и оголяет страсти. Бессмертных стоит отдали танцпола, а вечеринка заканчивает свою ритуальную фазу, когда участники еще относительно трезвы, что немаловажно, помнят по какому поводу собрались. Приметливое чувство праздника и некой тетрализованности жестов заставляет поежиться, идти одному всё-таки плохая идея. В воздухе эфирная непринужденность, смешанная с неловким напряжением, но иные индивидуумы после пары рюмок водки уже явно расслаблены, этому свидетельствует раскованный смех, падения с табуретов и беспощадно уроненные бокалы. Неуклюжесть пьяниц временами соскальзывает в развязность, да и тематика вечеринки мало-помалу смазывается все больше, соразмерно общительности присутствующих. Некомфортно, а белые кудри все не виднеются в толпах, только блондинка в ярко-розовом платье, наверняка правильнее назвать этот цвет фуксия, виснет на каком-то высоком брюнете, после на рыжем парнишке пониже на голову, вернее на каблук… На другой блондинке? Звон бокалов о бокалы в хаотичных тостах отдается болью барабанных перепонок, образование небольших компаний за внеочередным тостом не спасает, а только усугубляет ситуацию. Светомузыка петляет по танцполу, главный активист-организатор предлагает заранее скинуться по паре десятков рублей, дабы не остаться без выпивки, соглашаются не все, но большинство. Те, кто выпил раньше всех уже напился, например, тот «седой» парнишка волочет своим лицом по барной стойке, достучаться до него навряд ли кто-то сможет, но брюнетка с каре в серебряном топе не отчаивается: стучит бокалом по поверхности, что-то неразборчиво вопит. В параллель этой семейной драме, хозяин квартиры со своим «я сейчас все объясню», выпроваживает девочку-подростка за дверь, та с ужасом оглядывает помещение. Исчезают многие категории жанров, например, свое-твое: мой стакан — уже не мой, моя куртка — давным-давно не моя, моя девушка — уже с другим в кабинке женского санузла… Компания парней на диване по другую сторону комнаты уничтожает остатки спиртного на хате, а кто-то, из, ищет где принять горизонтальное положение, удастся или нет, не шибко интересно. Повод сбора кажись не помнит никто, кроме чуть подвыпившего у стены Ивана, для него поводом так и остался Сережа Пешков. Картина этой тусовки, без сомнений, каталог самых стереотипных мизансцен на пиратском сайтике. Какая-то девица в слезах навзрыд бежит в уборную, за ней компания «миротворцев» вдогонку, вероятно, парочка ее подруг. Даже на секунду интересно становится, но лишь на секунду. Витает атмосфера утяжеленного флирта, а смеси женских парфюмов, что чуть ли не литрами на себя выливают девицы, уже бьют по мозгам. Дышать становится нестерпимо, как и находиться здесь дальше, наблюдая за парочками, что разбились по углам. Взгляд мечется по убывающим участникам вечеринки, глаза грозят закрыться в ту же секунду, Бессмертных даже путает парочку человек, отчего не легче. Напористая хватка под локоть, так, что аж до красных следов, вероятно небольших синяков, отрезвляет. По векам ударяет белый свет лампы, страшит прожечь тонкую кожу, а ресницы словно сплелись между собой, так крепко, что открыть глаза — непосильная задача. Понять мужская ли, а может женская уборная, трудно. Отчетливый запах табака, каких-то чесночных кириешек и спирта. Беспокойство за подкосившиеся дрожащие ноги напротив охватило с головой, Бессмертных сам-то еле держится. Светлые кудри приятно защекотали лицо, густой запах выпивки ощущается менее, чем «невозможно дышать», но более, чем «Приличная посиделка в кафе». Сережа чрезмерно твердо сжимает запястья, глаза зеленые в легком укоре сощуриваются. Не остается и пары миллиметров меж телами, Пешков бесцеремонно валится сверху. Горячо, слишком горячо. Дыхание опаляет холодную шею, Ваня всегда холодный, будто безжизненный, но стонет вполне себе живо. На контрасте распаляющее ощущение щиплет кожу, грубые пальцы стремительно очерчивают каждый рельеф ребер под тканью белой рубашки, та безобразно смялась. Парней ведет, поцелуй у Пешкова больше похож на садистский, вроде как обычно, губ касается, давит, но кусается так, что нижняя немеет, взгляда не отводит. Мокрый поцелуй куда-то в районе ключиц. В ощущениях задохнуться хочется, Ваня языком остервенело ведет по устам напротив, зубами специально сталкивается, подобный расклад дел его не устраивает. Да Сергей не совсем еще отупел, вроде как даже намеки понимает, совсем нежно по щеке пальцами ведет, контраст на контрасте выходит. Кусаться не выходит просто-напросто, Ваня пальцами на щеки давит при малейшем притязании, так, будто их сейчас сведет в судорогах, не царапается, на том спасибо. Бессмертных сглатывает туго, ощущая ком возбуждения, разившийся понизу. Глаза на мокром месте и Сережу это забавляет, улыбку свою тянет приторную, едва ли не засахаренную. Спасибо, боже не во все тридцать два, иначе не зря в первом классе его обучали вычитанию. Никогда еще Иван так не желал утонуть, как в этих глазах и никогда еще так не желал выбить из кого-то всю дурь. — Ты же не тусуешься— Сережа пальцами поправляет чужие выбившиеся пряди за ухо. — Это не мешает мне сделать исключение. Теперь улыбается Бессмертных, в желании отлипнуть от стенки и повиснуть на Пешкове, прямо как та дама в вызывающе-ярком розовом платье. Горячая Сережина шея слишком притягательна, а Ивана никто не останавливает провести по ней аккурат, кратким движением. Серега вовсе не против попробовать асфиксию, да Ваня трус, не осмелится, раз даже пальцами столь нерадиво сдавливает. На подобную кукольную бережливость Пешков глаза артистично закатывает. —длинный, курить будешь? — Пешков бровью ведёт, смотрит с вопросом в чистые зелёные глаза, а в них только ярое возмущение. Сигарета в руке Серёжиной красиво смотрится, на той фильтр, обычный, не мундштук, под фильтром золотистая полоска, можно сказать напоминает чем-то «капитан Блэк», что Ваня у сверстников видал. Смотрится гармонично. —Слышь, в тик-токе ты не так общался, а «Какой мальчик на видео красивый» —В тик-токе от тебя сексом за километр тянуло, а тут максимум дезиком за пятьдесят рублей, чухан. Уголки губ в ухмылке гаденькой тянет и дым клубами выпускает от «чапмана ред» со следующей затяжки обязательно в лицо Бессмертных, тот как псина побитая. Ведь и правда. —Кстати, это не мешает тебе быть все тем самым, красивым мальчиком. Под ребрами щекочет приятно, жжется и ноет. Затяжка, Ваню ведет только сильнее с Сережиных крепких рук, голоса едва с хрипотцой и от того, что приятно бедро оглаживает, сминает пальцами мягкую плоть, да опускаясь на колени, как самая последняя развязная блядь из самого дорогого борделя, глазками стреляет. Какая жалость, что за туманом табачного дыма совсем лица не видно. Бессмертных остатки растворившейся в воздухе падымки вдыхает, легкие жаром обдает, однако теперь беспрепятственно можно наблюдать, каким манером Сережа пальцами сигарету сжимает и к губам сверху тянет. Будто самый послушный мальчик, Бессмертных языком по большому пальцу мокрую дорожку ведет, одними губами дымку от сигаретки подбирает, да «зубочистку» заодно. Зубочистка в силу того, что Сережа «пидорские», тонкие, курит. Фильтр здесь как оказалось подслащенный, лишь едва коснувшись губ, на них остается легкая сладость, ей хочется задохнуться, не приторная, даже чем-то похожа на малину, не смотря на то что это «вишня». Ванечка давится первым затягом, кулаком впираясь в стену, Сережа сволочь проходиться языком слишком неожиданно, слишком приятно, даже сквозь ткань плотных джинс. Химия не чувствуется совсем, возможно только между этими двоими. В атмосфере совсем нет горечи, только какая-то ягодная нотка вишневой косточки. Пешков губы мокро лижет, демонстративно, сука, Ваня точно сейчас кончит — давясь раскаленным дымом, выплёвывая сигарету на грязный, истоптанный кафель. Пешков согласно своему образу решает, что справляться будет без рук, добровольно за спину заводит, под властным взглядом сверху. Вопреки самому настоящему вреду зубам в соприкосновении с металлом, жертвует, цепляет холодную металлическую собачку, вниз с характерным звуком ведет. Спускать белье не торопиться, только щекой о чужое возбуждение трется, дыханием распаляет, пока пара зеленых глаз завороженно блюдёт. Табак в зубах тлеет. От подобной картины ком в горле встает, кровь приливает явно не в мозг, потому как легкое головокружение явно не признак здорового притока крови и состояния, что зовется «адекватным». Поцелуй даже под тканью боксеров заставляет выгнуться, прошептать что-то в стиле «не останавливайся», Сережину спину расцарапать хочется, да тот излишне низко уселся, резинку медленно оттягивает, тварь. Поплывший взгляд карих глаз выглядит слишком развратно, когда руки вверх тянутся и ласкают напряженные бедра. Ваня на взводе тяжело выдыхает, пока Сергей льнет, будто кот мартовский, пальцами давит на выпирающий бугорок доводя до исступления. Глаза бегают из стороны в сторону, по каждой прожилке меж проклеенных керамических плит, Бессмертных еле держится чтобы не сминать губы сдерживая стоны, с упоением вкушая доставляемый экстаз. Сережин рот, в который Ваня долбился в своих самых развратных снах, сейчас так близко, а когда этот ебучий Сережа лижет, вылизывает венки так мокро, что с уголков рта течет, а на Ваничкины новые джинсы капает, судороги сводит. Ноги подкашиваются, благо коленки друг о друга не стучат, бедра чуть ли не интуитивно подаются навстречу. Уверенность в том, что музыка заглушит любой стон, позволяет сорваться на высокие ноты. Ваня сходит с ума, Сережа втягивает щеки слишком умело, слишком ахуенно ведет вертлявым языком, видно не только на разговоры он острый и юркий, раз так хорошо давит на уретру и обрабатывает уздечку. Пешков внимательно следит за тем, как вздымается чужая грудь и резво дергается кадык. Ваня только запрокидывает голову назад, сигарета, что беспардонно теперь выплюнута куда-то в сторону, мирно тлеет струйкой дыма, никому до этого нет дела.

Сверху раздается жалостливый стон, как же ахуенно себя чувствует Сережа после этого, языком ласкает головку и чувствует, как чужие бедра начинают дрожать, прямо, как собственные руки от возбуждения. Старательные попытки вобрать член полностью закончились ощущением жжения от выступивших слез. Тело полыхает похуже костра в летнем походе, хочется пропасть в легкой истоме, медленно накатывающей разум, белой, чуть-прозрачной пеленой. Иван бы и не подумал, что Пешков умеет что-то пооткровеннее и получше чертежей на бумаге, да свертывания сигарет из газеты и остатков табака. — Не думал, что манерные мальчики и вправду ахуенно отсосы делают. Кажется, на слова были утрачены все последние силы, ведь даже сдерживать малейшие стоны становится трудно, от Сережи дурно, дурно от его светлых кудряшек, в которые Ваня ведет рукой, чтобы оттянуть увлеченного парнишу, за что мысленно извиняется. Перед собой конечно. Ведь кончить Пешкову на лицо, дабы капли растеклись по губам, лбу, щекам, было одной из самых сокровенных мечт. Предоставленную возможность проебывать нельзя, тем более, когда тот не против, так податливо высовывает язык прикрыв один глаз. Сережа содрогается, мычит протяжно. Сучка — не иначе, только самая настоящая сучка кончит от чужой спермы на лице, так игриво вылизывая собственные губы, раскатывает капли по языку, старается распробовать солоноватые нотки. —Ванечка, а за сигарету ты мне должен. А Ванечке сейчас до потолка и с высокой колокольни, что и где он должен.