морион

      от солнечной улыбки феликса можно было ослепнуть. лишиться зрения раз и навсегда. по крайней мере, так казалось хенджину.       улыбка, яркая и неземная, такая легкая и непринужденная, выдающая всю его искренность, стоила того, чтобы ослепнуть. ее невозможно передать красками, сколько бы хван не старался. на холсте она выглядела совершенно не так, какой ее представлял енбок. — феликс, улыбнись, пожалуйста, — и вроде повода для улыбки нет, но она все равно выходит такой искренней, такой настоящей. хенджин думает, что мир не достоин енбока. потому что мир не умеет быть таким, как он. он солнечный, теплый, с россыпью веснушек на щеках, волшебной улыбкой и пронизывающим все нутро голосом. мир таким, как феликс быть не умеет и не научится никогда. мир может быть и не научится, но вот енбока доброты хватит на каждого.       его объятья кажутся мягче и теплее, чем если бы хван укрылся сотней самых мягких одеял. а поцелуи в губы, в щеку, куда угодно, тягучие и сладкие, как карамель топленая в вафельной трубочке. горячая и приторно-сладкая. енбок при этом улыбается и, кажется, светится ярче солнца. феликс и есть солнце. и, наверное, за это хенджин и его и полюбил.       еще за умение варить вкуснейшее какао, зефирки в котором приобретают особый вкус. полюбил за руки, любящие перебирать непослушные хвановы пряди и плести из них мелкие косички. а еще за постоянное ощущение лета, даже в самую холодную зиму или противную осень. он полюбил феликса за то, что он феликс.       какао с зефирками тут даже не при чем. он шепчет: — люблю тебя до луны и обратно, — а потом читает новый стих, посвящённый именно хван хенджину, и нужда в чем-то еще пропадает бесследно.

твои глаза подобны мориону, сжигают изнутри до тла, цветок шпинелевый сквозь сердце прорастает, моя прекрасная луна.