Байки Государевой Думы

- Вот ведь какое дело, Федор Иванович, - Хомяков медленно расхаживал по кабинету, будто мерял его шагами. - Если мы… То есть я хотел сказать, если они закон провалят, то это ж швах получится. Помощник Пригов тяжело вздохнул. За годы работы в Думе он уже привык к странной привычке шефа разговаривать с ним будто с самим собой, произнося странные и часто попросту риторические фразы. - Ведь столько трудов насмарку пойдет… Вся наша работа, переговоры с министерством, да и вообще… Федор Иванович, ну как же так-то получается? Мы же с вами столько всего сделать успели, да и столько трудов потратили, а они вот так вот раз и провалить все могут, - не унимался Хомяков. - Ну нет, милейший, такого мы потерпеть не можем. Это как же потом на прием идти? Это ж позор будет, верно я говорю? - Ну ладно вам, Дмитрий Павлович, - попытался успокоить его помощник. - Уже же почти все голоса наши. Фракцию доведем и все будет совсем хорошо. И Рылин, и Коробейников, и Понурин, даже Земляникин. Все подтвердили, что поддержат нас. Хомяков устало сел в кресло. Закон, который вот-вот должна была рассмотреть Дума имел первостепенную важность. Новый закон об образовании. Это было главное его предвыборное обещание. Но что гораздо важнее, он дал личное слово Государю, что добьется принятия закона. А теперь все может пойти прахом. - Давай еще раз, - депутат снял со своего огромного лица маленькие очечки и потер пальцами переносицу. - Сколько голосов мы ожидаем от левых? - Двадцать семь, - быстро пересмотрев записи ответил Пригов. - Это те, кто точно. Плюс, есть еще десяток колеблющихся депутатов. На них я бы не стал делать ставку, но они могут подстраховать, в случае, если кто-то из наших сорвется. - Или не подстраховать, - мрачно заметил Хомяков. - А сколько тех наших? Какой сейчас результат? - Если не учитывать левых колеблющихся, нам нужно не меньше ста девяноста одного голоса, - задумчиво ответил помощник. - В целом, все хорошо, сейчас у нас… И он углубился в бумаги. Посчитал, затем еще раз пересчитал и наконец ответил. - Есть, Дмитрий Павлович, фракция должна поддержать. У нас двести три голоса получается. Хомяков с интересом посмотрел на него. - Да ну! Ну ка покажи список! Пригов гордо передал бумагу в руки шефа. Они работали вместе уже много лет и помощника всегда восхищала эта удивительная аккуратность Хомякова и страсть к перепроверке. Другого бы, наверное, это раздражало, но Пригов, будучи по натуре и сам очень аккуратным, всегда ценил это в других. Хомяков читал список и на лице его расползалась довольная улыбка. Неожиданно, он увидел что-то, что заставило улыбку исчезнуть, а ее место тут же заполнило уныние. - Дружочек мой, Федор Иванович… - растерянно произнес он. - А что это у нас здесь? Откуда эти фамилии? - Какие? - испуганно уточнил Пригов. - Ну вот же. Старовойтов, Гринев, Фонов, Баклушин, Крупский… И вот эти тоже. Вот эти все люди, откуда в этом списке? - Так как же, Дмитрий Павлович, они же всегда голосуют как фракция скажет… Хомяков расстроенно махнул на него рукой. - А чьи они, ты не забыл? - Так ведь долгополовские… А он ведь всегда за фракцию. Это ж Семен Михайлович. Он завсегда, как фракция скажет. Хомякову стало совсем тошно. Вот ведь дал Бог помощника дуралея. Долгополов и его люди и правда всегда голосовали как положено. Системный, от того что чрезмерно умный и хитрый, потомок богатых дворян, Бог весть зачем, выторговавший себе депутатский мандат. Во всем он был успешен, но кое в чем Хомяков его все же обошел. И тот до сих пор его простить не может. Хотя откуда Пригову знать об этой истории? Все же уже мхом поросло. - Сколько у нас голосов без долгополовских? Пригов был полон возмущения, не понимая, что это вдруг нашло на шефа. Он, как помощник, хорошо сделал свою работу. Посчитал всех, кто поддерживал и не поддерживал закон об образовании. Почему нужно убирать всю группу Долгополова, которая ни разу не была замечена в нелояльности, ему было решительно непонятно. Пересчитав всех отмеченных Хомяковым, он еще раз что-то прикинул и грустно выдохнул. - Ну… Дмитрий Павлович, ну ведь не должен Семен Михайлович нас подвести… - Сколько, голубчик, сколько? - чуть жестче повторил свой вопрос депутат. - Ровно сто девяносто голосов, - грустно ответил помощник. - Не хватает всего одного голоса. Хомяков неожиданно засмеялся, да так раскатисто, что стены задрожали в кабинете. Пригов даже испугался, не случилось ли с шефом какого-то умопомешательства или еще чего.. - Федор Иванович, ну посмотрите ка, как лихо, - сквозь смех произнес депутат. - Прямо таки одного голоса. Ну это дело поправимое. Хомяков вскочил с кресла и вновь начал мерять шагами кабинет, только теперь делал это очень энергично. - Голубчик, так придумайте еще одного человека из фракции, кто нас поддержит, только и всего. Ну и эти ваши, левые колеблющиеся добавятся и или еще кто, делов то.. - Дмитрий Павлович… Воля ваша, долгополовских убрать, но только тогда, как вы говорите, швах и получается, - голос Пригова не сулил ничего хорошего. - Нет у меня больше депутатов, которые поддержат закон. Сами посудите, группа Жихарева из-за него потеряет влияние, Книппера не будет голосовать из-за пункта про губернские советы, а Муравьев вообще публично проект критиковал, так что его люди не посмеют голосовать за. Хомяков задумался. Сейчас, когда победа была так близка, сама мысль потерять все из-за какой-то старой обиды Долгополова была просто нестерпима. - А как насчет независимых? - вдруг спохватился он. - Может быть Лисянский или, как его там, Дадиани? - Дадиани в последнее время уже почти перешел на сторону левых, а вот Лисянский… - задумался Пригов, он был зол на Хомякова, но его работа помогать, а не злится. - Ну я могу с ним попробовать поговорить, но шансов очень мало, да и голосование уже завтра. Помощник внимательно посмотрел на своего шефа. Конечно, его тоже можно понять. Закон был невероятно важен. Нарушить слово, данное императору, это все равно что крест на собственной карьере поставить. - Дмитрий Павлович, вы уверены, что Семен Михайлович нас не поддержит? - Эх, Федор Иванович, - снова погружаясь в грусть сказал Хомяков. - Я понимаю ваше удивление, но помяните мое слово, он скорее отдаст все свое имущество в дом милосердия, чем за нас проголосует. - Тогда давайте так. Сегодня Лисянский ужинает в Метрополе. Я сейчас же к нему, а вы езжайте домой и ложитесь спать. Завтрашнее заседание пройдет хорошо, уверен, я смогу найти нужные слова для нашего независимого. Хомяков снова посмотрел на помощника, вздохнул и согласился. - Езжайте, Федор Иванович, да поможет вам Бог. *** Мерс вишневого цвета припарковался в Щербаковском переулке. Хомяков попрощался с водителем, вышел из машины и зашел в свой особняк. На сердце у него было неспокойно. Сейчас половина одиннадцатого, значит уже тридцать минут как Пригов должен был встретиться с Лисянским за ужином. Самарский дворянин предпочитал принимать пищу в вечернее время максимально поздно. Внутри фракции его даже называли Поздноглотом. Глупое какое-то прозвище. Лисянский был одним из пяти депутатов Государственной Думы, которые не только не примкнули ни к одной из фракций, но даже собственную группу не организовали. Обычно их голоса просто не учитывались во всех внутренних расчетах, но где-то раз в год возникала ситуация, аналогичная этой, когда именно от их решения зависела судьба того или иного законопроекта. Некоторые из независимых продавали свои голоса за деньги, но Лисянский был не такой. Он никогда ничего не делал за деньги, только за идею. То есть заставить его пошевелить пальцем можно было либо ради того, во что он верит, либо ради собственного комфорта и безопасности. И даже несмотря на это, деньги он не брал. Как при таком подходе ему удалось сколотить огромное состояние и вести почти богемный образ жизни - одному Богу известно. Общеизвестно было только, что его связывали какие-то особые отношения с силовыми ведомствами Империи. Генеральный прокурор Быков приходился ему кумом, а начальник службы безопасности Императора, по слухам, не то тестем, не то зятем. Лисянский вроде бы как и сам выигрывал от принятия законопроекта. В Самарской губернии, которую он представлял, давно был запрос на обновление в образовании. А поддержав закон, он мог бы представить это избирателям как свое достижение. Все будто бы складывалось хорошо, но Хомякову было отчего то неспокойно. Опытный политик, он всегда тонко чувствовал конъюнктуру и изменчивость судьбы. И сейчас чуйка ему подсказывала, что все не обойдется без накладок. Дмитрий Павлович поднялся по лестнице. на второй этаж. Из комнаты дочери играла музыка, он подошел к ее двери и постучался. - Войдите, - отозвалась Алиса. Хомяков заглянул в комнату. Дочка сидела за ноутбуком и что-то рисовала. Из колонок разносилась музыка какой-то новомодной группы. - Как ты, дорогая? - Да все норм. - Чем занимаешься? - Хомяков старался проявлять интерес к жизни неожиданно повзрослевшей дочери. С каждым годом ему это давалось все трудней, но он не переставал стараться. - Немцы заказали несколько картинок для какого-то комикса, - ответила она немного расплывчато. - Можно посмотреть? Алиса повернулась к нему и, состроив мордашку невинного ангела, улыбнулась. - Не думаю, что тебе понравится. Здесь то, что ты у себя в Думе срамом называешь. Хомяков тяжело вздохнул. Труднее всего было привыкнуть не к тому, что Алиса повзрослела и, будто бы, сделала это отдельно от него,так, что он этого и не заметил. В конце концов, естественный порядок вещей - родители всегда не замечают как их дети успевают вырастать. Гораздо сложнее было научиться принимать, что не только интересы дочери, но и сами представления о хорошем и плохом могут не совпадать с его. - Ладно, дорогая, - он решил попытаться завершить разговор как можно мягче. - Не засиживайся долго. Татьяна дома? - Ага, вернулась пару часов назад из театра. - Ну хорошо… - немного растерянно произнес Хомяков и закрыл дверь. - Кто там? - ответила Татьяна. Хомяков открыл дверь и прошел внутри. Татьяна лежала на кровати и читала книгу. Она была прекрасна. Точеная фигура, длинные волосы, еле-еле заметно появляющиеся морщины на лице. Каждый день, возвращаясь домой, Дмитрий Павлович смотрел на нее и понимал, что сегодня любит ее еще больше, чем вчера. - Дорогой, это ты? - ласково спросила жена. - Голубушка, прости, пожалуйста, что не позвонил, - ответил Хомяков. - Очень много дел из-за завтрашнего голосования. - Конечно, я все понимаю, - голос ее звучал мягко и нежно. Это вообще была ее удивительная черта. Даже когда она злилась, ей удавалось сохранять свою нежность и ласку. Именно потому она и была для него больше, чем просто женой. Она была его ангелом, его идеалом. - Проходи, посиди со мной. Ты выглядишь очень озабоченным. Все из-за этого закона? Хомяков подошел, сел на кровать. Татьяна нежно обняла его со спины и еле слышно прошептала на ушко: - Ну что случилось, котенок? - Трудно, моя хорошая, очень трудно, - ответил тут же размякший Хомяков. Все таки власть этой женщины над ним не знала границ. - Не хватает нам голосов, что ты не делай, а голосование уже завтра. - Сколько вам не хватает? - продолжала шептать в ушко Татьяна. - Всего одного, но я ума не приложу, где взять этот голос. - Ну ты же что-то придумал, я точно знаю. - Сейчас Пригов Лисянского уговаривает. Но, если не получится, дело плохо. Татьяна обвила его руками и нежно почесала бороду. - Но у тебя же всегда есть запасной план, правда? Хомяков тяжело вздохнул и отстранился от жены. - Если Лисовский откажет, у меня только одна надежда останется… Но это будет, милая моя, то еще дело… - Почему же? - Потому, дорогая, что, если не Лисянский, то только Долгополов. Но, как ты понимаешь, это номер дохлый… Татьяна внимательно посмотрела на мужа. - Прошло уже столько времени. Неужели ты думаешь, что он все еще держит на тебя обиду? Хомяков тяжело вздохнул. Он сел на диван, стоявший в углу спальни, снял свои очечки, положил их на столик и потер пальцами переносицу. - В последний раз он обещал меня застрелить на дуэли… - Но дуэли же не было. Татьяна поднялась с кровати и подошла к мужу. Боже, как он ее любил. Она, кажется, могла бы вдохновить даже самого отчаявшегося и разочарованного в жизни человека на бесстрашный подвиг во имя этой самой жизни. Родись она века три-четыре раньше, сотни рыцарей, не секунды не рассуждая, объявили бы ее своей дамой сердца, а Рафаэль и Микеланджело, будь она их современницей, творили бы лишь ее лик, запечатляя ее и на стенах Сикстинской капеллы, и на холсте, и в камне. - Дорогой, я знаю, что тебе не понравится это, но, если все действительно так, то у тебя не будет другого выхода. Ты дал слово Государю. Поэтому тебе придется найти слова и убедить Долгополова, если это потребуется. - Милая моя, - Хомяков несчастно посмотрел на нее. - Да в целом мире нет таких слов, которые убедят отвергнутого мужчину встать на сторону того, кому его предпочли. Татьяна села перед ним на полу и положила голову к нему на колени. - Котик, я знаю, ты сможешь. В конце концов, все это дела давно минувших дней. Вы оба депутаты, оба политики, оба дворяне, в конце концов. - Мне кажется, теперь уже и дворянство ничего не стоит… - тихо прошептал Хомяков. *** Утро началось не слава Богу. Первое, что увидел Хомяков, включив свой телефон, смс от Пригова: “Лисянский нипочем не соглашается, он уже пообещал свой голос Жедринскому”. Спустившись по лестнице, Хомяков чуть было не сбил швейцара, любезно открывшего ему дверь. Быстро влезая в вишневый мерс, депутат судорожно думал, что же ему делать. Мерседес выехал из Щербаковского переулка, свернул на Татарский проспект и пристроился в левом ряду. В машине играло радио и бойкий голос диктора рапортовал: “Сегодня в Государственной Думе состоится очередное заседание. Особый интерес, среди других вопросов, вызывает. Закон об образовании, который народу обещал сам Государь. Несмотря на то, что законопроект успешно был принят нижней палатой парламента, пока все говорит о том, что дальнейшая судьба проекта висит на волоске. Против выступила не только большая часть депутатов фракции “Свобода”, но и в правящей партии у инициаторов нет стопроцентной поддержки. Так депутат от Енисейской губернии, господин Муравьев, заявил, что недоработанность проекта и его полное игнорирование больших групп населения, ставит вопрос, а не голый ли это популизм или, что еще хуже, попытка пролоббировать интересы отдельных личностей. Как нам стало известно, сегодня ночью о своей позиции против высказался независимый депутат господин Лисянский. Он утверждает, что некоторые силы пытались склонить его в поддержку этого проекта, но его голос невозможно купить и он действует исключительно в интересах своих избирателей из Самарской губернии”. Хомяков слушал и душа его уходила в пятки. Кажется, законопроект уже публично похоронили. Но хуже всего то, что сейчас эту же самую радиоволну слушает сам Император. И вот о чем думает он, догадаться не трудно. Если закон провалится, для Хомякова это будет означать потерю доверия Государя, которое далось ему в свое время отнюдь не легко.. Что делать? Решительно непонятно. Вариант оставался только один. И времени для реализации плана было в обрез. К тому моменту, как вишневый мерседес подъехал к служебному входу в Государственную Думу, Хомяков уже почти принял неизбежное. Он рассеянно кивнул охраннику на входе, поднялся по лестнице на нужный этаж, прошел по коридору и оказался у двери с табличкой “Депутат Государственной Думы Долгополов С.М.”. Многое бы сейчас отдал Дмитрий Павлович за то, чтобы не стучать в эту дверь. Но чем больше он перебирал различные варианты в голове, тем отчетливей он понимал, никаких вариантов, собственного говоря, и нет. Заседание должно было начаться в 10 утра. Сейчас только десять минут восьмого. Долгополов же всегда приезжал в Думу не позже семи и очень этим гордился. Все это означало, что у Хомякова будет почти три часа для того, чтобы убедить своего некогда заклятого врага поддержать законопроект. Несчастный депутат перекрестился и постучал. Ему ответил голос секретарши. Толкнув дверь, Хомяков прошел внутрь и оказался в приемной. А помощница у Долгополова была хороша. Блондинка с ногами от ушей, не то танцовщица, не то спортсменка в прошлом. На вид ей не было и тридцати. А на лице такой охранительный оскал, что даже видавшему виды Дмитрию Павловичу стало не по себе. Но он быстро взял себя в руки. - Семен Михайлович у себя? - спросил он как можно более строго. - Смотря по какому вопросу, - хамовато ответила секретарша. - Голубушка, вы доложите ему, что к нему Хомяков пришел и пропустите меня поскорее. Ей-богу, не думаю, что есть вопрос, по которому он не примет фракционного организатора. Секретарша явно не решила, каким образом ей нужно реагировать, поэтому просто сняла трубку и сообщила, что пришел Хомяков, после чего крайне сухо сказала “Проходите” и уткнулась в компьютер. Долгополов, как и сам Дмитрий Павлович, был из старых дворян. Его родители с реставрацией монархии получили старое поместье в собственность, но, в отличие от многих, вовсе не заперлись там, и не попытались превратиться из инженеров в фермеров. Быстро поняв, что главное их имущество теперь - это старинный дом с большой территорией, они превратили его в роскошную гостиницу. Бизнес пошел так успешно, что через несколько лет, обнаружив себя чуть ли не богатейшими людьми губернии, эти почтенные и всеми уже уважаемые люди скончались с полным ощущением своей принадлежности к сливкам общества. Семен Михайлович своеобразно распорядился доставшимся ему наследством. Он не удовлетворился жизнью богатого рантье, а вместо этого ушел в политику, за несколько лет добившись больших успехов и снискав славу одного из самых хитрых и скользких парламентариев. - Ничего себе, какие люди! - встретил Хомякова Долгополова. - Дмитрий Павлович, уже даже и не чаял вас увидеть до заседания. - Семен Михайлович, мое почтение. - С чем пожаловали, дорогой? - хозяин кабинета поднялся из-за стола и радостно вышел навстречу коллеге Хоков прекрасно понимал, что Долгополов будет изображать с ним добродушие, пока дело не дойдет до дела, но даже его немного сбил с толку настолько радушный прием. - Мне бы хотелось с вами обсудить один вопрос, напрямую относящийся к нашей с вами парламентской работе. Семен Михайлович демонстративно хлопнул себя ладонью по лбу. - Так я и знал! Эти лодыри, мои помощники, опять не подготовили вовремя мою декларацию. Это вас Алексей Дмитриевич прислал? Я сейчас же зайду к нему. Ну мог ведь сам позвонить, зачем же вас то напрягать? - Нет-нет, - поспешил его успокоить Хомяков. - Про вашу декларацию мне ничего не известно и Алексей Дмитриевич меня к вам не посылал. Вопрос совершенно в другом. - Ах, не в этом? Тогда прошу, присаживайтесь, давайте поговорим, - Долгополов вернулся в свое кресло и жестом пригласил Хомякова занять место напротив. - Я весь во внимании. - Благодарствую, дорогой Семен Михайлович, - Дмитрий Павлович решил, что лучше сразу перейти к делу. - Я хотел с вами потолковать о нашем законе об образовании. - Сегодня ведь должен рассматриваться, верно? - уточнил Долгополов. - Внимательно с ним ознакомился. Вы проделали огромную работу, проект просто отличный. - То есть ваши люди готовы его поддержать? Я очень рад, Семен Михайлович, вы не представляете как он важен для нашей страны и… - Дмитрий Павлович, одну секунду, - остановил его Долгополов. - Вы мне не дали закончить. Законопроект действительно отличный и я даже согласен, что он очень важен для страны.Но, разумеется, я не собираюсь за него голосовать сам и не буду просить об этом своих коллег. - Но почему же? - А вы не догадываетесь? Хомяков, конечно, догадывался. Глупо было предположить, что Долгополов забудет о том, что между ними произошло. Они оба были влюблены в одну и ту же девушку, а та выбрала только одного из них. Такие обиды мужчины не прощают. Да и сам Дмитрий Павлович не мог с уверенностью сказать, что простил бы. Что там Татьяна предлагала? Воззвать к чувствам дворянина? - Семен Михайлович, послушайте, - начал Хомяков. - Вы, как и я, из старых дворян. Для таких как мы долг и честь всегда были превыше личных склок. Я понимаю, что вы можете все еще злиться на меня и даже на Татьяну. Что было, то было. С тех пор утекло много воды, хотя, возможно, вы и не можете простить нас… Но как дворянина вас прошу, вспомните о долге перед избирателями и вашей чести парламентария. Долгополов молча смотрел на него. Затем достал из кармана пиджака портсигар, извлек оттуда сигарету, поджег и закурил. Делать это в кабинете, конечно, воспрещалось, но момент напоминать об этом был явно не подходящий. - Дмитрий Павлович, - наконец нарушил молчание он. - Вот что мне в вас нравится, вы, конечно, прекрасный оратор. Но всегда удивляло, как вам удалось так высоко подняться, если вы не просчитываете варианты чуть сложнее, чем очевидные? - Простите, я не понимаю. Долгополов улыбнулся. - Неужели вы и правда думаете, что я не поддержу закон, который объективно необходим, от которого выиграют жители империи в целом и моя политическая карьера в частности, просто из-за того, что вы увели у меня красивую балерину из под носа? - Семен Михайлович, я… - начал было Хомяков, но воронежский дворянин не позволил ему закончить. - Забавные вы человек. Так много рассуждали о долге и чести, но забыли о простой вещи, которую очень ценили наши с вами предки. Той, за которую они проливали кровь на полях сражений, не щадя, как говорится, живота своего. Той, о которой молились Богу на каждой литургии. Наконец, той, ради которой получали титулы, тщательно оберегая их от любых посягательств. Хомяков смотрел на него исподлобья. - Если вы говорите о деньгах, то тут я с вами категорически… - Ой, да бросьте вы, - вновь перебил Долгополов. - Если бы меня интересовали деньги, то неужто я бы покинул свою чудную губернию. Нет-нет, я говорю о совершенно другом. Положение, Дмитрий Павлович, положение. Мы с вами живем в удивительной стране. Здесь испокон веков и при любом строе важно не то, сколько у тебя монет за душой, и даже, что совсем невероятно, не то, сколько за тобой людей. Гораздо важнее в России за чьей душой стоишь ты. Наплевать, кто там за тобой, тебя определяет тот, кто впереди. Вот вы, например, фракционный организатор, кажется, большая шишка. Но важно ведь не это, а то, кто именно вами отдает приказы. И мы знаем, кто. Глава фракции и сам Государь Император. Верно я говорю? Хомяков молчал. Он понимал, к чему идет разговор, но никак не мог взять в толк, чего Долгополов добивается. - Молчите? Ну мы же знаем, что я говорю верно. Вы правильно сказали, я такой же, как и вы. Мы, потомки старых дворян, не чета молодым. Они не впитали эти вещи с молоком матери. А у нас это на подкорке. Ведь зачем вам, в сущности, этот закон? Чтобы людям помочь? Так нет ведь. Воля Императора, вы ему слово дали. И боитесь вы не того, что дети малые учиться не могу нормально, а того, что Государь разгневается. То есть не тех, кто сзади, а тех, кто впереди. Я ведь снова прав, да? - Возможно, - после некоторого молчания все же ответил Хомяков. - Но я понять не могу, даже если это все и так, почему же вы закон то поддержать не хотите? Хоть из любви к избирателям, хоть из корысти. - Все предельно просто, Дмитрий Павлович. Сейчас я рядовой депутат фракции “Прогресса”. Надо мной есть вы, глава фракции, Государь Император. Да, я играю определенную роль в это парламенте, поскольку мне удалось собрать за своей спиной некоторое количество честных людей, которых волнует мое мнение. Вы это, кажется, группой Долгополова называете. Пусть так. Как я уже сказал, это не имеет особенной важности. Меня волнует не те, кто сзади, а те, кто впереди. А впереди у меня вы. - Так это просто мятеж против руководства фракции? - поразился Хомяков. У Долгополова действительно была самая крупная группа депутатов, но она даже никак не была достаточной для того, что устроить настоящий переворот. А если бы он вел такие переговоры с другими депутатами, Дмитрий Павлович был бы уже в курсе. Семен Михайлович улыбнулся. - Нет-нет, что вы! - замахал он руками. - Не подумайте, что я так глуп, чтобы со своим небольшим отрядом идти против целой армии. Вы вновь совершаете ту же ошибку, вы смотрите назад. А я заклинаю вас, посмотрите вперед. Если закон провалится, вы потеряете милость Императора. Пройдет не больше полугода и вы потеряете свой пост. Фракции потребуется новый организатор. - Вы? - с нажимом спросил Хомяков. - Совсем не обязательно.Более того, очень надеюсь, что не я. Им может стать кто угодно, я почти любого посчитаю более удачной для себя фигурой, чем вы. - Но почему? - Шутите? - изумленно спросил Долгополов, но тут же опять улыбнулся. - Вы тяжеловес. С вами фракция стала почти что монолитом. Я уже и не надеялся, что появится такой вопрос, который сможет нас, прогрессистов, разделить. Мы с вами хорошо знаем, что значит чувствовать запах крови на кончике языка, чувствуем свою жертву, ощущаем ее дыхание и всегда знаем момент, когда нужно впиться зубами и не отпускать. Большинство же депутатов слабы в этом древнем искусстве политики. Как гладко стелет, подумал Хомяков. - Семен Михайлович, но все-таки, говоря без обиняков, чего вы добиваетесь? - Вас. Конечно вас. - Что вы имеете ввиду? Долгополов докурил сигарету и убрал окурок в верхний ящик стола. - Я хочу вашей крови, Дмитрий Павлович. Хочу, чтобы вы пострадали. Я ждал достаточно долго, но теперь вы сидите передо мной и вам нужна моя помощь. Без меня вам крышка, император никогда не простит вас, вы лишитесь его доверия, своего статуса и народной поддержки. Депутат Хомяков, великий политический мастодонт, просто перестанет существовать. И это случиться, потому что вы нарушили второй главный закон нашей с вами страны. - Какой же такой закон? - Несмотря на то, что важно кто впереди, а не позади, нельзя ставить все на кон, рассчитывая на тех, кто сзади. Подсознательно, они чувствуют свою незначительность, поэтому и стремятся всадить нож в спину. Вы забыли об этом и теперь нож в моей руке. Хомяков смотрел на него и молчал. И вдруг неожиданно рассмеялся. - Дорогой мой, Семен Михайлович, - произнес он отсмеявшись. - То есть вы употребили столько высоких слов лишь для того, чтобы в итоге сознаться в обычной измене? И еще говорите, что все это не из-за Татьяны. Самая обычная месть? Уничтожить меня из мелочных побуждений? Право, я ждал какой-то более интересной развязки. Долгополов неожиданно поднялся из-за стола и подошел к сейфу, висящему на левой стене. Набрав код и открыв дверь, он достал толстую папку, потряс ей в воздухе и бросил прямо перед Хомяковым. - Полюбуйтесь, вам будет интересно. Дмитрий Павлович открыл папку. Внутри россыпью лежали фотографии Татьяны. Снимки были сделаны, по видимому, тайно. На них жена Хомякова шла по улице или покупала что-то в магазине. Словом, самая обычная жизнь. - Шпионили за моей женой? Ну что ж, не знаю зачем вам это, но и угрозы для себя в этом не вижу. - Да нет, Дмитрий Павлович, вы дальше посмотрите, тут дело совсем не в этой вашей балерине. Отодвинув фотографии в сторону, Хомяков обнаружил конверт. Сразу он его не заметил, потому что тот был прикреплен к папке скотчем. - Отдирать? - спросил он. - Как раз там и будет интересно, - загадочно ответил Семен Михайлович. Депутат оторвал конверт, открыл его и заглянул внутрь. Там тоже лежали фотографии. - Да вы их достаньте, вам же так не видно будет, - прокомментировал зачем-то Долгополов. Хомяков рассыпал снимки по столу. Это было его ошибкой. То, что он там увидел, едва не стоило ему разума. На фотографиях была Алиса. Абсолютно обнаженная, с раздвинутыми ногами и в других замысловатых позах. В ужасе Дмитрий Павлович поднял глаза на Долгополова. - Ну а что вы хотели? - с невеселой усмешкой произнес тот. - Мне же нужна была подстраховка на случай, если вы все-таки убедите Лисянского. У меня и на него такая же папка есть. Это было похоже на страшный сон. Хомяков увидел то, чего больше всего боялся. Да даже если бы на снимках Долгополов спал с Татьяной - это не шло бы ни в какое сравнение. - Откуда? - взревел Дмитрий Павлович. - Кто? Вы? - Побойтесь Бога, - примирительно ответил Долгополов спокойным голосом. - Ваша Алиса отправляла эти фото своему бойфренду, не более того. Он, кстати, из хорошей семьи и весьма почтительно обращается с вашей дочерью, уверен, у вас нет причин чего бы то ни было опасаться. Просто мои люди смогли взломать ее аккаунт и достать их для меня. Хомяков тяжело дышал. Случилось то, чего не происходило с ним уже много лет. Он потерял самообладание. На ум не приходило, что ответить. Разговор полностью выпал из под его контроля. Стараясь изо всех сил мысленными усилиями вернуться в рабочее состояние, он не мог отогнать от себя просто отцовского ужаса от увиденного. Эти фото могли стоить ему карьеры, но он никак не мог заставить себя сконцентрироваться на этом. Эти фото могли стоить ему дочери, вот что было сейчас важно. - Что вы хотите? - наконец спросил он у Долгополова. - Зачем вы мне это показали? Семен Михайлович медлил с ответом. Он вновь достал портсигар, извлек сигарету и закурил - Я хочу предложить вам сделку, Дмитрий Павлович, из уважения к вашим заслугам. Отвечая на ваш второй вопрос, я просто хотел, чтобы вы убедились, будь моим главным мотивом обычная месть, я бы провел гораздо более грязную комбинацию. Однако в этом нет никакой необходимости, потому что Лисянский вышел из игры и публично заявил об этом. Закон будет провален, у вас не хватит голосов для того, чтобы провести его. Карьера ваша закончится сегодня, хотя, конечно, придется и подождать официальной отставки. Но вернемся к вашему первому вопросу. В серьезности намерений моих вы, я думаю, теперь не сомневаетесь. В начале заседания возьмите слово и объявите, что покидаете ваш пост фракционного организатора. Придумайте причину сами. Слабое здоровье (вы уже совсем не молоды), семейные обстоятельства или еще что-то. Журналистам потом можете говорить, что угодно. Если вы это сделаете, даю вам слово дворянина, я сам и все мои люди проголосуют “за”. Вы покинете свой пост с честью и сдержите слово перед императором. Вполне возможно, он вас и пристроит на какую-то работу, может даже губернатором куда-нибудь отправит. Мне ведь вовсе не нужно вашу карьеру рушить. Важно кто впереди меня, а не позади. Долгополов замолчал и испытывающе посмотрел на Хомякова. Тот молчал в ответ. Семен Михайлович многозначительно покосился на часы, висевшие в кабинете. Они показывали, что до начала заседания осталось меньше двух часов. - Решайтесь, Дмитрий Павлович, - сказал Долгополов и сел в свое кресло. - Спасибо за уделенное мне время. Хомяков рассеянно кивнул, медленно поднялся и направился к выходу из кабинета. - Дмитрий Павлович, - окликнул его Долгополов. - Папочку забыли захватить. *** - Ну как, Дмитрий Павлович? Получилось? - Пригов ждал его в кабинете. Он уже знал, что шеф был в кабинете у Долгополова. - Вот теперь точно швах , Федор Иванович, - только и ответил Хомяков. В таком настроении своего депутата Пригов еще не видел. Казалось, что великий, могучий и влиятельный Хомяков постарел сразу лет на десять. Его окладистая борода висела точно пакля, а глаза были наполнены такой грустью, что ей бы позавидовал любой еврей с Торговой улицы. Опыт подсказывал, что сейчас его лучше не трогать совсем, все равно толку никакого. Шеф не скажет ни слова. Поэтому помощник только налил французского коньяку и удалился за дверь, оставив рюмку на депутатском столе. Хомяков выпил и перекрестился. Это не было данью русской традиции - сейчас ему и правда требовалась помощь Божья. Обычно, в патовых ситуациях, выход приходил ему в голову сам собой, но этот раз был исключительным. Первую идею - немедленно позвонить Алисе - он отмел в сторону сразу же. Что он ей скажет? Отругает? Попытается поддержать? Нет сейчас таких слов, которые он мог бы ей сказать, не рискуя потерять дочь окончательно. Тогда кому? Татьяне? Но зачем? Чтобы пожаловаться на горькую судьбу? Глупость какая-то, зачем ей это? Так что же делать? Нужно найти какой-то способ. Что-то выкрутить, кому-то написать. Нельзя так просто все это оставлять, нужно действовать. Каков наглец! И слова то все какие высокопарные… Целую идеологию себе придумал: важно кто впереди, а не позади. А те, кто позади, у них нож в руках и они готовы его воткнуть в спину. Интересно, сколько у него таких папок? И на Лисянского тоже, говорит, есть. Может даже на самого… Нож в спину… Те, кто впереди, а не позади.. Неожиданно идея, которую Хомяков так судорожно искал, все-таки появилась в его голове. План был рискованный, но это единственное, что могло сработать. Он достал мобильный телефон и набрал номер. *** Долгополов всегда приходил на заседания заранее. Не в его правилах было толпиться в проходе с другими депутатами и вынужденно выстраиваться в очередь, чтобы протиснуться в узкие двери зала. Усевшись на свое место, он спокойно наблюдал за тем, как прибывали другие парламентарии. Куда-то запропастился его помощник Трохов, хотя Семен Михайлович и наказал ему заскочить в кабинет, чтобы принести забытый там мобильный телефон. А без телефона в зале заседаний всегда особенно скучно. От нечего делать, Долгополов погрузился в наблюдение за коллегами. Депутаты прибывали медленно и, кажется, как всегда неохотно. Вот на свои места в левой части зала рассаживались парламентарии от фракции “Свобода”. Их Семен Михайлович не то, что не любил - скорее не уважал. Это в Америке демократия могла худо бедно сочетаться с идеями социализма. Ну в Скандинавии социализм худо бедно сочетался с демократией. В России же такое совмещение было весьма губительно. Уже пробовали социал-демократию делать - коммунизм не построили, а социализм сам себя сожрал. Идеология соратников по партии, медленно занимавших свои места в правой части зала, была Долгополову не то, что ближе, скорее реалистичнее. Тут и демократические свободы, зиждящиеся на труде и тяге к независимости отдельных предпринимателей и образованных граждан; и уважение к консервативным русским традициям; и даже хорошо маскируемая, но все же заметная для наметанного глаза имперская идея о возрождении и возвращении былого могущества. Куда же запропастился Трохов? И как странно, депутаты вроде все здесь, а глав фракций нет на месте. И фракционных организаторов тоже. Уж не случилось ли чего? Тут в зал вошел Хомяков вместе с председателем фракции “Прогресса” Демидовым. Они прошествовали на свои места. Вид у Дмитрия Павловича был хмурый, но решительный. Это Долгополову понравилось. Наконец появился и Жедринский, как всегда одетый в нелепый красный пиджак. Спикер Пашков объявил о начале заседания. - Дорогие коллеги, пленарное заседание Государственной Думы Его Императорского Величества объявляется открытым. Перед началом у меня два важных заявления, - сказал Пашков. - Во-первых, меня уведомили, что сам Император решил почтить нас своим присутствием. Мы ожидаем, что он прибудет на слушание законопроекта об образовании. Во-вторых, уважаемый всеми нами Дмитрий Павлович Хомяков попросил слова перед началом заседания. Я думаю, что мы, конечно, удовлетворим его просьбу, если, разумеется, никто из вас, дорогие коллеги, не против. Зал встретил заявление спикера без какой-либо реакции. Большинство слуг народа даже не подняли головы от сотовых телефонов, куда были уткнуты их носы. “Вот дьявол, - подумал Долгополов. - Где же Трохов с моим телефоном”. Хомяков подошел к трибуне. Он выглядел растерянным и немного даже согбенным. Семен Михайлович не удержался и подмигнул ему. - Уважаемые коллеги, дорогие друзья, - начал Хомяков. Голос его был настолько поникший, что некоторые парламентарии даже удивленно подняли головы от телефонов.. - Я должен обратиться к вам с чрезвычайным заявлением.Сегодня мы с вами рассматриваем законопроект об образовании. Трудно переоценить, насколько он важен для всех нас. Лучшие специалисты работали над ним. Думается мне,что вы, конечно, отдадите свой голос в поддержку не только Государя, который, слава Богу, лично поддержал наши труды, но и будущего детей нашей горячо любимой империи, которые будут много лет получать передовое образование мирового уровня, тем самым делая жизнь людей в нашей с вами стране еще лучше. Но не могу я молчать, дорогие вы мои, что у меня есть и грустные новости. В тот самый миг, когда наша империя стоит на пороге чудесных преобразований, когда мы с вами вместе боремся за лучшую жизнь для наших граждан, есть те, кто ведут против нас совсем нечестную борьбу. И ладно бы, борись они только лично с нами. Нет-нет, дорогие мои, они воют прежде всего с той прекрасной Россией будущего, которую мы с вами вместе пытаемся построить. Это борьба против наших избирателей. И самое ужасное, что черная опухоль смуты, наводнившая нашу страну, пустила метастазы и в этот храм демократии. Для борьбы с ней нам с вами придется принимать порой самые радикальные решения. Нам нужно, не щадя живот своего, принести в жертву самое дорогое для судьбы России. Ничего не стоят ни наши депутатские мандаты, ни почести, которыми нас одаряет народ, перед судьбой страны. Все это я отдам, ни секунды не задумываясь, лишь бы очистить землю русскую от смрада смуты. Убежден, что каждый из вас,дорогие мои, поступит точно так же. И, конечно, отрадно, что здесь, в Государственной Думы, истинные патриоты, которые душу положат за свободу и верность отчизны. И горд я тем, что с некоторыми из них мы делим нашу фракцию. Убежден, что и среди коллег из “Свободы” таких не мало. Но сегодня, я хочу отдельно отметить, - тут Хомяков сделал небольшую паузу и оглядел зал. Его выступление было столь необычайно патетично, что парламентарии уже слушали со всей внимательностью, понимая, что сейчас что-то будет. - Михаила Евграфовича Лисянского, депутата от Самарской губернии. Сейчас его нет в зале, но это только потому, что он выполняет свой долг, защищая нашу империю. И хотя, как вам известно, мы с Михаилом Евграфовичем расходимся во многих взглядах, в том числе и на закон об образовании, все же не погрешу сказав, что это в высшей мере честный человек, который всегда ставит интересы страны выше своих личных. Большое спасибо за внимание. Дмитрий Павлович закончил свою речь и спустился с трибуны. Никто так и не понял, что это и зачем оно было. Никто, кроме Долгополова. Отсутствие на голосовании Лисовского давало шанс закону об образовании. Против Хомякова был всего один голос. И теперь этот голос отсутствовал. А значит, если все те, кто обещал поддержать проект, проголосуют “за”, и к ним добавится еще один депутат, закон будет принят. Семен Михайлович был в ярости, но вида не подавал. Нужно принять срочные меры. И у него они были заготовлены. Таких папочек, как ту, что он показывал фракционному организатору, у него пруд пруди. Нужно только известить об этом депутатов и намекнуть, как правильно проголосовать, чтобы компромат никто и никогда не увидел. А с Хомяковым он разберется позже. Долгополов поднялся и попытался незаметно выйти из зала. Ему нужен был его мобильный, а Трохин так его и не принес. - Семен Михайлович, пожалуйста, вернитесь в свое кресло, - неожиданно окликнул его спикер Пашков. - Дождитесь перерыва, по регламенту вам нельзя сейчас уходить, вы же уже зарегистрированы на заседании. Заседание тянулось долго. Заканчивали рассматривать какие-то поправки в Имперский Таможенный кодекс и новые изменения в системе социальных выплат героям войны. Закон об образовании был следующим в повестке. Неожиданно дверь распахнулась и из динамиков заиграл гимн. На заседание Государственной Думы пожаловал сам Император. Депутаты, как и положено, поднялись со своих мест, ожидая, пока Государь проследует на свое кресло. Государь попросил слово и поднялся на трибуну. - Дорогие депутаты, представители многочисленных губерний нашей необъятной империи. Я очень рад присутствовать лично в этом здании, где лучшие люди нашего народа, наделенные дворянскими титулами по праву рождения или по выдающимся заслугам, вершат судьбу нашей горячо любимой отчизны. В этот трудный час, когда ответственность за всех наших граждан ложится на ваши плечи, вы не сдаетесь и продолжаете свою законотворческую деятельность не смотря ни на что. Сегодня нижняя палата парламента предложила вам для рассмотрения закон, который вам и так уже хорошо известен. Его разработка и продвижение широко освещалась в СМИ. Со многими из вас я лично беседовал о важности этого законопроекта, объясняя свою позицию и уточняя вашу. Фракция “Прогресса” проделала огромную работу, чтобы собрать все пожелания и уточнения и разработать проект, с одной стороны, удовлетворяющий большинство ваших пожеланий, а с другой, отражающий реальные потребности населения империи в качественном образовании. Особенно мне бы хотелось отметить роль фракционного организатора, депутата Дмитрия Павловича Хомякова, который неустанно следил за продвижением работы, несмотря на невероятной силы противодействие, которые было ему оказано целым рядом недружественных нашей стране деятелей. Отдельно должен отметить и роль депутатов, не входящих во фракцию “Прогресса”. В первую очередь, это, конечно, Михаил Евграфович Лисянский. Он, не являясь сторонником этого законопроекта, тем не менее многое сделал для того, чтобы этот вопрос был рассмотрен самым тщательным образом. Но самое главное, что ему удалось сделать, это не допустить диверсионную деятельность, которую затеяли наши недруги. Именно поэтому его и нет сейчас в своем депутатском кресле. За час до заседания он связался со мной и рассказал о спецоперации, направленной против депутатского корпуса Государственной Думы. И я дал добро на контр-операцию, сейчас он полностью занят ей. Итак, уважаемые депутаты. От имени императорского двора, я прошу вас поддержать этот закон, который позволит поднять уровень образования, а следовательно и уровень жизни, во всех уголках нашей необъятной империи. Выступив все вместе за лучшее будущее для наших детей, мы сможем показать народу, что они отдавали свои голоса не зря. Так давайте же сделаем это. Пусть каждый выберет жизнь для себя и потомков своих, как сказано во Второзаконии: “Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие”. И каждый знает, что сказано еще у пророка Осии “невежественный народ погибнет”. Наша же ответственность не допустить гибели народа. Сильный народ - сильная страна. Пусть слова Священного Писания движут вами в момент принятия решения. Спасибо за внимание. Под гром аплодисментов император закончил свое выступление и спустился с трибуны. Долгополов, который за годы работы в Государственной Думе уяснил, что выступления Государя не бывают лишенными смысла, отчаянно пытался понять, что же здесь, черт возьми, происходит. Куда запропастился Лисовский? И о каких недругах без конца толкуют Хомяков и Император? Дело пахло очень дурно. Страшные догадки сменяли одну другую в голове у Семена Михайловича. Закон, по всей видимости, сейчас все-таки примут. А это значит, что его игра проиграна. Но это не самое страшное. Страшно было то, что в высших слоях империи происходило что-то, что он уже упустил. Долгополов разработал свой план уже давно, и до сегодняшнего дня, в целом, все шло как по маслу. Нижняя палата проголосовала за закон, несмотря на то, что большинство мест там принадлежала оппозиционной фракции “Свобода”. Ему самому пришлось убеждать некоторых особо рьяных леваков сменить позицию, объясняя, что Государственную Думу проект точно не одолеет. Семену Михайловичу было нужно, чтобы Хомяков точно подписал себе смертный приговор. Ведь закон, провалившийся в палате, где большинство мест принадлежит его фракции, да еще и сам он ее организатор - это провал, после которого у Дмитрия Павловича не осталось бы оправданий. Что-то Долгополов сделал не так, где-то просчитался. Вопрос сейчас даже не в том, где именно. А в том, что теперь делать со всем этим. Минуту поразмыслив, он подозвал к себе жестом депутата Комлева. - У тебя телефон с собой? - Ну, конечно, - удивленно ответил тот. - Напиши нашим, чтобы голосовали “за”, - хмуро ответил Долгополов и нажал на кнопку, прося предоставить ему слово. - … и теперь мы можем перейти к голосованию, - тем временем в микрофон рассуждал спикер Пашков. - А, нет, одну минуту. Кажется, господин Долгополов просит предоставить ему слово. Семен Михайлович, я вас очень прошу, постарайтесь быстро, и, если можно, чтобы не растягивать, давайте с места. - Я могу с места, - буркнул Долгополов во включившийся микрофон. - И очень коротко. Я хочу сказать, что полностью поддерживаю позицию Императора и хотел бы уверить своих коллег, что принятие данного закона действительно принесет небывалую пользу всей Империи. У меня все, спасибо. Он нажал на кнопку отключения микрофона и откинулся на спинку кресла. *** Заседание завершилось. В зале уже не было Императора, он ушел сразу после того, как закон об образовании был успешно принят. Долгополов попытался было улизнуть из зала вслед за ним, но вновь был грубо окликнут спикером Пашковым. Пришлось сидеть до конца. Наконец Пашков объявил заседание закрытым, депутаты поднялись со своих мест, а из колонок грянул гимн. Семен Михайлович краем глаза следил за Хомяковым. Тот выглядел радостным, но чуть-чуть напряженным. Так выглядит полководец выигравший небольшую битву, но понимающий, что генеральное сражение еще впереди. Какое такое сражение ждет фракционного организатора? И что же все таки произошло за эти несколько часов, отделяющих их беседу в кабинете от начала заседания? Наконец финальная строчка гимна была исполнена и парламентарии стройными рядами потянулись к выходу. Вдруг неожиданно раздался странный звук. На трибуну вернулся спикер Пашков и свистом микрофона пытался обратить на себя общее внимание. - Я прошу прощения, коллеги, но, кажется, я вынужден вас просить задержаться, - голос его был странным. - Только что я получил срочный запрос от Правительствующего Сената. И, согласно конституции, мы обязаны немедленно его рассмотреть. Зал наполнился гулом недовольства и удивления. Сенат являлся высшим исполнительным органом власти в Империи. Срочный запрос от него - явление в высшей степени редкое и, как правило, касающееся исключительно вопросов государственной безопасности. Дождавшись, когда все депутаты займут свои места, спикер Пашков приступил к чтению документа: - Божьей милостью Правительствующий Сенат Российской Империи на внеочередном экстренном заседании рассмотрел вопрос, с которым к Председателю Правительствующего Сената Российской Империи Александру Сергеевичу Львову обратился дворянин, депутат Государственной Думы Его Императорского Величества Михаил Евграфович Лисянкий. Из представленных им сведения явственно следует, что одним из депутатов Государственной Думы Его Императорского Величества были допущены сознательные действия по подрыву государственной безопасности нашего государства. Слова господина Лисянского М.Е. были подтверждены данными, полученными от генерального прокурора Российской Империи Сергея Аристарховича Быкова. На основании полученных сведений и данных, которые не могут быть раскрыты в данном запросе, поскольку по своей сути составляют государственную тайну, под личные поручительства Председателя Верховного Сената Львова А.С. и генерального прокурора Быкова С.А., Правительствующий Сенат Российской Империи срочно запрашивает у Государственной Думе Его Императорского Величества решение о лишении на время следствия депутатского иммунитета депутата Семена Михайловича Долгополова… - здесь спикер Пашков сделал паузу и посмотрел в зал. - Собственно, все. Ниже подписи Львова и Быкова… Тут даже виза Императора стоит… Ну что, уважаемые депутаты, давайте голосовать… *** - Видели бы его глаза, Федор Иванович, - хохотал Хомяков сидя в кресле. В руке у него был бокал с французским коньяком, а глаза так и светились от успешного дела. - Как только проголосовали, так тут же в зал бравые такие ребята зашли и его под белые рученьки увели. - И что, он вот так вот дался, Дмитрий Павлович? - Конечно, дался, куда ж ему деваться то было… Неожиданно на столе зазвонил телефон. Помощник Пригов поднял трубку, послушал и протянул ее шефу. - Это Лисовский, вас просит. Хомяков схватил телефон. - Михаил Евграфович, как я рад вас слышать. - И я рад вас слышать, Дмитрий Павлович, - ответил голос в трубке. - Мне сейчас звонил Быков, я так понимаю, что все прошло удачно. - Все просто чудесно, дорогой вы мой Михаил Евграфович, все вашими трудами. Спасибо вам еще раз огромное. - Да не стоит. Это я должен вас благодарить. У него в сейфе там ребята столько всего нашли, а еще тайник был отдельный под столом. - Прям тайник? - Да. Его этот помощник Трохин сразу раскололся и все показал. Какой смелый, однако, этот Долгополов. Там на всех депутатов материалы. И на наших, и на земских. Даже на часть сенаторов папки были. Совсем видно ничего не боялся. Решил, что раз обыск в кабинете нельзя провести пока он депутат, значит это и не найдет никто. - А что теперь с этими папками, Михаил Евграфович. - Они в надежном месте. Не переживайте, на вас мы ничего не нашли, даже странно. - Даже обидно. Может быть во мне он не видел угрозы? - Я бы на вашем месте на это не надеялся. Ну ничего, наши ребята еще его поспрашивают, может какой отдельный тайник под вас был сделан. Ладно, пойду я. Еще раз спасибо за информацию, Дмитрий Павлович. Я вас должник. - Прощайте, Михаил Евграфович. Хомяков повесил трубку и улыбнулся. Папка с фотографиями Татьяны и Алисы лежала на столе, а человек, который только что стал обладателем компромата на крупнейших политиков империи, считал себя его должником. Все сложилось совсем неплохо.