Мечта уснувшей куклы

      Лаванда всегда мечтала о головокружительной любви: чтобы носили на руках, засыпали букетами самых дорогих роз, целовали как в последний раз и смотрели на нее щенячьими глазками. Она хотела просыпаться и засыпать с мыслями о любимом человеке, жить с родным именем на устах, выкрикивать его в порывах страсти. Стоило ей увидеть обнимающуюся парочку, как все в Лаванде начинало петь, надежда разгоралась пуще прежнего: «Кого-то целуют, так жадно обнимают, а значит и я этого достойна, и у меня когда-нибудь будет также!».       Она обожала в мечтательной задумчивости прогуливаться по Хогвартсу, прислушиваться к шорохам замка, воображая, как ее однажды пылко прижмут к подоконнику, как после будут блестеть завистью глаза сокурсниц, и как сильно обрадуются родители, увидев ее избранника — они грезили о том, чтобы их дочурка стала счастливой женой, а затем и матерью, подарившей им внука. Семья была всем для Лаванды, потому она мечтала создать такой же крепкий союз, как у ее мамы с папой.       Ночи напролет Лаванда писала стихи о любви, представляя, как вручит их тому самому, и как тот будет сиять от радости, будто начищенный галеон. Она засыпала, стиснув в пальцах, с наманикюренными ноготками, подушку, воображая, что обнимает любимого, и что он гладит ее по белокурым локонам.       Лаванда мечтала стать всем для человека, и чтобы он стал всем для нее. Она желала отдавать всю себя без остатка, на сто процентов. Хотела перебраться в какое-нибудь уютное гнездышко, повесить на кухню клетчатые занавески, и чтобы на столе в гостиной всегда обязательно была ваза со свежими цветами. Она мечтала читать сказки своим детям, сидя перед камином, в ожидании их отца, ее любимого мужа.       Когда в жизни появился Рон, Лаванда думала, что это навсегда: она полюбила его, он ее — что еще нужно для счастья? Все заветные, столь долго лелеемые мечты начали воплощаться в реальность. Лаванда засыпала любимого Бон-Бона сластями, открытками с, кричащими о чувствах, стихами ее авторства. Наконец-то она обнимала кого-то так пылко и страстно, насколько была способна. Наконец-то ее целовали в закутках Хогвартса, прижимая к древним, каменным стенам. «Мерлин, как это романтично! Надеюсь никто еще не умирал от счастья, ведь я так счастлива, что, кажется, скоро взорвусь!» — думала она, засыпая в радостном волнении, предвкушая предстоящую встречу с Роном, а затем еще одну… и так до самой смерти! Он — поджарый старичок, и она — старушка со столь же прекрасными локонами, что в молодости, умрут в их, пахнущей цветами и домом, постели, держась за руки.       Почему все не могло быть так? Почему он вдруг стал холоден, прекратил есть любимые сладости, отвергал стихи, которые она с таким старанием писала каждую ночь. Почему сквозь сон, в бреду назвал не ее имя? Мечты о безоблачном, светлом, наполненном, не подвергающейся сомненью, любовью будущем рухнули у нее на глазах. Что она сделала не так? В чем провинилась? Лаванда не раз в исступлении выкрикивала эти вопросы, лежа на кафельной плитке в девичьей ванной, но каменные стены отзывались равнодушием, тяготящей тишиной. Замок, который она романтизировала, вдруг с размаху впечатал ее в острый угол. Осколки золотой мечты больно врезались в сознание, мучали кошмарами, вспарывали раз за разом сердце.       Она перестала гулять по коридорам, опасаясь увидеть, как он целует другую, не ее. Лаванда все больше замыкалась в себе, проводила вечера перед камином, ежась от сквозняков, кутаясь в мамину шаль, которая всегда помогала ей спастись от невзгод, но сейчас перестала греть. Из всегда неунывающей, яркой, улыбчивой девчонки Лаванда превратилась в блеклую тень себя прошлой. Она садилась на последние парты, все чаще забывала сделать уроки, потихоньку избавлялась от любимых некогда украшений, а как-то раз… отстригла волосы по плечи.       Ночи были сущим кошмаром; Лаванда зарывалась в одеяло с головой, впивалась искусанными пальцами в уши и долго вслушивалась в стук сердца, боясь, что однажды ничего не услышит: что оно умрет раньше нее, и останется только пустая, выцветшая оболочка, потерявшая в весе, утратившая блеск жизни в глазах.       Весь седьмой курс прошел как в тумане. Если ей говорили идти — Лаванда шла, били за невнимательность, заторможенность — она терпела. Сначала был страх, была боль, но со временем все чувства притупились, ушли на второй план, а потом на третий, десятый… и Лаванда, вместе с их исчезновением, словно погрузилась под толщу воды, постепенно закрылась насовсем, стала недосягаема для этого мира. Когда-то подруги пытались помочь ей, поддержать, вернуть к жизни, но потом началась война, школу захватили пожиратели, а на войне каждый был по своему одинок. Про Лаванду быстро забыли, борясь за себя и тех, кому свобода — необходима как воздух. В ее же легких давно плескалась мутная, прогорклая вода.       В один день все изменилось: перед глазами замельтешили чужие фигуры некогда знакомых людей, замелькали цветные вспышки, отдаленно похожие на салют, запущенный близнецами на пятом курсе, которому она, помнится, радовалась… но это было так давно. Слишком медленно, как в бреду, словно идя по наитию, страстно желая отыскать что-то, тело продолжало вести пустую, слепую и глухую ко всему Лаванду сквозь завесы дыма, взрывы, крики, долетающие отголосками былой жизни издалека.       Когда мир ушел из-под ног от очередного взрыва, а перила с силой врезались в живот, она лишь инстинктивно подняла брови, словно в удивлении, словно еще могла его чувствовать, словно могла еще ощущать хоть что-то, кроме окутавших ее разум темных вод. Все перед глазами завертелось, тело вдруг стало легким-легким, и сознание Лаванды тронуло предчувствие — оно нашло то, что искало.       Удар. Рука лежит, выгнутая под неестественным углом, у нее перед носом. Все вдруг стало до боли четким, марким: каменная крошка впилась в запястье, к воде в легких примешалась въедливая пыль — Лаванда с бульканьем закашлялась — неаккуратно остриженная челка упала на лицо. Сердце билось как пичуга. Сердце… билось?       Нечеловеческий рык прозвучал прямо над ухом, и что-то мокрое потекло по щеке. Она плачет? Больших усилий ей стоило повернуть голову. Волосы упали с глаз, и чужое горячее дыхание обдало кожу. Вторая теплая струйка слюны полилась на ее перепачканный, выбившийся из жилетки галстук. Огромные желтые зубы, зловонная пасть совсем рядом. Сверкающие, обезумевшие глаза напротив. В них Лаванда разглядела свое мертвенно-бледное лицо, пустой взгляд. Это правда была она?..       Прошел всего миг, один, едва различимый в столетиях, момент — он блеснул, будто догорающая искра. Горло на какую-то секунду обожгло, затопило горячей, пылающей влагой. Чье-то страстное безумие на мгновение встретилось с ее безразличием, и, наконец, она ощутила приближение смерти в полную силу. Вся прогорклая, зловонная вода хлынула из Лаванды наружу. Какая жалость (радость?), что именно из нее она и состояла, на ней, как на хлипеньком мостке, держалась вся ее жизнь последний год.       «Что подумает мама?» — всколыхнулась в затухающем сознании последняя мысль и тут же вылилась вместе с, быстро остывающей, кровью. И вот, она — пустая давно; опустевшая сейчас до капли — смогла закрыть усталые веки. И больше их не поднимать.       Жизнь покинула Лаванду легко как кузнечик, выпрыгнувший из травы; смерть с радостью приняла в заботливые объятия, будто подруга, долго ожидавшая встречи.       Изломанная, навеки заснувшая кукла лежала в осколках потухшей мечты, обагренных кровью. Наконец-то те высыпали наружу, и она стала свободной. Живой же, трепещущий, полнящийся красками мир совсем не заметил тихой смерти одной пустой, глупой девчушки.