Meaningless Doodles

      Свежий ноябрьский воздух обдувал мои щёки, когда Эндрю сидел на столе и курил в открытое окно. Между его скрещенными ногами лежал учебник по математике и свободный лист бумаги, ручка балансировала между его пальцами, как будто он собирался делать работу, пока курил. Он часто так делал — вставал покурить, раскладывал свою работу на коленях, а потом продолжал её игнорировать. Это был напряжённый день на тренировке, и между Кевином, Эндрю и мной не было больше 10 слов с тех пор, как мы вернулись в общежитие. Эндрю определенно что-то беспокоило, но я не собирался давить на него, пока он не подаст мне какой-нибудь знак, что хочет поговорить.       Моё внимание было оторвано от моего собственного задания, когда я краем глаза заметил медленные движения его ручки. Медленно повернув голову, я всмотрелся, чтобы посмотреть, что он делает, и обнаружил серию неразборчивых каракулей в углу бумаги, которая в остальном была покрыта подробными математическими задачами. Я бы ничего не подумал об этом, если бы не забытая сигарета между его пальцев, пепел от которой шатко свисал над столом. Он проводил линии так тщательно и целенаправленно, что это показалось мне странным. Ручка прослеживала и повторяла линии снова и снова. Ещё более странным было то, что Эндрю не заметил, что мое внимание переключилось на него. С таким прошлым, как у него, он стал гиперчувствительным ко всем окружающим его людям в любой момент, особенно когда чей-то взгляд фокусировался на нём. Моё беспокойство росло, но я вернул своё внимание к собственной работе и вскоре забыл о зачарованном рисовании Эндрю.

***

      Меньше чем через неделю я был на кухне и готовил что-нибудь перекусить для нас с Кевином, пока мы смотрели старые матчи — йогурт и гранола для него, нарезанное яблоко для меня. Я прошёл мимо Эндрю, который сидел, скрестив ноги, в кресле-мешке. Поставил тарелки с едой на стол и опустился на колени на пол рядом с ним, прежде чем вернуться к Кевину. Между его бровями залегла глубокая складка, когда он уставился в учебник, лежащий у него на коленях.       — Да или нет? — тихо спросил я у него. Он не посмотрел на меня, но в ответ пробурчал раздраженное «да». С его разрешения я запустил руку в его необычно растрепанные светлые волосы. Я провел ногтями по его голове и слегка потянул за волосы. Прошло совсем немного времени, прежде чем он подался навстречу моим прикосновениям, и напряжение исчезло с его лица. Я опустил взгляд на учебник, лежащий у него на коленях, продолжив играть с его волосами. Он выглядел как несколько очень сложных графиков, описывающих некоторые менее доступные законы и то, что на самом деле означала вся эта юридическая лексика. Затем мне бросилось в глаза, что в углу учебника он рисовал. Это было похоже на тот же рисунок, который я видел на предыдущей неделе.       Должно быть, я смотрел слишком долго, потому что его мозолистые пальцы схватили меня за подбородок, поворачивая мое лицо к нему. Он прижался своими губами к моим, и я почувствовал потребность в этом. Между тренировками и экзаменами у нас почти не было времени побыть наедине, и это явно немного утомило нас обоих.       — Нил! — Эндрю зарычал мне в губы в ответ на сердитый окрик Кевина. Он немного грубо прикусил мою нижнюю губу, прежде чем оттолкнуть меня и вернуться к своему учебнику. — Нил, я, блядь, клянусь, что тебе лучше вернуть свою задницу на место.       Я перекатился на пятки, чтобы встать, взял приготовленные мной закуски и снова присоединился к Кевину в спальне. Он взглянул на мои раскрасневшиеся щеки и распухшую губу, глубоко вздохнул и снова запустил матч на своем ноутбуке.

***

      — Нил. — Ровный голос Эндрю разбудил меня.       Я поднял голову и в легкой панике огляделся вокруг, задаваясь вопросом, где я нахожусь, прежде чем понял, что просто заснул за столом в комнате общежития. Секунду спустя я понял, что у меня изо рта идет слюна, а линия слюны соединяется с рукой, где раньше было моё лицо. Эндрю вышел из комнаты, пока я судорожно вытирал лицо и руку, чтобы привести себя в порядок. Я протёр глаза и посмотрел на часы, чтобы узнать, который час. У нас оставалось всего 15 минут до тренировки, а я так ничего и не сделал за этот день из домашки. Я издал разочарованный вздох, опёрся локтями на стол и опустил голову на руки. Мне придется задержаться после тренировки, чтобы сделать всё до начала занятий на следующий день. Я посмотрел в сторону аккуратной стопки книг рядом со мной и на эссе, которое Эндрю писал от руки. Он всегда писал свои эссе от руки, прежде чем напечатать их. Вот оно снова. Тот самый узор из линий и форм, который, как мне казалось, я видел повсюду. Когда он вышел из комнаты, я наклонился поближе, чтобы получше его рассмотреть. Узоры казались знакомыми, но мой мозг не мог их определить. Я провел по ним кончиком пальца, пытаясь понять, почему он продолжал рисовать один и тот же, казалось бы, случайный узор снова и снова. В этом не было никакого смысла.       Эндрю выбрал этот момент, чтобы вернуться в комнату с ключами от машины в руке.       — Что это, Эндрю? — Я указал на рисунок на бумаге. Он изучал его с минуту, словно размышляя о его форме и о том, стоит ли делиться этой информацией.       Он посмотрел на меня, в его глазах мелькнул намёк на озорство, прежде чем он повернулся к двери.       — Пойдем. Кевин встретит нас у машины. — И с этими словами я понял, что ответа не получу.

***

      — Чёрт, Эндрю! — Я стонал немного громче, чем, вероятно, следовало, когда он дразняще двигал бёдрами навстречу моим, покусывая небольшой синяк на нижней стороне моей челюсти. Его тело поверх моего было самым пьянящим способом провести вечер. Он знал, как разобрать меня на части каждым прикосновением и движением своего ловкого языка. Мне хотелось проследить форму его сильных плеч и провести кончиками пальцев по его груди, как он всегда делал это с моей, но я держал руки над головой, куда он их положил. Сегодня был не самый подходящий день для прикосновений. На тренировке он чуть не покалечил одного из первокурсников, когда отбил мяч прямо ему в колено, и дважды заставил Кевина поскользнуться, прежде чем Ваймак выгнал его с корта. С начала ноября он был на взводе. Другие не замечали этого, но я увидел изменения в нём почти сразу. Там, где он обычно молчал, он, как правило, продолжал разговаривать со мной. Теперь это было не так, поскольку даже мне было трудно вытянуть из него больше, чем несколько слов.       Он целовал мою голую грудь, словно это было ответом на его тревогу. Мир растворился, остались только он и я, его рот на моем теле и мурашки удовольствия по моей коже. Затем он сел, положив колени по обе стороны от моих бедер, его глаза потемнели, когда он посмотрел вниз на мою грудь. И тут же мне стало не хватать его сильного веса, лежащего на мне. С любопытством я приподнялся на локтях, чтобы получше рассмотреть его и найти причину, по которой он остановился. Он дышал чуть тяжелее, чем обычно, по его лицу разливался жар. Нетвердой рукой он начал с моего плеча, проводя по изуродованной плоти в том месте, где отец ударил меня утюгом. Оттуда он проследил за полосами и пятнистой плотью, из которых состояли мои шрамы, прослеживая каждый сверху донизу, пока электричество его прикосновения не обозначило каждую несправедливость, вытатуированную на моей груди. Когда он сделал это, я увидел, как исчезла скованность в его плечах, лицо смягчилось. Он прослеживал шрамы снова и снова, а я молча наблюдал за ним. И тогда меня осенило.       Мне не нужно было спрашивать, не нужно было подтверждать. Узор, который он рисовал весь месяц на своих бумагах и в своих книгах, был картой моих шрамов, чем-то настолько отчетливым, что никого другого невозможно было принять за меня. Его глаза встретились с моими с пониманием, его рука, теперь уже гораздо более твёрдая, остановилась на моем пупке. Медленно, если близости было для него слишком много, я поднялся и сел так, чтобы он сидел у меня на коленях. Какое-то мгновение мы просто смотрели друг на друга, его рука твердо лежала на моем торсе. Я положил одну руку поверх его и держал её так свободно, чтобы он мог выскользнуть из-под неё, если понадобится. Я снова провёл его руками по своим шрамам и понял, что эти отметины, которые я так старался скрыть, отметины, которые рассказывали историю Натаниэля Веснински, были прекрасны благодаря Эндрю. Они давали ему утешение, они позволяли ему знать, что он в безопасности. Я поймал себя на том, что ценю свое изодранное тело больше, чем когда-либо. Если каждая шишка и шрам, если всё, что когда-то причиняло мне боль, теперь могло дать Эндрю чувство безопасности, то это стоило каждой капли крови, пролитой при их создании. Мое сердце заколотилось, в груди стало тесно, а дыхание перехватило в горле. Это было ошеломляюще — быть таким для кого-то, и чтобы этим кем-то был Эндрю.       Как будто он понимал, что происходит внутри меня так же, как я понимал, что происходит внутри него, он переложил свою руку в мою. Он поднес мою руку, покрытую такими же шрамами, к своей щеке, где мог прижать мою кожу к своей, как будто мог почувствовать зажившие порезы, которые оставила там Лола. Я мягко протянул пальцы, чтобы провести по его коже, как бы говоря, что мы выжили. Он поцеловал меня, как бы говоря, что я знаю.