Сирень с привкусом крови

      Кровавые бинты ковром стелятся по холодной плитке ванной комнаты. Дазай сидит на краю ванны, шипя и жмурясь от пронизывающей до костей боли. Пышные, красивые и окровавленные соцветия падают на пол под тихие мычания, скулёж и шипение. Парень кусает свои губы, жмурит глаза, чуть ли не вырывая из кожи очередную веточку, прорастающую из руки. Это больно. Адски, до невозможного больно. Сирень красива. Её аккуратные соцветия радуют глаз, а цветы, имеющие большее количество лепестков даже могут исполнить желание, если их съесть. По крайней мере так говорят. Сирень красива и парень с этим не спорит, но только не тогда, когда её ветки раздирают глотку, а соцветия перекрывают путь к кислороду, заставляя задыхаться снова и снова. Цветок нежный, аккуратный, расцветающий весной, окутывающий в свой приятный аромат, что разносится тёплым ветром по улицам, жаль, только не нежен он с ним — вновь и вновь раздирает его руки и шею в мясо, оставляя после себя глубокие кровоточащие раны, что при любом движении отдаются режущей болью и совсем паршиво заживают, вновь и вновь окрашивая белоснежный бинт в алые пятна, заставляя несчастную марлю прилипать и отдирать болячки при каждой её смене.       Дазай срезает очередное соцветие и буквально вырезает его из своей руки. Противная дрожь проходит по всему телу, заставляя её сворачиваться неприятным комом в животе, давая сигнал о том, что если не прекратить это увлекательное дело, то вполне вероятно оставить на полу не только бинты, цветы и кровь, а ещё и рвоту. Осаму, откровенно говоря, заебался. Он меняет бинты с невероятной частотой, буквально воя каждый раз, стоит только бросить взгляд на свои руки, покрытые шрамами от лезвий и недавно срезанных цветов. Хочется забиться в угол и навзрыд рыдать, расцарапывая грудную клетку, лишь бы лишить лёгкие этих непременно красивых цветов.       Осаму льёт перекись на свои руки, ничуть не жалея раствора, что укрывает его запястья шипящей белой пеной. Он слишком запустил себя: забил на это ещё в тот самый день, когда закашлявшись, на его ладонь упал всего один цветочек. Маленький четырёхлистный бутончик, что так привлёк удивлённый взгляд карих глаз. Тогда-то он и возненавидел его всей душой.       Фёдор Достоевский. Холодный, расчётливый соперник, словно отстранённый от всего мира, но, тем не менее играющий в нём ведущую роль. Вечно уставший хитрый взгляд, бездушная улыбка, что тянется тонкой нитью на чужом лице, чьё выражение не показывает каких-то тёплых чувств, что возникают при виде улыбки. Нет, ничуть нет. Эта улыбка ядовита, а язык жалит похлеще любого жала. Дазай не знает, как докатился до такого. Их отношения построены на взаимной ненависти друг к другу, презрении и… понимании.       Хрип разносится по ванной комнате вперемешку с кашлем, когда, сплевывая, в раковину падает очередной пучок сиреневых цветов. Сегодня ещё повезло — цветы не проросли на шее и груди, а соцветия совсем маленькие. Слишком болезненны эти места, особенно грудь, где почти нет мышц и мяса, а есть тонкая кожа, обтягивающая и без того худющее тело. Осаму и так не отличился правилами хорошего питания, ел через раз, порой и вовсе забывал и голодал сутками напролёт, заливая в себя один лишь алкоголь, но сейчас всё иначе. Глотка разодрана настолько, что даже при обычном разговоре она не даёт забыть о том, что убивает Осаму день за днём.       Иначе и не скажешь. Эта любовь больная, запретная. Осаму прятал её слишком долго, чтобы она прошла бесследно. Столько удивления, страха и разочарования плескалось в глазах цвета коньяка, когда тот начал кашлять цветами. Хотя, настолько поэтичной кажется смерть от неразделённой любви, но как же жаль, что взгляду его более не предстанут черты чужого лица, что расплываются в хитром прищуре.       Дазай знает, что жизнь у него далеко не подарок. Слишком много он пережил и перенёс для своих двадцати двух и смерть — единственное, в чём Осаму видел своё спасение от вечной боли и мучительных скитаний. Да только знакомство с Достоевским придало серым будням каких-никаких красок. Сиреневых и красных.       Дазай заматывает свои руки свежими и стерильными бинтами всего за пару минут, приноровился. В этом их большой плюс — столько лет он их носит, что никто и не подумает, что теперь эти бинты скрывают совсем другие шрамы, ещё более болезненные и уродливые. Что покрываются твёрдой корочкой, цепляются за нитки бинтов, кровоточат и до невозможного болят, а что уж говорить о лёгких, в которых простираются целые ветки этих красивых цветов. Дазай уже давно забыл о том, как мог свободно и легко дышать, не думая о том, что вот-вот задохнётся.       Осаму выдыхает, осматривая вновь забинтованные руки и длинную шею, замотанную в ту же марлю. От одной только мысли, что он загнал себя в такое состояние сдохнуть хочется. Почему именно он и почему именно в него? Достоевский — чёрствый, холодный, с полным отсутствием эмпатии. Он только рассмеётся ему в лицо, узнав о том, чем именно страдает Осаму. А после с плещущимся в глазах удовольствием будет смотреть за тем, как Дазай, захлёбываясь в собственной крови, расцветёт совсем по-новому. Осаму в этом уверен, ведь они буквально читают мысли друг друга, потому он и стоит сейчас перед зеркалом своей ванной, рассматривая своё осунувшееся лицо с синяками под глазами, потрескавшимися губами, а волосы давно спутались и расчёсывать эти колтуны парень не собирается. Он ненавидит себя за эту оплошность, за свои чувства к этому человеку.       От этих мыслей в горле снова першит. Только от одной чёртовой мысли о нём! Об этих чёртовых глазах и хитрой усмешки, чёрных как смоль волосах, худых руках и груди, на которой висит аккуратный крестик, чёрт бы его побрал! Дазай заходится в кашле, прикрывая рот рукой. Он смотрит на кровавое соцветие у него в ладони и так печально улыбается. Если эта смерть предначертана ему судьбой, то он её примет. К чему эти сожаления? Уже всё решено. Колебаться нужно было раньше, а сейчас уже слишком поздно. Разве что единственное, чего ему так хочется, так это умереть, смотря в любимые глаза, что будут переполнены отвращением к нему и радостью своей победы.       Осаму сплёвывает в раковину, бросает туда же цветок и промывает рот водой из-под крана. Сплюнув, Дазай выходит из ванной, оставив цветы и кровь засыхать на холодной плитке. Надев привычные брюки, белую рубашку в тонкую голубую полоску и галстук-боло с бирюзовым камнем, жилетку, пальто песочного цвета, ботинки и Осаму выходит из съёмной квартирки, идя по уже давно заученному маршруту. Они с Фёдором давно ещё договорились вновь сойтись в поединке за шахматной доской. Потом Достоевский предложит самый отвратительный, по его мнению, алкоголь — водку, вместо палёного виски или саке. А Дазай и не откажет, вливая в себе рюмку за рюмкой горького пойла, выкидывая своего козырного короля, чтобы получить потом козырного туза.       Осаму выходит из здания и плетётся по пустым и мрачным улочкам города. На улице ливень, что не перестаёт лить уже второй день. Людей на улицах практически нет, разве что редкие прохожие с чёрными зонтами петляют вдоль улиц. Осаму идёт неспешным шагом, чувствуя, как кудрявые волосы прилипают ко лбу, а одежда неприятно обтягивает тело, заставляя поёжиться, а мурашкам пробежать по всему телу. Ветер противный и морозный, а дождь всё никак не унимается. Осаму идёт по пустым улицам, сворачивая раз за разом, стуча своими каблуками по асфальту.       Дазай ещё издалека заметил этот до боли знакомый дом и тусклый свет в окне четвёртого этажа. Он снова кашляет и хрипит, чувствуя, как чешутся его запястья и шея. Сплюнув кровь, Дазай идёт дальше, пока ручьи дождевой воды оставляют лишь алые разводы на дороге. Терпеть эту боль невыносимо и Осаму еле сдерживает себя, чтобы не свернуть на мост и не сигануть.       Осаму заходит в подъезд и поднимается по лестнице, пока не доходит до заветной двери, потрёпанной временем. Парень тянется дрожащей от холода рукой к дверному звонку, слушая приглушённую трель за дверью и неспешные шаги, что в скором времени утихают, а на их место приходит звук щелчка двери и та вскоре открывается, а из щели показывается до боли знакомая физиономия, что расплывается в довольной улыбке.       — Дазай, какой приятный сюрприз.       — Ты знал о моём визите. — констатирует факт Дазай, так и не сдвинувшись с места, чуть прохрипев.       — Знал, но это не мешает мне радоваться приходу моего врага. — взгляд тёмных глаз скользит по высокой фигуре парня, осматривая того с ног до головы. — Да, Осаму, выглядишь паршиво. — с усмешкой говорит Фёдор, а в словах столько яда. Дазай привык, на Достоевского его льётся не меньше, а потому такие фразы давно перестали задевать, они стали слишком обыденными в их общении. На колкость в ответ летит колкость, так и строится их диалог.       — Так может ты впустишь меня, раз так ждал моего прихода, а то как-то некрасиво заставлять своего дорогого гостя ждать под дверью, не находишь, Фёдор? — язвит Дазай, смотря в глаза напротив.       — Наглости тебе не занимать. — Достоевский отходит вглубь квартиры, но дверь не закрывает, что служит прямым приглашением для Дазая войти. Тот не колеблется и проходит внутрь, осматривая парня.       От него уже пахнет спиртом, но не таким, медицинским. А Фёдор как всегда. Он, как и Осаму не тратит времени на уход за собой, но всегда выглядит опрятным, прямо, как и сейчас: немного спутанные волосы, что едва касаются плеч, уставший взгляд с яркими синяками под глазами. На теле его белая рубашка с сиреневыми вставками и белые брюки. В своём доме Достоевский ходит босой и без любимой шапки-ушанки, которая так раздражала Осаму. Фёдор лукаво улыбается и привычным жестом приглашает Осаму на кухню, когда тот вешает своё пальто на вешалку и разувается и, не дожидаясь гостя, идёт по коридору в нужную сторону.       Квартира у Достоевского небольшая, однокомнатная. Кухня маленькая, почти пустая, хотя обилием мебели эта квартира не могла похвастать: один стол на кухне и пара стульев, один шкаф и одна кровать в комнате. Это помещение почти что пустое и на жилое практически не похоже: старые и пожелтевшие от старости обои местами отходят от стен, пол скрипит от любого давления, а из освещения на кухне, ванной и комнате по одной лампочке, которые слишком давно не меняли.       Всё это уже давно приелось и внимание на таких вещах не заостряется. Не первый раз Осаму посещает эту квартиру и…       Не успев переступить и порога кухни, в лицо Дазаю прилетает небольшое кухонное полотенце. Парень берёт его и поднимает взгляд на Фёдора, с чьего лица так и не сходит самодовольная ухмылка.       — Вытрись, а то заставлю тебя полы мыть за собой. — говорит Достоевский, а сам отходит к небольшому серванту, что стоит в углу кухни и достаёт оттуда пару рюмок и ставит их на стол, пока Осаму лишь хмыкает и рассматривает небольшой кусок ткани.       — А ты как всегда гостеприимен, Фёдор. — отзывается Осаму и всё-таки вытирает своё лицо, шею и волосы, выполняя чужой наказ. Совсем не хочется драить чужую квартиру вместо приятного времяпровождения. Повесив полотенце на спинку своего стула, Дазай присаживается за стол, осматривая Достоевского, что достаёт из холодильника банку малосольных огурцов и банку консервов из шпрот. Понятно было, что парень собирается делать закуску, потому то сидеть рядом с Дазаем и наблюдать за тем, как его дорогой враг блюёт, потому что отказался от какой-либо закуски не хочется ни тому, ни другому. С тех самых пор Осаму и не может терпеть это пойло, которое Фёдор так любит. Он высказал своё «фе» ещё в самый первый раз, как это попробовал и чуть не сжёг себе глотку, потому что совсем не ожидал напороться на такую крепкость, а Достоевскому хоть бы хны, он даже не поморщился, когда опрокинул в себя целую рюмку. Дазай поражался с него. Вместо хорошего вина или коньяка, тот выбирает это нечто, а потом сидит довольный, наблюдая за чужими мучениями, потому что знает, что не пить Осаму не намерен, а хлебать водку ему совсем не нравится, только выбора у него совсем нет, поэтому он и давится тем, что ему предлагают.       — Только не говори, что мы снова будем пить её. — чуть хмурясь говорит Дазай, слыша тихий смешок.       — Верно. — довольно отзывается Фёдор, нарезая чёрный хлеб, чтобы после выложить на нём консервированную рыбу. Дазай подпирает голову ладонью, осматривая пространство кухни, хотя с прошлого его прихода пару недель назад совсем ничего не изменилось. Встречи их редки, но тем не менее желанны обоим.       — Почему ты не хочешь пить коньяк? Вино, шампанское, ликёр, саке, почему именно водка?       — Люблю смотреть на твои мучения, да и от неё тебя развозит довольно быстро. Таким податливым становишься, — всё тем же тоном поддерживает этот не раз начинавшийся диалог Фёдор, открывая шпроты и выкладывая по две рыбёшки на кусок хлеба. Готовые бутерброды Достоевский выкладывает на тарелку, к ним же и нарезанные пополам огурцы. — тебя что-то не устраивает?       — Ты и сам знаешь. — хрипит Осаму.       — Знаю. — Фёдор ставит тарелку на стол, а сам возвращается к холодильнику и достаёт оттуда стеклянную бутылку алкоголя, что со звонким стуком ставится на стол. Фёдор присаживается за стол прямо напротив Дазая, открывая уже начатую бутылку, стекло которой покрылось влагой от резкой смены температур.       — Хотел постичь всю широту и глубину русской души, так начни с чего попроще.       — Знаешь, твоя душа настолько глубока, что в ней утопиться труда никакого не составит.       — Что ж ты всё никак не потонешь, а, Дазай? — Поднимая свои глаза, спрашивает Достоевский. Этот хитрый прищур и лживый интерес отдаётся неприятным першением в груди, стоит только их взглядам столкнуться.       — Так ждёшь моей смерти? — смеётся Дазай, не сводя своего взгляда с человека напротив.       — Я отмечу этот день в календаре и отпраздную его как следует. — Фёдор на Осаму больше не смотрит, тянется к рюмке, разливая алкоголь, а голос его спокойный, тихий, с приятной хрипотцой, вызванной вредной привычкой Фёдора курить. Даже сейчас на подоконнике за чужой спиной стоит пепельница, переполненная окурками и полупустая пачка сигарет.       — Вот оно как. Ты так уверен в своей победе?       — А ты в своей?       На этот вопрос Дазай лишь усмехается, смотря на подставленную рюмку алкоголя. Он уверен в победе, но своей ли? Определённо нет. Его лёгкие вот-вот расцветут сиренью, разорвав Осаму изнутри, прорастая из груди и глотки. Дазай готов рассмеяться от того, что первое, что пришло ему тогда на ум, так это — «Надеюсь, ему действительно нравятся эти цветы». Дазай проиграл уже давно. С самой первой их встречи он был поражён красотой и глубиной чужих глаз. Знал ведь, на что нарвался и ничего с этим не сделал, ведь были дела и важнее всего этого, например вновь сойтись с виновником всего торжества в партию мысленных шахмат.       — За что мы пьём?       — За здоровье, Дазай. — они чокаются, пьют. Достоевский малость щурится, закусывая водку огурцом, и наблюдает за своим собутыльником, что хмурится, беря тот овощ, откусывая от него часть. Дазай только сейчас чувствует тепло, что согревает его изнутри. Не такое, какое ему хотелось бы почувствовать хоть раз, совсем не живое тепло, не от рук и губ человека напротив, а лишь от спиртного.       Осаму смотрит на Фёдора, что, откинувшись на спинку стула, тянется к серванту, беря с одной из полок колоду потёртых и старых карт, на которые не раз проливали алкоголь и не раз на них падал пепел чужих сигарет. Достоевский открывает картонную коробочку, выуживая колоду карт. Дазай уводит взгляд, берётся за бутылку, подливая себе водки, пока аккуратные, худые и длинные пальцы перемешивают карты. Он не хочет смотреть на них, потому жмурится, выпивая всё содержимое рюмки под взгляд лиловых хитрых глаз.       — Вошёл во вкус?       — Фёдор, заткнись.       У Дазая печёт горло, а желудок сворачивается. Он ничего не ел со вчерашнего дня, а сейчас хлещет алкоголь, надеясь, что ему не станет плохо, по крайней мере хуже уже и некуда. Опьянение приятными волнами охватывает тело и бьёт в голову, пока на стол падают двенадцать карт, одна переворачивается и накрывается стопкой оставшиеся.       Достоевский наполняет свою рюмку алкоголем и почти сразу опустошает её, закусывая. Наполняет рюмки алкоголем и берёт в руки свои карты, осматривая их и расставляя так, как будет его душе угодно. Так же делает и Осаму, беря в руку свои карты. Он беглым взглядом осматривает масти и наминал своих карт, а после поднимает взгляд на Достоевского, отвечая на довольную улыбку тем же.       На стол падают карты одна за другой: семёрки, десятки, буби, шестёрка и валет, дама, пики, восемь. Битые карты парни просто смахивают в сторону, беря новые и продолжая свою игру. Карт уже почти не осталось, а взгляды прикованы друг к другу. Тихий смешок и они оба бросают последние пары карт на стол.       — Вот как забавно получается. Снова ничья. — пока они читают мысли друг друга исход их игр будет такой. Разумеется, побед и поражений у них достаточно за плечами, а сейчас исход игр весьма забавен — они научились читать и вскрывать всю подноготную друг друга одним лишь взглядом в глаза напротив, чтобы предугадать ходы на несколько шагов вперёд. И чем дальше они видят, тем изощрёнее их планы, что они строят, чтобы обойти своего соперника и приблизить себя к победе.       — Ещё партию? На желания играем?       Одного взгляда хватает для того, чтобы Фёдор выпил алкоголь из своей рюмки, закусил и принялся собирать карты в одну стопку и вновь принялся тасовать колоду, смотря на своего оппонента напротив. Он раздаёт и всё так же спокойно и непринуждённо улыбается, понимая, что карты у него крайне паршивые. Отложив их, Фёдор тянется назад, беря сначала пачку сигарет, а после и пепельницу. Оставив её неподалёку, Достоевский открывает пачку, выуживая оттуда сигарету и оставленную в пачке зажигалку, поджигая табак и затягиваясь, пока Дазай лишь кривит губы, смотря на это. Осаму воротит от этого ядовитого запаха и чересчур довольного взгляда Достоевского, которого сейчас всё устраивает.       Игра не задалась с самого начала, для Фёдора так точно. Парень сидел, лениво потягивая сигарету, выдыхая клубы табачного дыма, кое-как отбиваясь, а иной раз и вовсе забирая себе все карты. Достоевский улыбается, тихо кашляя, выпуская дым, когда отбить карты вновь нечем. А у Дазая всё шло подозрительно хорошо, Фёдор даже карты не подсуживал, а теперь сидит и давится дымом от своей же сигареты. Карта падает на карту и Осаму тихо смеётся, поднимая пустые ладони вверх.       — Кажется, Фёдор, я выиграл.       — Твоя правда. — пожимая плечами говорит Достоевский, бросая свои карты на стол, делая ещё одну затяжку. Достоевский не выглядит так, словно его огорчило его поражение, даже наоборот. Фёдор откидывается на спинку стула, рассматривая своего оппонента. — И что же ты пожелаешь?       — Хах, я бы хотел, чтобы ты… — Дазай говорит весёлым тоном и замолкает в тот момент, когда, сделав последнюю затяжку и выбросив окурок в пепельницу, Фёдор поднимается с места, опирается руками о стол и перегибается через весь стол, наклоняясь к лицу Осаму. Тот смотрит на него с недопониманием и вовсе замирает, когда тот останавливается в непозволительной близости к лицу.       — Фёдор… — на шёпот в ответ летит клуб табачного дыма. Достоевский, посчитавший свой долг выполненным, с довольной улыбкой присаживается обратно, а этот стеклянный и холодный взгляд, которым парень одаривает Дазая, заходится у того резью в груди и новым приступом.       Осаму поднимается с места, едва сдерживая кашель. Он залетает в ванную комнату, закрывая дверь на щеколду, и заходится в кашле, упираясь руками в раковину. Голос хрипит, капли крови летят вперемешку с цветами, а лёгкие невероятно жжёт и режет. Дазай едва может сделать вдох перед тем, как вновь закашляться, понимая, что пышное соцветия встало поперёк глотки, пронизывая его своими ветками и перекрывая кислород цветами. Паника нарастает. Дазай хватается за горло, хрипит и буквально захлёбывается в своей крови и цветах, пока в дверь негромко стучат, спрашивая о самочувствии. Осаму его не слышит, в ушах шумит, на глаза выступает влага, а дыхание и вовсе перекрылось. Взгляд тускнеет, сердце громко колотится. Даже если он захочет, то в таком состоянии никак не достанет душащий его цветок.       — Дазай! — доносится из-за двери, когда парень в ванной падает. Кислорода совсем не хватает, а хрип и сопение постепенно утихают. Достоевский долбится в дверь и дёргает ручку до тех самых пор, пока щеколда не ломается, со звонким стуком и щепками двери отлетая на пол. Фёдор врывается в комнату, осматривая Осаму, что опёрся о бортик ванной, и падая радом с ним.       — Ты слышишь меня? Осаму, мать твою! — рявкает Достоевский, отворачиваясь и прокашливаясь, вновь бегая своим взглядом по Дазаю, что стал совсем бледным. Осаму, поднимает руку, указывая на свой рот, а смотреть на такого парня просто больно. Фёдор впервые почувствовал, что переживает за кого-то настолько сильно, что сердце в груди тянет и колотится так, словно норовит пробить рёбра и грудную клетку. Дазай ничего больше не делает, лишь слабо и вымученно улыбается, смотря на парня над собой, и тянется к Достоевскому, касаясь его худой щеки, пока по собственной скатывается слеза. А Достоевский весь напрягается, пока все чувства сворачиваются комком где-то в груди. Он не понимает, что он чувствует, не знает, как реагировать и что ему делать. Время словно остановилось, а в лёгких защекотали цветы. Фёдор кашляет, когда в его голове что-то щёлкает. Он хватает Дазая за скулы и чуть ли не кричит о том, чтобы тот открыл рот. Фёдор догадывался об этом всё это время, что с Осаму что-то не так. В тот момент он и заболел, устилая полы белоснежными бутонами роз.       Дазай едва может разобрать чужие слова. Он послушно размыкает свои губы, чувствуя, как Достоевский быстрым движением засовывает два пальца тому в глотку. Он чувствует только кончик этого цветка, но достать он его не сможет, даже если очень захочет. Фёдор смотрит на это лицо, впервые видя отчаяние и безысходность в чужих глазах.       — Блять! Блять! Блять! — он не позволит ему умереть так легко. Не у него на руках. Фёдор поднимается и хватает Дазая за грудки. — Вставай!       Достоевский из последних сил тянет Дазая с пола, что едва может что-то сделать. Его разворачивают и нагибают на ванной, буквально заталкивая пальцы обратно в рот.       — Блюй! — Фёдор давит на корень языка, побуждая рвотный рефлекс. Осаму задыхается лишь больше, а Достоевский не унимается. Лишь бы не пророс, тогда шансов и вовсе нет.       — Давай! — и Осаму рвёт. Тот хрипит, стонет, мычит, но не дёргается, когда цветок вместе с рвотой падает в ванну. Достоевский смотрит на Дазая, что с тихим хрипом наконец делает вздох и опускается на колени, пока Фёдор, кашляя и прикрывая рот ладонью, опускается рядом, слушая эти болезненные хрипы и рваные вздохи.       — Зачем? — тихо спрашивает Дазай, поворачивая голову и смотря на Достоевского, всего бледного, с таким пустым взглядом и, Осаму может поклясться, что он слышит чужое сердцебиение. Достоевский медленно поднимает руку, так и не поднимая своего взгляда на Осаму. Он разжимает кулак, показывая Дазаю небольшой цветок белой розы. Осаму в это не верит. Он сидит, таращась на этот бутон, а после, на ватных и дрожащих ногах тот подползает к Достоевскому и буквально падает на него, крепко обхватывая того за талию. Ему уже плевать на то, что будет дальше, он не отпустит его. Никогда не отпустит, а Фёдор и не против, кладя свои руки на чужую спину, выдыхая и откидывая голову назад, закрыв свои глаза.       Им не нужны слова, чтобы описать всё то, что они чувствуют. Им не разобрать эти дебри, но они готовы их принять. Принять друг друга, сидя вот так в обнимку, слушая сердца друг друга, пока внутри зарастают самые глубокие и болезненные раны, коим уже не суждено расцвести вновь.