красный

красные ягоды рябины зреют рано, значит, не за горами зима. — как поездка?, – женя заламывает руки и нервно крутит на указательном пальце кольцо, пока на его руки не падает острый взгляд марка. день с самого утра задыхается в испарениях. дышится как-то странно, как-то гадко, будто сквозь молочный туман, и пахнет чем-то кислым, почти протухшим. от него самого — нарастающей тревогой и сердцебиением где-то у самой глотки, тем же запахом, какой чуют псы, выходя на охоту за лисьей головой. от марка — металлической усталостью, тяжелыми свинцовыми пластами, покоящимися у него на плечах, и тем раздражением, какое испытывает охотник, когда вместо лисьей головы псы раскапывают давно зарытые в землю кости. — ты как мамочка. охотник поднимает с промерзшей земли сухой желтый лист и крошит его в перчатке, пуская по ветру, чтобы точно определить направление. северный ветер мчится галопом куда-то в глубь лесов, женя прокручивает кольцо полным оборотом, только потом убирает руки ближе к себе. прячет под столом, чтобы мельтешение не действовало марку на нервы. он пытается смеяться, но в невидимой пелене, заполонившей комнату, по консистенции напоминающей пудинг, его смех застывает на выходе, расплываясь по волокнам чернилами, загнанными слишком глубоко под кожу. иглы недопонимания очерчивают морщины у нахмуренных бровей. — я не мог не волноваться. мало ли.. марк фыркает, как мальчишка, а женя в тумане теряется окончательно. тебе-то, марк говорит, какое дело? день с самого утра задыхается в смоге. женя чувствует, как на его шее смыкаются пальцы, и это не приятное удушение, запертое в полумраке спальни, а паралич, кующий по рукам и ногам цепи. её красный волос за закрытыми веками выстуживает женин желудок ревностью. от него самого пахнет жалкими попытками отступить и все наладить, пока не стало поздно, от марка — злостью и сырым мясом из пасти дикого зверя. в них обоих все подбирается, будто звери готовятся к прыжку, только женя отступает, а марк достает ружье, пока жертва не сбежала с прицела. — я сашу поцеловал. — и как? ружье снято с предохранителя. запах гнили разливается по коже. — она ответила. курок взведен, прицел давно настроен. — поздравляю? охотник наступает на камень, деревья передают эхо друг другу, перебрасывая с ветки на ветку, и животное сбегает, скрываясь в чаще. женя не теряет лица. — ага. женя заламывает руки и поднимается со стула, обходит марка по дуге и ставит чайник. оказываясь за его спиной, он закусывает нижнюю губу, долго колупает ее зубами и отрывает тонкие полоски кожи. они потом зарастут корочками. все хорошо, он говорит себе, просто это была долгая дорога и утомительная поездка. все хорошо, вторит ему северный ветер, сквозняком проплывающий по кухне. все хорошо, только в холодильнике киснет молоко. — и что, вы теперь вместе? /// красный врезан в крест тамплиеров. каждый рыцарь ордена должен иметь при себе обоюдоострый меч. в походы с собой носят боевые кинжалы, ножи для хлеба и ножи с тонким лезвием, чтобы использовать вместо шила. женя взглядом сверлит тарелку с едой, колупает вилкой по поверхности, легким скрежетом разрывая на тонкие лоскуты тишину кухни. у него с собой в дальнем походе только открытая грудь, его доспехи, кажется, неисправны, но он молчит, пока никто не заметит. ему кажется, он держит меч неправильно: цепляет лезвие ладонью, и поэтому так болят руки там, где не заживают несуществующие порезы. его режет молчание, развешенное между проводами, режет безразличие, когда марк едва ли поднимает на него взгляд, хотя раньше смотрел, ест ли женя вместе с ним, режет тяжелое дыхание, раздирающее кожу медленно, но глубоко. ему кажется, он все делает неправильно, тревожность каплями росы собирается на траве. каждый рыцарь ордена дает клятву хранить святой грааль, наделенный таинственной властью и слывущий источником всякого богатства, — женя закрывает глаза и обязуется хранить то хрупкое и эфемерное, что у них есть, пока они не найдут, куда свои чувства спрятать от чужих глаз так, чтобы никто никогда не достал. — ты все? клинок марка скользит по доспехам с характерным лязгом, женя вздрагивает и поднимает взгляд. марк зол отчего-то, не так явно, как обычно, но в уголках глаз читается откровенное раздражение. за скрежет вилки по тарелке становится почему-то жутко стыдно. женя кивает и тарелку отставляет чуть в сторону, ладони жжет неприятно, и пускай он нарочно не смотрит на них, ему кажется, что там он нашел бы два ровных, гладких пореза прямо по линиям, по которым когда-то давно люди читали судьбы друг друга. закрадывается дурацкая мысль о том, что линии на руках марка все до единой прерывистые — может, это бесконечные крестовые походы так его измотали. — я не голоден. — я не это спросил. марк забирает тарелку жени со стола и выбрасывает все ее содержимое в мусорное ведро, помогая себе сложенными вместе вилкой и ножом. скрежет напоминает о битвах на мечах. женя задыхается от наступающей паники и клянет всех до единого рыцарей и королей, священников и регентов, всех, кто приходит на ум, чтобы только не своего кардинала. ему кажется, его привели на погост. — прости, я обязательно позавтракаю завтра. на груди каньоном зияет шрам от боевого походного кинжала — равнодушия, с которым марк хмыкает и приподнимает бровь. /// красные рубины считаются талисманами любви и процветания. утро выдергивает из постели мраком и продавливанием матраса сбоку. стянутые простыни под голой спиной ощущаются упряжками, ножки кровати, одну из которых женя, переворачиваясь, задевает рукой, — трензелем, загнанным в рот до боли. вчерашнюю ночь хочется из себя вытряхнуть, смыть с кожи, не потому что она привычно влажная, но потому, каким неприятным слоем отторжения она размазывается по коже и спутанным волосам. женя думал, ему показалось. марк встает с постели и выходит из комнаты, даже не посмотрев в его сторону. он свыкся с тревогой и легкой дрожью в пальцах, но не может примириться с бесконечными вопросами, бликующими у него в голове шальными, залетными лучами, отраженными от драгоценных камней его украшений. утро выдергивает из постели желанием прикоснуться к нему. женя приподнимается на локтях, моргает часто, смотрит, в какой из комнат включится свет. скомканное в ногах одеяло путает ноги зыбучими песками, перетянувшая шею золотая цепочка замыкается под кадыком как будто бы ошейником. самому себе он признался давно, что совсем не против, чтобы марк сокращал поводок и легким похлопыванием по бедру приучал его к простой команде «к ноге». он встает с постели следом, несколько очень долгих минут спустя, ступая на цыпочках. по голой спине лавиной спускаются алые рубины, скатывающиеся в холодные снежинки по позвоночнику, рассыпающиеся по полу с треском, когда вместо привычного утреннего спокойствия женя натыкается на толстые стены непонимания. — я просил без следов, жень. нельзя, чтобы об этом кто-то знал. марк кладет на комод несколько своих колец, собранных, видимо, по кухне и ванной, а у жени пересыхает в горле. то, с какой отчетливостью ему слышится, что марк говорит о них почти с отторжением, пугает его. этом. он о саше так не говорил – никогда. — доброе утро. марк как будто бы морщится. отворачивается, точно отмахиваясь от этих глупостей, зато совершенно не прячет своего недовольства, находя еще одно кольцо — серебряное — и с резким стуком складывая его к остальным на комод. — нет, ты не понял. как я это саше объясню? древнеиндийские трактаты донесли до наших дней одну из самых красивых легенд о красных рубинах — она гласит, что одолевшие демона боги разделили его между собой, и доставшаяся богу солнца кровь была пролита на землю, когда он в спешке взмывал в небо. в тех окропленных местах камни добывали многие столетия спустя. — извини. больше не буду. /// красные петунии на языке цветов означают гнев и раздражение — «ты меня не слышишь». — поговори со мной. отчаяние, с которым женя смотрит на марка, застывшего с чашкой кофе в руках, можно сделать акцентом в букете его чувств, разложенном в разобранном виде на стойке между ними. по правую руку — крупные ножницы для стеблей, предназначенные, конечно, чтобы подрезать цветы и листья, и женя думает только о том, как вогнал бы их себе прямо в шею здесь и сейчас, не доставь это марку слишком большого удовольствия. по левую — полупрозрачная пленка и красная лента, которой они перевяжут букет снизу, которая завернется вокруг его запястий и сдавит их до рубцов на нежной коже. марк ведет плечом, когда женя тянет руки, выпутывается молча из объятий. ничего не объяснив, отменяет встречи или попросту игнорирует сообщения подолгу, пока вопрос не потеряет актуальность. марк между большим и указательным пальцами перебирает все засушенные цветы, что женя дарит ему в невозможных количествах, приподнимает уголки губ, будто улыбаясь одной стороной лица в самом красочном проявлении презрения, и распыляет его цветы на ветру. марка не нужно оставлять одного, с ним не нужно оставаться. его не нужно обнимать, ему не нужны руки, губы, поцелуи, слова, эмоции, чувства, ему не нужно — ничего. ему не нужен женя. — поговорить с тобой о чем? первые срезанные листья падают им под ноги. марк не замечает, как режет лишнее, кромсая стебли, режет по живому, или того хуже, замечает и делает это нарочно, издеваясь. женя шумно сглатывает, сталкиваясь с ним взглядами. ему кажется вдруг, что здесь все давно завяло, и только он один в панике носится по саду с лейкой и пытается реанимировать давно мертвые от холодов и бессердечия растения. ему кажется, марк знает, о чем им нужно поговорить, просто говорить не хочет. ему кажется, его собственное сердце разрывается от шипов, когда сквозь него прорастают непрошенные цветы невзаимной любви. в цветущей японии ходили сказки о древней болезни ханахаки — единственной причиной ее возникновения была любовь, на которую никто не отвечает, любовь, которой никогда не суждено плодоносить. зараженный кашлял кровью и соцветиями, пока внутри разрастались цветы. они покрывали внутренние органы, почки, печень, желудок и легкие, и больной умирал медленной и мучительной смертью, вместе с кровью отхаркивая целые бутоны любимых цветов своего возлюбленного. конечной причиной смерти обычно становилось удушение, когда цветы прорастали в дыхательных путях. женя откашливал бы красные петунии. гнев и раздражение. ты меня не слышишь. он ничего не объясняет. он вытряс душу одним взглядом, и нет нужды расстилаться под его ногами ковром, нет нужды объяснять, просить, умолять, доказывать, нет нужды ничего у него требовать. жене нужно всего несколько секунд, пока его душа разливается из опрокинутой со стола вазы, а петунии рассыпаются по кафелю, чтобы понять, что на самом деле здесь происходило все это время. он во взгляде марка читает, как же ты мне надоел. у меня есть другая. усталость. безразличие. он вспоминает, как под его руками кожа марка не отзывалась больше такой дрожью, как из него едва ли можно было выбить хоть половину стона в последние несколько недель, как марк поднимался с постели, едва отдышавшись, и как будто бы ждал, что женя уйдет. — трус. женя качает головой, в ответ получает тишину, прерванную только легким, едва слышным даже в таком напряжении смешком. альвеолы рвутся, пропуская ростки петуний наружу. марк крошит его на части, будто точно зная, что делает. женя не может сопротивляться, потому что ему больно. — уходи. женя забирает верхнюю одежду с крючка и уходит молча.