Годхед

There I was holliness in your arms then I fell into the sea - Cloud Boat Марот I Когда она наклоняется, ее бусы пощелкивают. Сухой, чечевичный звук надетых на крученую нитку круглых камешков и стекляшек болезненно переливается в ушах, переплетается с потрескиванием веток саккама в земляной яме, утробным рокотанием варева в котелке, гудением и хлопаньем туго натянутых пыльных тканей на восточном ветру. В том, что порывы задувают в эту нору ящерицы именно с востока, он не сомневается. Сквозь медный запах крови, преследующую вонь горелой плоти и забившие ему легкие сгустки пепла можно услышать — слабо-слабо — тонкие токи желтого яда, серы, а значит, воронки. По жилам проходит мелкая дрожь. Воронка… Почему его так страшит одно упоминание о ней? «В Арке нет ничего восточнее Пади, но Падь далеко», - в полузабытьи думает он, и эти рассеянные мысли приносят ему неожиданное успокоение в океане бушующей боли. В теле — боль, в Пади — великий Страх. Великий Страх? Из клубящегося красного тумана, теперь заменяющего ему память, доносится громкий лающий смех сотни глоток, но кому они принадлежат и над чем смеются, вспомнить он не может. Камешки пощелкивают. Бус у нее много. Должно быть, не одна нитка. Должно быть, шелестящие и трещащие при каждом движении петли опутывают эту ехидну с головы до ног, свисают у нее с головы, пропущены через соски и закручены вокруг бедер. Увидеть он не может — под слипшимися, воспаленными веками клубится алая мгла, а представлять себе — не хочет. Что здесь представлять. Ему известен ее облик. По выговору она из маганон, а этих в Дор Гулуде он перепортил много: темнорогих, белокожих, с черными блестящими зрачками и клеймом Гатана — слепым глазом в перевернутом треугольнике на лбу. В Дор Гулуде?.. Кошмарное воспоминание возвращается внезапно и похоже на каменную лавину в скалах. От ужаса он содрогается всем телом. Горло снова заполняет безмолвный вопль, мечется в глотке, не находя выхода. Пламя. Пламя — кругом. Он сам — огненный волчок в потоке чистого, ослепительного света. Непереносимый жар обрушивается сплошной стеной, и это жар, обращающий в пепел всё на своем пути. Рука прикипает к зеркалу щита, кровь в жилах становится раскаленным паром. Расплавленная сталь плещет ему в лицо, брызжет в глаза. Он не горит, не полыхает, а сразу превращается в дыхание белого пламени, и истинный смертельный ужас захлестывает его шквальными волнами, опаляя раскрытый в беззвучном крике рот, - нет ничего страшней. - Не трогай, - хрипло шипит она, придавливает его пылающий локоть к сырому тесту так, что боль шаром лопается в раздутом плече. - Ты сам, как тлеющая головешка, но рука хуже всего. Не трогай, говорю. Вот, погоди-ка. Ему хочется схватить ее за горло, вцепиться в глотку мощными пальцами, свернуть голову одним движением, он бился с ангандами безоружным и разорвал троих, ее тонкая шейка ему на щелчок, а раздавить ей голову или разбить рогатый череп о шершавую стену — ничего не стоит. Не стоило. Правая рука, привычная к Ба-Годору, громадному серпу, не слушается, не поднимается, только толчками острой боли пульсирует в локте, и алая мгла под веками наливается багровой краской с черными пятнами смолы. - Ничего не вижу. - Хочет сказать он, но вместо слов из горящего рта пузырями вырывается булькающий всхрип. - Ты лучше молчи, - пощелкивание и шелест чечевицы отдаляются, после снова приближаются, раскаленные камешки скользят по его вздувшейся коже, царапают, словно ящерицы, после на руку сверху шлепается холодная слизь. - Пользы от твоей болтовни пока не будет, только вред. Ты, видно, глотнул жару всей пастью, и пламя пожгло тебя изнутри. Зубы целы. Язык, благодарение Ваалу, тоже остался. - Она замолкает на мгновение, нашлепывая ему на кожу липкие комья, вздыхает, припомнив: - Повидала я и тех, кому спалило их бычью рожу, и тех, кому жар впился внутрь. Приятного мало. Никого не осталось. Все подохли. Да ты, верно, знаешь: пламя Амары не утихает, пока не сожрет всё, что может сожрать. Это тебе не огонь Марада. По сравнению с ним огонь Марада — так, благой дымок. Но ты не беспокойся, до тебя оно не добралось. Только до руки. Хотя, будь ты не такой бык, истлел бы весь от пальцев. - Она издает короткий смешок, одобрительно и довольно хлопает его ладонью по животу: - Вот только ты именно такой бык. Ее слова ввинчиваются в голову раскаленными сверлами, и желание свернуть ей шею лишь бы замолчала становится непереносимым. Но рука по-прежнему лежит в сыром тесте обрубленной культей. Слизь растекается по ней зеленым холодом, окутывает от локтя до запястья, принося неожиданное облегчение. Ехидна смеется, текуче шелестит петлями бус, стучит дном котелка о нагретые камни, варево выплескивается, шумно шипит, снова напоминая ему о пузырении опаленной плоти. Его плоти. Когда из седого неба с тихим свистом тень пала на первые ряды и бурая долина вспыхнула белым светом, они, его преданные саркары, его верные мечи, несокрушимые и непобедимые, сразу стали взметенным и развеянным пеплом. - Чего стонешь? - ее голос звучит над самым лицом. Она наклоняется, обдавая вонью сваренного хлебалова изо рта, отирает влажной тряпкой ему глаза и губы. - Ты из марадских данов, а эти новым мясом обрастают в две недели, лишь бы жратвы было вдоволь, а жратвы у меня хватает. Даже пойло будет, коли захочешь, Муг притащил второго дня из Гулуда, три ночи полз по камням, он у меня трусливый, от собственной тени дрожит, но баронское пойло его сманило. Боится тени… Тени. Тень над Дол Нихадом. Тень над долиной пепла. В новом воспоминании, приходящем так же внезапно, как первое, Ардан ржет и его влажные красные губы, вымазанные горячим жиром, трясутся, сливаясь с клубящейся алой мглой под обгоревшими веками. Весь выводок ржет, визжа и лая, словно псиная свора. Восточные бароны всегда были трусами, как этот отребный Муг, они боялись ледяного дыхания воронки и того, что могло прийти из ее туманной Бездны, безглазых порождений холода и мрака. Ардан не поверил, что их войска смела горстка баб. Холод и мрак? Если бы не эта изматывающая боль сожженного тела, он бы громко рассмеялся. Но боль никуда не уходит, и вместо раскатов смеха получаются очередные задушенные всхрипы. Окровавленная тряпка возит у него по лицу, камешки бус щелкают над ноздрями. В Дол Гулуде он ради забавы таскал на цепи таких, как эта рогатая ехидна со слепым глазом Гатана на лбу. Магонон бежали с востока точно крысы, врассыпную, объятые ужасом перед жаром и светом. Они знали о том, что было в Дол Нихаде, но Ардан приказал отрезать им языки: южные бароны Марада не страшились баб. Слепой глупец. Он хочет схватить ее за горло левой, всегда изменявшей ему рукой, но ехидна вовремя отшатывается, только нитка бус рвется у него в обугленных пальцах, и камешки градом осыпаются на пол. - Крепость, - вместо слов по-прежнему булькающий хрип, но она понимает. - Все, кто был в ней, разбежались. Как только дошла весть, что Ардан разбит. Разбит, - она издает презрительный смешок. - С кем он сражался, чтобы быть разбитым? Когда маганон пришли на равнину, они не нашли ни его, ни его тела. Да и тел-то там было негусто. Раскаленный пепел и горячая пыль. Даны Марада ограбили нас. Мы хотели вернуть свое. И, может быть, за то, что было в Дор Гулуде, с удовольствием добили бы раненных. Медленно. Но и добивать было некого. Все, что могло уползти на обгорелом брюхе, уже уползло, а пепел — к пеплу. В Кальдане ты взял щит, и хоть думал, что легенды о его закалке враки, но он спас твою смерть. Под ним маганон и нашли тебя, испеченного, словно ящерица между плоских камней. Ты Марот, в Арке известный, как Непобедимый и Неистовый, хотя у нас ты зовешься Палач и Казнитель. Почему я не дала разорвать твою горелую тушу на куски? Придет время и ты поймешь. Теперь — спи. Она большим пальцем прикасается к горящему лбу. Снимает боль.