Бесполезно

Если верить табличке, он находится подле Озера Превосходства: лунный кратер полнится неподвижными телами – Докча инстинктивно чувствует, что должен был полечь наравне с ними, но… как он сюда попал? Он трясет тяжелой головой, не в состоянии выудить даже самое блеклое воспоминание из недр оной. Его сгибает пополам, весь скелет подрагивает и хрустит в томительном предвкушении. Озеро Превосходства – камера отдаленного содержания изменников, экстремистов, террористов или просто вставших поперек горла власть имущих землян и им сочувствующих. Тела неугодных подвергают заморозке, а после специальным порталом сбрасывают на Луну, и там оные под воздействием силы притяжения неплотно примыкают к поверхности, составляя ее рельефную часть. Он точно должен был полечь наравне с ними, но вместо этого за его спиной во всю длину распускаются давно утерянные крылья, тусклые и довольно потрепанные, если не сказать полуобглоданные. Ким Докча в своем репертуаре: Ким Докча Мистер Исключительный. Его привлекает яркое пятно на горизонте, но подобравшись ближе, Докча практически сразу жалеет о своем импульсивном решении. Поверх груды тел расположился огромный позолоченный трон с бархатной обивкой – до боли знакомый трон. Его колени подкашиваются быстрее, чем он успевает взять над собой контроль, на языке проступает знакомая горечь, а в пощипывающих глазах плещется ожившее море кошмаров. — Ты должен быть м-мертв… — Докча с трудом сглатывает вязкую слюну, он ни мгновение не сомневается, — А-асмодей… Едва последняя буква слетает с его губ, Асмодей поднимает веки: под ними не видно ни радужки, ни зрачков, склеры залиты ослепительным светом. Сердце Докча пропускает удар. Бывший герцог тридцать второго круга подавляет пространство своей острой как лезвие ножа или лезвие бритвы аурой, смотрит на него как на какое-то неразумное дитя, пробудившее от крепкого сна древнее зло. Когда-то его помнили как великого демона Похоти и Гнева. Когда-то за его спиной стоял легион. Это было слишком давно, по правде говоря. — Н-не м-может быть!.. Господи, этого просто не может быть! Он судорожно ищет на поясе ножны с клинком, но унизительно проигрывает гонку со временем: Асмодей величественно поднимается с места, и пусть его кожа до сих пор покрыта изморозью, щеки Докча он обхватывает обжигающе горячими ладонями, без всякой жалости прожигая кожу до кости. Докча не хватает сил, чтобы сжать до микроскопических масштабов крик в горле, его отчаянный вопль прорывает полог тишины, не менее горячие слезы стекают по носовой перегородке – Асмодей ему это снисходительно позволяет, но вскоре наклоняется ближе, располагается лицом к лицу и заглядывает в самую душу, отчего Докча окончательно теряет опору. Он нелепо взмахивает руками, и мир дестабилизируется вместе с ним. Он заваливается назад и падает, падает, падает, в конце разбиваясь о свою кровать. Просыпается весь потный во влажном пальто, сжимая, что есть сил, в кулаках пестрое покрывало, не может понять, где находится: в его ушах заезженной пластинкой звучит обманчиво ласковый шелест, нашептывающий бесконечные односторонние рассуждения о сути добра, сути зла, о том, что во всей Вселенной Докча нигде никогда не сможет скрыться. Докча едва успевает откатиться к краю кровати, прежде чем его выворачивает вчерашним ужином на пол, под конец он сплевывает желчь, Докча на сто процентов уверен в одном: Асмодей был абсолютно больным ублюдком. «Хватит», — наконец, прерывает он себя. — «Этому нет конца. Просто хватит. Его больше нет». На мгновение Докча захлебывается в сожалениях, всего на мгновение, но затем заставляет себя подняться, идет на кухню в поисках того, чем можно бы было прополоскать рот. Но к его удивлению на маленькой темной кухне его ждет сюрприз в виде знакомого-незнакомого мужчины. Какого-то грязного оборванца, что с невинной улыбкой на губах приветствует его. Докча вспоминает его не сразу, точнее: не сразу вспоминает тревожно шевеляющую хелицерами оскверненную тварь в парке в паре кварталов от дома, а также ее последний испущенный вздох. Не сразу вспоминает мужчину за сеткой забора, наблюдающего за ним подслеповатыми глазами. Его рваную одежду, его спутанные волосы, его уродливый шрам через весь подбородок, хотя шрам вспоминает почти сразу, как и то, что стоял непогожий дождливый день. Через забор тогда Докча не перемахнул, но на его пики насадил в назидание мертвую тушу на радость голодным бездомным собакам. Возвращаясь в настоящее, Докча спрашивает: — Как тебя зовут? — его голос сухой и немного кислый, наполнен неприветливостью, а также всеобще раздосадованностью, но он не задет безынтересных вопросов по типу: «Кто ты такой и как попал в мой дом?» — Меня зовут Сонху, — мягко отвечает тот и, будто польщенный, расплывается в еще большей улыбке. — А ты Ким Докча, я знаю. — «Докча». Отец дал ему это имя. — Я приготовил твой любимый юккедян, садись кушать. Докча молча опускается на деревянный стул, в то время как мужчина суетливо возится на его кухне. Смотря на него, Докча не может отделаться от иррационального чувства жалости, пришедшего словно из пустоты, словно это чувство не имеет под собой прочного фундамента из стойкой аргументации, словно оно просто есть. Сонху опускает перед ним тарелку с супом. Докча неловко подхватывает палочки со стола и достает из бульона вместе с рубленной капустой клок волос. Поднимает композицию на уровень глаз, изучает. Капуста недоварена – тоже как он любит. Волосы не волнистые, тонкие, разной длины, иногда попадаются седые – волосы в еде он не любит. Ему приходится потратить некоторое время на осознание ситуации: волосы его нового знакомого в приготовленной им пище. Он возвращает все в тарелку и только тогда пристально всматривается в содержимое, а там размягченные куски отмершей кожи плавают наравне с измельченной зеленью и не то срезанными, не то откусанными ногтями, поворошив палочками, он даже натыкается на битую половину спиртового термометра. Его голову сдавливает болевой обруч, по пищеводу вновь вверх бежит желчь, которую поспешно приходится сглатывать. Он не может не думать о том, что бы с ним стало, пробегись по этому самому пищеводу к желудку ртуть. Докча явно переоценил себя, предполагая, что готов дать шанс любой одержимости, если та не затрагивает уровни его свободы. К еде он больше не притрагивается. Сонху не выглядит расстроенным. Судя по звукам, из гостевой спальни выходит Суен, должно быть, идет умываться, но, завидев на кухне жизнь, меняет маршрут. Остановившись в дверном проеме, она грубо спрашивает: — Это еще кто? — хриплый со сна голос стремится забраться под кожу, вызывая табун мурашек. — Это мой друг, Сонху. Сонху это Суен, — мужчина вскакивает со стула и отвешивает глубокий поклон, кажется, даже мямлит что-то наподобие «здравствуйтеприятнопознакомитьсясвами». Суен лишь выгибает бровь. — Так, я буду ждать тебя в машине. Надеюсь, ты не будешь лишний раз отнимать мое время и поторопишься. Она разворачивается и уходит. — Ты слышал? — Сонху коротко кивает. — Тогда пойдем, мне пора. У тебя же есть мой номер? — в этот раз Сонху кивает аж два раза. — Да… Хорошо. — Не хорошо. Они выходят из многоквартирного комплекса и расходятся в разные стороны. Докча не оборачивается в отличие от Сонху – его путь лежит на парковку. Едва он успевает присоединиться к Суен, как она осуществляет в его сторону словесный «бросок кобры», из ее рта вылетают порции яда от черной мамбы: — Ну, и что это было? — Что ты имеешь в виду? — Что я имею в виду!? — Ладно, он залез в мою квартиру, — внешне невозмутимая она плавными движениями подбирает из пепельницы тлеющею сигарету и глубоко затягивается, будто ей это поможет. — Я об этом и говорю, Докча. Ты каждый раз превосходишь самого себя. Это ненормально. Почему ты просто не вышвырнул его? — Он показался мне знакомым… — Прелестно, знакомым! И это по твоему что-то да значит?! — она остервенело зажевывает фильтр. — Может, полечить тебя рукоприкладством как в старые-добрые? Мать же тебя в детстве ничему не научила, да? Смотри, мозг немного потрясет в коробке – глядишь, даже на место встанет! — добитая сигарета летит обратно в пепельницу. Докча с тяжелым вздохом откидывается затылком на подголовник. — Суен, я люблю тебя, правда, но мы это уже обсуждали. Мы уже это много раз обсуждали. Не смей больше упоминать мою мать. И вообще… Со мной что-то не так, ладно? Вряд ли это можно испра- Хлесткая пощечина обрывает его, опаляя скулу. Ее ногти одаривают его тонкой красивой царапкой во всю щеку. — Ублюдок! — Ха! Ублюдок значит? А я-то, наивный, думал, что за этим к Джонхеку. Ублюдок, да? Как скажешь, род-на-я. — Докча дергает дверную ручку и резко распахивает пассажирскую дверь. Прежде чем он успевает выйти, Суен хватает его за рукав: крепкой хваткой удерживает в машине. Он оборачивается на ее невыносимо хмурое лицо, на ее плотно сжатые челюсти и невольно смягчается. Свободной рукой он, как может, ласково оглаживает тыльную сторону ее ладони и также ласково разжимает ее пальцы. — Не волнуйся, все будет хорошо. Давай встретимся на следующей неделе в обычное время. Спасибо, что заехала вчера. — Береги себя, — она скупо кивает, отпуская его. — И ты. Он возвращается обратно. Вынимает свое тело из скучного белого пальто от Массового производителя, вешает его на дышащий на ладан крючок в прихожей. Следом на кварц-виниловый пол ниспадает не менее скучная рубаха, и теперь мучительно одинокая она лежит мятым черным комом по пути в ванную. Перед зеркалом Докча предстает по пояс нагим. Что с ним не так? Война закончилась три года назад: человечество, очевидно, выжило. Его тело искусно исписано шрамами. Человечество выжило и, как ни в чем не бывало, продолжило жить. Его подкожные линии так и норовят налиться обжигающим светом. Докча медленно обводит указательными пальцами мрачные тени под глазами – глубокие; аккуратно поглаживает шишки на лбу – он вынуждает рога расти вновь несмотря на давно утерянный демонический статус. В пустой квартире в самом центре Сеула-3 Докча переполнен глухой тоской – Новый Сеул сам по себе навевает оную, представляя собой одно из самых гиблых мест на планете Земля. Казалось, они все, в смысле, Компания Ким Докча, приспособились в мире после своеобразного Конца Света и зажили яркими звездами. Джонхек приспособился к миру после: самый сопливый ребенок знает имя этого богатого господина, подвиги этого великого господина и мечтает на этого крутого господина походить. Джонхек снова про-геймер с разницей в том, что ныне на арену выходит его самое что ни на есть настоящее физическое воплощение, а не какой-то там игровой аватар. Последний раз Докча созванивался с ним по видеосвязи несколько месяцев назад, кажется, что в прошлой жизни. Их пути разошлись подобно кораблям в море, на Докча у Джонхека времени больше нет. Пусть так, он искренне рад за него. Суен приспособилась к миру после, хотя Докча так и не понял как: она знаменитый на весь мир автор, пишущий биографию самого Ю Джонхека. Видимо, они до сих пор поддерживают связь. Ее эпопея «Три способа выжить в разрушенном мире» не покидает чарты последнее полугодие. Они выпивают по стаканчику кофе каждое погожее воскресенье, ну, и не только. Он искренне рад и за нее. Сам Ким Докча погряз то ли в трясине, то ли в зыбучих песках, или он захлебывается, сносимый взбесившимися водными потоками в период муссон. С сосущей пустотой под мышцами, жировыми складками, с попеременно сбоящими органами, сложно озарять небосвод как должно. Как он может гореть, если не чувствует себя хоть капельку живым. Он берет в руки тюбик забавной рыжей краски для волос, оттенка чуть лучше, чем ржавчина, и красит волосы в тот же момент. Выходит из ванной с приклеенной задорной ухмылкой, обновленным и не собой. В его глазах черти водят хороводы: рыжеволосый с растущими рогами – он и сам, знаете ли, немного черт. Набрасывает на себя броскую оранжевую рубашку в гавайском стиле с рисунками-силуэтами антуриума и пальмового листа, тоже от Массового производителя, две верхние пуговицы оставляет подрезки свободными от петель. Часть своего прошлого он выбрасывает в мусорную корзину, часть смывает в унитаз. Переполненный уверенностью он выходит на людную улицу и идет искать себя в Новом Сеуле. Докча спускается под землю, игнорируя вставшие дыбом волосы и голос разума. Ну и что, что он недолюбливает подземки. Недолюбливает прилежно. Недолюбливает люто. Недолюбливает от всей души. Ну и что, что их пресные насильственные сюжеты сидят у него в печенках, их маргинальные личности жадны до его монет. Ну и что, что все они состоят из грязной желтой плитки, освещаемой тошнотворным мутным электрическим светом. Ну и что, что Докча бледнеет, седеет и задыхается на прелюдии в пару ступенек и вида цокольного этажа. На мгновение он даже задумывается о том, чтобы провести очередной бездарный день в постели, или провести его на свидании с литрами соджу, а все эти величественные катакомбы Сеула-3 оставить на растерзание местных гномов. Пусть людишки варятся в этом котле без него, может однажды их убогая пародия на Свартальвхейм обратится Эльдорадо даже. Он минует жалкие три лестничных пролета, когда три охотника загоняют какого-то неудачника в «холодильник» к криону прямо на его глазах. К счастью, секционные ворота опускаются быстрее, чем монстр успевает урвать в качестве блюда свежую человеческую запчасть. Докча тактично делает вид, что все в порядке. Спускается ниже, и ниже, и ниже, пока не ступает на жухлую траву. Докча моргает: «Траву?» Деревня в пространственном кармане, он даже не представляет, что оная забыла в местном филиале Ада, и даже не пытается понять – просто вдыхает приятно чистый воздух и смотрит на копошащихся неподалеку в траве детишек. Смотрит на чернеющую вдалеке лесополосу, окутанную мрачной, загадочной аурой. Когда он начинает двигаться в сторону оной, какая-то озабоченная женщина преграждает ему своим телом путь. — Молодой человек, тебе туда нельзя. — Почему? — Докча слегка хмурится, когда женщина перед ним плотнее сжимает губы и начинает нервно выкручивать межфаланговые суставы. — Ладно, у меня мало времени, отойдите. — Я же сказала нельзя! Ты даже не представляешь, кто там живет! — она срывается на крик, и Дочка приходится отступить на шаг, чтобы ее рукоплескание не задело его. — В смысле живет? — недоуменно переспрашивает он. — Никто, кто вошел в этот лес в одиночку, так и не вернулся! Вот посмотри! — она указывает на вооруженную группу людей около покосившегося дома. — Мы ходим туда вместе! Определенным маршрутом, — а теперь указывает на протоптанную тропу, которую он поначалу и не приметил: дорога уводит куда-то в сторону от леса и странно петляет, — и даже так, бывает, пропадаем по несколько дней! Слава богу, хоть возвращаемся полным составом… — Я ничего не понял... Зачем вы тогда туда вообще ходите? — Не твоего ума дела! А теперь уходи! Туда нельзя! — Вы же понимаете, что после Вашего рассказа я попаду туда в любом случае? — Я так не думаю! — вопит она еще громче и несколько крупных мужчин оборачиваются в их сторону. — Не надо на меня постоянно кричать, я и без Вас нервный! Почему Вы не обратитесь в полицию? — Полицию? Молодой человек, ты, должно быть, шуточки шутишь! Эй, Киген! — она окрикивает кого-то, и черноволосый паренек из той компании обращается к ним. — Он спрашивает, почему мы не обратимся к копам! — после ее слов рой их голосов сливается в бесконечный гиений смех. — Ты что, забыл, где мы находимся? Мы на дне, черт возьми! Практически на самом дне! — Да-да, я тупой, я понял. Тогда можно мне пойти с вами? Ну, пожалуйста, я может даже смогу решить вашу проблему. Может и не похоже, но я о-о-очень сильный. — Докча позволяет полной подавляющего превосходства ухмылке проявить себя. — Сильный? — она пристально осматривает его с ног до головы. — У тебя хотя бы оружие есть? Докча молча достает из заднего кармана джинс самопальную заточку – артефакт, однако. — Это не оружие! Этой зубочисткой ты ничего никому не сделаешь! — эта женщина вспыхивает на любое его неосторожное действие подобно спичке, стремительно пробежавшейся по любой более-менее шершавой поверхности. Тухнет она, правда, чуть медленнее стандартного жизненного цикла оной. Докча также молча кидает нож в сторону близстоящего дерева, и то с громким треском разлетается в щепки, до них даже долетает некоторая мелкодисперсная древесная пыль. — Ты что!.. Ты что… О… ого, неплохо. — она быстрыми движениями смахивает с себя грязь, не чувствую особой боли от потери. — Эй, Киген! Киген, пусть пацан сходит с нами? Смотри какой, может, и путное что выйдет, а? А? Говори нормально, я тебя не слышу! Так Докча присоединяется к их группе. Тропа, ведущая от леса прочь, приводит их в странное место: не лес – лес слишком мягко – скорее, в дремучую глушь. Воздух то теплый, влажный, то выбивает изо рта облака пара, а также в нем неприятно между собой борются озон и плесень. Докча не сразу замечает, что дорога, по которой они идут расширяется до размеров четырехполосной автотрассы, не меньше, а ведь они не углубились и на километр от края леса. Внезапно кто-то большой раздвигает кромки деревьев, открывая вид на луну, чей диск, казалось, насильно притянули тросом поближе к орбите. Его торжественно приветствуют карканьем и клекотом. Докча оглядывается на своих спутников, но те явно пребывают на ином плане реальности: их пустые лица обращены ввысь, их закостеневшие тела словно впали в анабиоз. Он пятиться назад, но хищная растительность выталкивает его обратно. И тогда Докча как мотылек бежит к свету, пробегает под чьей-то видоизменяющейся тенью снова, и снова, и снова, пока тень не отращивает псовую голову и своим насмешливое фырканьем не обдает его с головы до ног. Докча обмирает, и тогда по его виску проезжается мокрый нос, пробуждая до боли знакомое чувство. — Н-нет!.. Он медленно поворачивается, лицом к лицу встречаясь… с кем? С его бичом, его сторожем, его Немезидой, с тремя головами, шестью глазными сферами. — Ц-цербер!.. — на мгновение – всего на мгновение – внимание зверя полностью приковано к нему, а в следующее от того не остается и следа. Докча горит заживо. — К-как?.. Я видел! Ты должен лежать в одной могиле с Ним! — обращается он уже к пустоте. Кто-то трясет его за плечи, в этом ком-то Докча с трудом признает Кигена, причем Кигена, говорящего ему что-то. — Что случилось? — Ч-что с-случ-чилось? — два его зубных ряда наезжают друг на друга. — Ты внезапно остановился, мы не могли тебя дозваться. Ты что-то видел? — Нет! — быстро отвечает Докча. — Поэтому мы и не пускаем сюда никого. — скрипит своим голосом женщина, с которой он говорил ранее. — Идти-то хоть сможешь? Мы почти у выхода. — Что? Мы же только зашли… — Посмотри на солнце. — Какое солнце? — Вот и ответ на твой вопрос, парень, — и они снова смеются. Докча потерянно кивает. Он не почувствовал никакого ментального вмешательства. Весь оставшийся путь его голова забита дурными мыслями: что, если это не случайность; что, если кто-то звал его сюда; что, если… Асмодей жив. От последней он чувствует ошеломляющее головокружение и навязчивый привкус крови во рту. Но самая яркая среди них: что будет, если натравить катастрофу на Сеул-3 и начать историю Конца Света заново.