не курю

      Самая частая фраза Кёнигсберга: «Прошу прощения», самая частая фраза Калининграда: «Мне больно». Эта фраза заучена до автомата и почти вылетает изо рта вместо «привет». Русский язык сложен и по прежнему чужд Вильгельму, но ту самую фразу он говорит без акцента. Его «учитель» выбивал её вкупе с болезненными стонами и мольбами прекратить. Попытки освободиться от хватки ничем не заканчивались, лишь чувство тотальной беспомощности пускало корни глубже. И глубже.       Вторая мировая дробила клыками все города, но помолитесь за те города, для которых война еще не закончилась. Прошло много лет, и открыв глаза, Вильгельм понял, что утонул в монстре, к рождению которого, отчасти, сам приложил руку.       Это чудовище сжимало, кусалось, рвало на куски всё, что было Вильгельму дорого. Одной ленивой фразой Григорий выбивал из-под ног желание жить. Знающий себе цену Кёнигсберг ответил бы колюче и гадко, но Калининград лишь глотает беззащитные слёзы. На него нет управы, а Вильгельм слишком виноват, чтобы заикнуться. В дождливый день Вильгельм потерял милого друга, что защитил бы собой его истерзанное тело, пригрел бы душу родным объятием. Он всё еще близко, но бесконечно далеко. Эта бесконечность — кровавая дорожка в ад, усыпанная серпами и молотами. Ступать на неё — жгучая лава, идти по ней — преступление против человечества.       «Я хочу домой» — кричит он в стену и на душе так гулко.       Он больше не вернётся. Друзья не встретят его на сочельнике, не поделятся пирогом. Теперь Вильгельм по ту сторону баррикад, на которую они раньше дружно смотрели с презрением.       Он виноват, он очень виноват. Но неужели вина еще не искуплена? Сколько еще ночей ему срывать голос? Биться и ссориться, просить прекратить? Беспомощно рыдать, сползая по стенке? Сколько спирта вылить на ссадины?       Глаза Волгограда — пейзаж ночной палитры, застывшая картина протоптанного поля, после нечеловечной резни. Григорий несёт эту боль годами и с удовольствием мажет струйкой крови по бедру Калининграда. Вильгельм слёзно вскрикивает, а затылок жгуче ноет от сжатых на пшеничных волосах пальцах. Они живут в разном темпе, а трахаться в едином темпе и подавно не сумеют.       Их ничего не объединяет, ни язык, ни культура. Они разные, как книга и заряженный калашников. Книга для него не откроется, сколько бы тот не стрелял.       — Я ненавижу твоё имя — шепчет Волгоград ровно в глаза, до онемения сжимая Твангсте подбородок.       Я ненавижу тебя.       Ненавижу, что мы с тобой под одним одеялом.       Я ненавижу твои руки, они не умеют созидать.       Я ненавижу, когда ты нежен — это ложь.       Я ненавижу в тебе всё, каждой клеткой осквернённого тела.       Я ненавижу       — Мне больно.       И это всё, что он может ответить.