Штрихи

Натаниэль любит рисовать. И именно этим он объясняет то, что в очередной раз дрожащие руки хватают графит и бумагу, когда он сталкивается взглядом с ясными голубыми глазами. Да. Только этим. Потому что влюбиться в Куффена будет самой величайшей глупостью, из всех что он умудрился сделать за свою недолгую. Представлять такой расклад событий неловко и страшно до колючего ощущения в животе, до слабеющих рук. Поэтому он сжимает карандаш меж пальцев покрепче и острые черты подчёркнуты размашистой линией. Словно на зло неплохо. — Кто это? — спрашивает однокурсница. Потоковая лекция. Куртцберг старается не смотреть в угол, где сидит музыкант и спешно захлопывает скейчбук. — Никто, — простодушно глотает он волнение, и не смотрит подруге в глаза. Но она от чего-то неожиданно понимающе вздыхает и запоздало оглаживает плотную обложку. Ничего не говорит, но кажется, он слышит в одном только вздохе, что этот «никто» уже на каждой странице поселился. Что поделать. Тем он хотя бы на время не позволял Куффену залезать и в голову, корни пуская. Но время ломко и быстротечно. И имеет свойство превращаться в смысловые ловушки, которые норовят растянуть каждую секунду в вечность. И ему кажется, что он до сих пор живёт в той самой секунде, которую на него глядели голубые глаза. * Краски пляшут на холсте, наполняют комнату сухим запахом гуаши. Он ещё не успел привести к новому семестру из дома масло — приходилось довольствоваться имеющимся. Но то выходило скверно: дрянная гуашь сохла и крала насыщенность цвета, тухло блекла, вбирая воздух. Хотя может быть всё дело в том, что в этот раз он рисует портрет какой-то едва знакомой девушки, что уже неделю слёзно умоляла его о рисунке. — Как замечательно, — вздыхает она, заходя ему за спину, и складывая руки замочком у щеки. Натаниэлю скучно и он даже не видит смысла это скрывать. И наверно он не очень культурно, от того что так спешно, провожает особу за дверь. Она застывает в проходе, даря, словно последней попыткой выловить его интерес, поцелуй в щёку. Куртцберг улыбается, пытаясь выдать безучастность за робость… Или что там трогает девчонок? И та, более менее удовлетворившись прощанием, разворачивается на носках и порхает восвояси. Но только стоит ей отойти, в коридоре вырастает гитарист. Ох, чёрт. Натаниэль чувствует пропасть под ногами, а Лука как на зло ещё и останавливается рядом. Провожает взглядом девушку и бросает ему красноречивый взгляд. — Ох уж эти назойливые фанатки, не правда ли? — усмехается он, кивая в её сторону. И, видимо, таким образом здороваясь. Кривая улыбка — это всё что выходит выдавить в ответ. Боже, наверняка теперь он считает его невежливым. Предательский румянец стремится усугубить положение. — Ты её рисовал? — вновь пытается завязать диалог Куффен. И Натаниэль ели как находит в себе силы отлепить взгляд от жилистой кисти, что бегло поправляет ремень от гитары на плече. — Ага, всё никак не мог отвязаться, — проговаривает он собственным кедам. — Ого, так я был прав на счёт фанаток? Лука тихо смеётся. И разбиваются последние крохи самообладания об этот шершавый мягкий звук. Он сам не понимает, как Куффен оказывается в его комнате. Кажется, тот озвучил желание взглянуть на его рисунки, а Натаниэль тем временем выпутывался из вязкой топи низкого голоса, будучи не в состоянии отказывать. Хотя Луке вообще отказывать сложно. Поэтому когда тот просит, Натаниэль послушно тянет ему стопку своих рисунков. Попутно, конечно, вспоминая, нет ли среди них компрометирующих портретов. И мысль даёт задержку — он не сразу расцепляет кисть. — Не бойся, автографы оставлять не буду, — шутит Куффен бегло, обдавая заинтересованным взглядом рисунки. — Я бы не отказался, — усмехается Куртцберг и тут же запинается. Лука с тем же вежливым интересом смотрит теперь и на него, и хочется провалиться на месте. — Слышал как ты играешь, — выкручивается Натаниэль. — Наверняка твоя популярность это лишь вопрос времени… Тишина смакует чушь, им сказанную. Но затем Лука непозволительно мягко и даже чуть робко улыбается. — Хах, спасибо. Он вновь смотрит на рисунки. Тишина греется предвкушением и Натаниэль позволяет себе расслабиться. Ровно до того момента, как Лука не переворачивает очередной лист и не видит собственное лицо. — И кажется, я даже нашёл будущую обложку, — усмехается он и тут же вскидывает на него восхищённо-недоумённый взгляд. — Здорово! И когда ты успел? Не помню, чтобы тебе позировал… Лука светится, и это немного скрашивает стыд. Но всё равно очень неуютно — словно его на воровстве поймали или ещё чего хуже. Он почувствовал себя каким-то жутким маньяком, что выслеживает жертву, делая зарисовки одну за другой с разных ракурсов. Да ещё и вину за то, что эта самая жертва сидит и по незнанию радуется. — На поточке поймал. Не удержался, — пытается усмехнулся он в оправдание. Но Лука странно затихает, и неловкое чувство в груди растёт. Ещё как на зло всё смотрит на чёртов рисунок, будь он неладен, тонкими пальцами повторяет движения линий. — Прости, — срывается в тишину опостылое, — надо было хоть разрешение спросить. Натаниэль неосознанно наклоняется ближе, а ладонь в порыве протянутая за рисунком ложится на чужую кисть. Лука поднимает глаза и осознание того, как близко их лица шлифует волнение в животе. Но отстраниться ещё страшнее, чем тонуть в озёре глаз. Уголки губ Луки ползут вверх и он выдыхает. И, кажется, кожа ловит отклики рваного воздуха. — Нет, что ты, просто… Это так красиво и никто раньше меня не рисовал, особенно так… — он запинается и вновь смотрит на рисунок, что богат на беглые линии и штрихи. — Чувственно. — Говорит он бумажному листу и протягивает его назад Натаниэлю. Тишина собирается в углах комнаты, подслушивает. Собственный пульс скоро выбьет к чертям виски — до усталости тяжело. — Ты можешь оставить его себе, — пожимает плечом Натаниэль дёрганно. Но, запоздало припоминая, что это не лучший экземпляр он судорожно вздыхает. — Или я мог бы… Подняв глаза он неуверенно замолкает, спотыкаясь о взгляд Луки. Убивающе нежный. Время замирает очередной ловушкой. Куффен ласково проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони Натаниэля и подаётся ближе. Листы в руках шуршат, а потом и вовсе с тихим шлепком валятся на пол. Сердце готово захлебнуться в скаче, когда Лука трепетно касается его губ своими, попутно за подбородок притягивая чуть ближе. Натаниэль стынет точно статуя, даже взгляд плывёт. Отмирает, только когда Куффен спешно отстраняется. — Извини, — тут же смущённо спохватывается он. Его хриплый голос изрезает и так уже изрядно потрёпанную душу. Куртцберг готов себя возненавидеть за глупый оторопелый шок и наивный пустой взгляд. Лука тем временем кидается собрать с пола листы. — Просто рисунок был такой удивительный и я… — лопочет всё тот, спешно протягивая листы. Замутнённый взгляд, тонкий, едва уловимый румянец… Непонятно что из этого наконец даёт ему уверенность. Натаниэль спешно заключает чужое лицо в кольцо рук, требовательно притягивая к себе. Болтовня Куффена стихает. Непослушные листы вновь выныривают на этот раз уже из чужих ладоней. Куртцберг бегло пробует чужие губы, словно это очередная временна́я ловушка, способная выскользнуть из рук. Но то послушно льётся патокой, сладостью обдаёт язык, когда Лука прерывисто то и дело вздыхает ему в рот. Натаниэль пытается сочетать жуткую доселе щемящую сердце ласку и порывистые требовательные движения. Они увлечены друг другом настолько, что несчастные рисунки сминаются под ногами. Залетают под кровать, на которую они падают, сплетённые объятьями. Но пройдёт время и Натаниэль обязательно нарисует ещё сотни таких. А может даже и лучше. Ведь теперь штрихи отдают резкостью лишь от уверенности, а не от спешного судорожного волнения.