Зелёное знамя любви

      Аня убеждена, что в их тройке ТЩК буква К стоит обособленно, как-то в стороне, что ли. Тогда как Т и Щ, наоборот, друг к другу словно бы очень близко. Алёна другая. Она старше, красивее, женственнее. У неё нет четверных, но есть потрясающая кошачья грация и бесконечно красивый триксель. Она вечно как-то поодаль, в то время как Аня с Сашей постоянно рядом. Толкаются локтями, смеются, переглядываются. Занимают места рядом на соревнованиях. Саша ближе, понятнее, с ней легче. Их совместные шутки теплее, а дурачества — приятнее.       Постепенно места Ани становятся выше, а взгляд Саши — жёстче. Саша смотрит… странно как-то. Не с завистью — Аня не готова этот взгляд завистливым назвать. По-другому как-то. Так, словно чего-то ждёт от Ани. А чего ждёт — никогда не говорит. На тренировках она вроде бы ведёт себя как прежде. Но теперь между ней и Аней порой вдруг проскакивает непривычный, едва уловимый холод. Аня не понимает, в чём причина таких перемен. Она старается не допустить охлаждения, старается вернуть всё как было, порой даже ластится к Саше сверх приличий — а в ответ получает только неловкую отстранённость.       Оказывается, Саша всё это время планирует побег.       Её переход к Плющенко — как гром среди ясного неба. Аню сражает этим переходом наповал. Она не понимает, ни почему, ни зачем, она едва замечает, как следом за Сашей уходит Алёна. На плечи сковывающим холодом наваливается одиночество. Нет больше Саши ни на тренировках, ни после тренировок, и на сообщения она почти перестаёт отвечать, изредка только пишет что-то, будто бы вяло и неохотно. Аня остаётся одна. Ей порой кажется, что её жизнь состоит только из тренировок, из бесконечных отработок на льду, и ни глотка воздуха в промежутках нет. Она послушно выполняет всё, что от неё хотят, а наедине с собой — мысленно просит невесть кого, чтобы это изменилось, потому что такая беспросветная безнадёжность камнем давит на грудь.       Перед самым нацчемпом Аня подхватывает пневмонию — но упрямо не собирается отступать. Она горстями глотает таблетки и упрашивает не снимать её с соревнований — это единственный шанс увидеться с Сашей. Если не сейчас, то в этом сезоне, возможно, уже никогда, потому что других встреч может попросту не быть. Впрочем, Ане особенно не отказывают. И есть даже смутное ощущение, что её бы в любом случае выставили бы на лёд, потому что больше некого.       С Сашей Аня встречается уже перед короткой. Саша подлетает к ней было с очень боевым настроем — но очень быстро смягчается.       — Вообще-то я у тебя выигрывать собиралась. А теперь… не знаю, даже неловко как-то. Ты же на ногах еле стоишь, — замечает она. И стягивает с себя спортивную куртку, накидывает Ане на плечи. — Дрожишь вся. Как ты кататься-то собралась?       — На морально-волевых, — грустно шутит Аня и закашливается. — Я бы тебя обняла, но, видишь, я вся в микробах. Заражу ещё.       Саша смотрит внимательно, и в глазах у неё проглядывает знакомое тепло.       — Да пофиг, — наконец говорит она и обхватывает Аню за плечи, тянет к себе, обнимает крепко. Аня вжимается в неё всем телом, позволяет укутать себя теплом и уютом. На несколько мгновений мир становится таким, каким был до всех этих уничтожающих перемен — без внезапных переходов, без отстранённости, без одиночества. Потом им снова приходится разойтись, но Аня уже окрылена. Она вгрызается в прокаты как никогда в жизни и умудряется вытянуть чемпионат. После прокатов ей дышать нечем. За бортиком она бессильно падает на руки тренерам и долго, с трудом втягивает лёгкими воздух. У неё не получается выйти на награждение самой — её поддерживает Саша.       — Ты как камикадзе. Сама погибай, а медали тренеру приноси, — с неодобрением крутит головой Саша. И обнимает крепче, требует: — Давай хоть, к следующему чемпионату выздоравливай. Я всё ещё планирую у тебя выиграть. Но пытаться делать это, когда ты на ладан дышишь… не знаю. Нечестно как-то.       Аня слабо улыбается ей. И обещает поправляться.       Она сдерживает слово — в Стокгольме она уже совсем здорова и готова состязаться. Им с Сашей достаётся один номер на двоих, и Аня этому искренне радуется. Ненадолго она снова возвращается туда, где было тепло. Они с Сашей снова часто общаются и проводят много времени вместе, подкалывают друг друга и шутят глупые шутки. Аню затапливает изнутри тихая радость, и у Саши глаза теплеют, становятся ласковыми.       Потом, конечно, случаются прокаты. И всё опять портят.       Аня выигрывает; Саша очень старается, но остаётся третьей. На награждении она пожирает Аню жадным, раскалённым взглядом, почти обжигает кожу. Ане снова становится неуютно. Золотая медаль у неё на груди словно провоцирует и распаляет Сашу одним своим видом. Затянувшаяся пресс-конференция после награждения впервые радует Аню: она оттягивает момент, когда придётся объясняться с Сашей. Объясняться ведь придётся наверняка, вряд ли Саша так просто снесёт очередное поражение, когда она заряжалась на победу. Аня думает о том, как бы им из-за этой медали теперь не поссориться. Она не хочет терять Сашу.       Чего хочет Саша — не понять вообще. Вечером в номере у неё всё такие же глаза, жаркие и прожигающие насквозь. Тревожащие. Неотрывно следующие за Аней.       — Молодец. Чемпионка, — говорит Саша очень-очень вкрадчиво. И интонации у неё какие-то такие, что Аня всерьёз опасается получить пощёчину за неосторожное слово. — Дай мне хоть медаль твою рассмотреть поближе. На пресске не до того было, и не видно ничего толком.       От этой просьбы спокойнее не становится ни на миг, но Аня не перечит. Она достаёт золотую медаль из коробки и протягивает Саше. Вряд ли это сейчас её успокоит, но и дразнить отказами — тоже вариант не из лучших.       Саша коротко мотает головой: — Да не так. На тебе.       Слова совсем простые, но звучат опасно. Аня успокаивает себя тем, что Саша не будет душить её лентой от медали, наверняка нет. Глупо же звучит. Для экзальтированного кино, может быть, и сошло бы, но не для реальной жизни. Аня надевает медаль на шею, поверх олимпийки, и смотрит вопросительно: — Вот так?       — Уже лучше, но всё ещё нет, — нетерпеливо говорит Саша и в два широких шага оказывается совсем рядом. Её руки движутся так ужасно проворно: она одним махом расстёгивает молнию от горла до пояса и разводит в стороны полы Аниной олимпийки, позволяя медали лечь на грудь поверх футболки. Аня заливается румянцем, потому что это всё как-то очень неловко и странно, но позволяет смотреть. Саша смотрит долго, жадно, словно пытается что-то разглядеть на золотой медали.       — Чемпионка, — и снова это слово, только теперь оно звучит как яд. Саша улыбается каким-то своим мыслям — а потом вдруг окончательно сдёргивает олимпийку с плеч Ани.       Кожу обжигает прохладным воздухом, и Аня покрывается мурашками.       — Ты что?       Саша всё с той же непонятной улыбкой берётся за подол её футболки и тянет вверх. Аня отшатывается, вырываясь.       — Ты что?! — снова вскрикивает она. В голове паника, мысли мечутся, сталкиваясь друг с другом. Нет. Быть не может. Аня пятится, отступая, — Саша неумолимо шагает за ней.       — Не убегай, — просит она ласково, а Аню эта ласковость в голосе пугает сейчас сильнее, чем могла бы испугать злоба. — Что же ты боишься? На льду такая сильная, а здесь хвост поджала? Испугалась, что здесь я сильнее? И правильно. Я сильнее, и я тебе это покажу. Не трусь. Тебе понравится, — и губы улыбаются так, что Аню в дрожь бросает. В тесной комнате от Саши некуда деться; здесь она непременно догонит, поймает и сделает всё, что ей вздумается. Аня бросается к двери — бежать! Хоть к Этери Георгиевне, хоть до соседней комнаты к Лизе — куда угодно, к кому угодно, лишь бы не оставаться с Сашей наедине.       Саша догоняет её у двери и хватает за руку. Дёргает к себе, заставляя развернуться, и тут же уже сама прижимает Аню спиной к двери. Она пугающе, угрожающе близко, и глаза у неё горячие, жадные и бездонные, Ане скулить жалобно хочется под одним только этим взглядом. Колено Саши упирается ей между ног, Саша хватает её за запястья и заламывает их вверх, прижимая к двери. Пришпиливает Аню к месту, как распростёртую бабочку, не позволяя сбежать. — Нет-нет, ты от меня никуда не денешься, — шепчет Саша. Она рассматривает Аню как желанный подарок, словно растягивает сладкий миг предвкушения перед тем, как вскрыть обёртку и насладиться содержимым. — Не позволила победить себя на льду? Ни в Челябинске, ни здесь? Значит, подчинишься мне сейчас. Баланс, Анечка. В жизни должен быть баланс. Нельзя одной тебе всё время побеждать. Сейчас моя очередь. — Не надо, — тонко просит Аня и дрожит. — Саша, умоляю, не надо. Мы же подруги! Саша, я закричу!..       — Закричишь, — соглашается Саша. И наклоняется ближе, целует в шею, исследует губами кожу от нежного местечка за ухом до ворота футболки; обжигает дыханием, когда шепчет между поцелуями: — Конечно, закричишь, Анечка. Как никогда раньше, я всё для этого сделаю. Ты будешь кричать для меня сегодня, столько, сколько я захочу.       Аня всхлипывает. Поцелуи обжигают шею, и ужасно грязно и стыдно от того, что дыхание отзывчиво учащается, что между ног Аня чувствует влажный спазм. Кое-как она выдавливает: — Саша, я позову на помощь!.. — Только это опять ничего не меняет, потому что тело уже отвечает на бесстыдные прикосновения, тело загорается, не слушая разума. Тело говорит за неё, и Саша прекрасно понимает этот язык.       — Зачем же помощь? Я сама прекрасно всё для тебя сделаю, — шепчет Саша и целует Аню в губы. Целует долго, жарко, изматывающе. Упоённо-шало вылизывает Анин рот, а Ане в собственном теле деться некуда. Аня задыхается под Сашиными жадными губами, скулит едва слышно — и часто хватает ртом воздух, когда поцелуй обрывается.       Саша смотрит на неё и снова улыбается чему-то в своих мыслях.       — Впрочем, можешь звать, если хочешь, — вдруг разрешает она. И издевательски добавляет: — Зрителей. Хочешь, чтобы кто-то смотрел, как я тебя трахаю? — последнее слово у неё во рту звучит как взрыв. Аня от такого предложения приходит в ужас — нельзя, чтобы кто-то узнал, это же будет так ужасно унизительно! — и спешно мотает головой: — Нет, не надо! Только без зрителей, пожалуйста! — С Сашей ещё можно примириться, можно даже попытаться найти в происходящем удовольствие, но быть беспомощной и взятой на чужих глазах — это только боль и унижение, ничего кроме. Аня едва заставляет себя дышать, когда просит, умирая от стыда: — Пожалуйста… можно, я буду кричать только для тебя?       Она сама не замечает, как успевает смириться с тем, что ей никуда не деться, не избежать того, что произойдёт дальше.       Саша смеётся и прижимается ртом к её рту — не целует, просто гладит губами губы.       — Что, уже передумала убегать? Теперь согласна остаться со мной? — шепчет она. И перекрещивает запястья Ани над головой, держит уже только одной рукой, наваливается всем телом, а другую руку уводит вниз. Оттягивает кромку спортивных штанов и дёргает. Аня сглатывает, чувствуя, как штаны рывком съезжают с бедра. Сердце замирает, и нутро сводит горячим возбуждением. Невозможно, что она и впрямь хочет — пальцы Саши забираются под резинку трусиков, снова тянут и дёргают, и Аня теряет мысль, чувствуя, как ткань снова ползёт вниз по бедру. Саша мнёт обнажившуюся ягодицу, сжимает в пальцах нежную мякоть, опаляя грубоватой лаской, а потом тянется рукой Ане между ног.       — Ты такая мокрая, — радостно сообщает она Ане в самый рот и водит кончиками пальцев по истекающим влагой складкам, пока Аня дрожит и сгорает под ней. — Такая скользкая, это же чудесно! А сопротивлялась-то, а крику-то было! Не сопротивляйся, Анечка. Уступи мне. Больно не будет. Тебе понравится, — Саша чуть сильнее давит пальцами вверх, и Аня покорно всхлипывает. Откровенное прикосновение будоражит, приносит всплеск удовольствия, и хочется ещё больше, ещё ярче, ещё сильнее.       Губы слушаются неуверенно, но Аня заставляет себя выговорить: — Я не буду сопротивляться. Обещаю.       Саша тащит с неё футболку — и вдруг затягивает узлом на локтях, стягивает руки Ани за спиной. Аня вскрикивает от неожиданности. Ощущение собственной беспомощности усиливается в разы, хотя казалось, что сильнее уже невозможно, а Саша… Саша опять смеётся.       — Рано кричишь, Анечка. Рано. Я ещё ничего не делаю, — шепчет она. И крепко обхватывает Аню за талию, толкает на кресло неподалёку от двери. Нависает сверху, расцеловывает голые плечи, заигрывает с лямками лифчика, оттягивая их зубами и отпуская. Ане горячо под ней, и вместо того, чтобы чувствовать свои связанные руки, она остро ощущает, как лямки щёлкают по коже. Аня отзывчиво вздрагивает от каждого щелчка. Ей кажется, что Саша специально не спешит, что Саша смакует момент, и от этого жар разгорается внутри ещё сильнее.       — Какая же ты хрупкая, — тихо замечает Саша, гладит Аню сквозь лифчик, потом тянет вниз чашку лифчика, обнажая грудь. — Такая тоненькая. Тебя же так легко сломать можно!.. Не бойся, Анечка. Я не сломаю. Не бойся. — Она прихватывает зубами обнажившийся сосок, втягивает в рот, настойчиво заигрывает языком. Аня с трудом сдерживает стон. Ане невыносимо стыдно за беззащитность свою, за податливость, за отзывчивость. За то, что она Саше позволяет делать с собой такое и сопротивляться бросила. За то, что под Сашиным горячим ртом в теле пуще прежнего разгорается жар, что в происходящем есть позорное, но сладкое удовольствие. Аня стыдливо зажмуривается и отворачивает голову, насколько может.       Саша наваливается на неё всем телом, метит поцелуями шею, заставляя изнывать ещё сильнее.       — Нет-нет, не отворачивайся, — просит она между поцелуями. Аня чувствует, как Саша проскальзывает руками ей под спину, как нащупывает и дёргает застёжку лифчика. Её трясёт от страха напополам с возбуждением; трясёт ещё сильнее, когда лифчик расстёгивается и ослабевает. Саша ведёт ладонями от лопаток к бокам — и дальше, поднимает чашки лифчика и закидывает Ане за голову, сжимает в пальцах обнажённую грудь. Она, кажется, издевается, изводит Аню поцелуями и грубоватой лаской, никак не желая остановиться. Аня под ней извивается и хнычет, Ане невыносимо жарко, и с зацелованных губ само собой срывается жалобное, жалкое: — Пожалуйста…       Саша вскользь шлёпает её по правой груди, вырывая из горла удивлённый, неоправданно сладкий вскрик.       — Да? — нетерпеливо спрашивает она. И тут же второй, такой же шлепок — по левой груди, и Аня снова отзывчиво вскрикивает, и думает, что с ума сойдёт от одних прикосновений только, раньше, чем случится самое главное и самое страшное. — Ты хотела о чём-то меня попросить? Я слушаю. Попроси меня.       Аня пристыженно закусывает губу. Она не может заставить себя выговорить вслух откровенное и грязное, только обтекаемо просит: — Саша, пожалуйста! Я не вытерплю больше… Не мучай!       — Сойдёт для первого раза, — бормочет Саша. Бегло целует Аню в губы и опускается ниже. Окончательно стягивает с Ани штаны вместе с бельём, гладит и разводит в стороны обнажённые бёдра. Аня послушно раскрывается, умирая от стыда и желания. Это вопиюще неправильно, что она лежит совсем обнажённой перед полностью одетой Сашей и ждёт большего — но глупо себя обманывать, Аня ждёт. Саша обещала, что будет не больно. Саша продолжает обещать это, когда заводит руку Ане между ног и откровенно ласкает пальцами влажные складки; продолжает уговаривать не бояться, когда тянется к Ане и притрагивается к лицу лёгкими поцелуями. Аня закрывает глаза, растворяясь в прикосновениях. От Саши исходит неожиданная нежность: поначалу казалось, что она будет грубой, теперь же за эти подозрения стыдно. Откровенные касания обжигают удовольствием; Аня старается быть тише, ей кажется, застонать — всё равно что признать поражение, подтвердить, что Саша с самого начала была права.       — Какая упрямая, — с тихим смешком замечает Саша. Окунается лицом в Анину шею, прикусывает и вылизывает тонкую кожу, опаляя жаром. Аня не сразу чувствует, что прикосновения внизу меняются, — и её всё-таки срывает на вскрик от неожиданности, когда Саша проникает внутрь одним пальцем.       Всё это похоже на долгую-долгую борьбу, в которой Аня проигрывает с каждой секундой всё сокрушительнее. Стоит разрешить себе звук, и Саша усиливает напор, пытаясь добиться большего. Она толкается глубже, она давит на влажные стенки изнутри, выискивая, на какие прикосновения Аня реагирует ярче и сильнее, она добавляет второй палец и ускоряет движения. От её откровенных ласк изнутри распирает блаженством; Аня уступает и стонет, не сдерживаясь. Саша яростнее вколачивается в неё пальцами, Саша шепчет беспорядочные и тёплые слова; Саша ускользает вниз и прикасается ртом. Аню срывает в крик от того, как удваиваются ощущения — настойчивые пальцы глубоко внутри, настойчивый горячий рот снаружи, и жар такой, что тело плавится, как свечной воск.       Аня понятия не имеет, как долго она кричит. Саша не отпускает её: иногда даёт краткую передышку, потом подступается снова, страстная и ненасытная. В какой-то момент Саша тоже оказывается обнажена; в какой-то момент футболка перестаёт опутывать руки, и Аня то обнимает горячие плечи, то осторожно гладит сильные бёдра, то нерешительно прикасается к разгорячённой влажной плоти и тоже пытается сделать приятно, ориентируясь на Сашины судорожные вздохи. Ночь сохраняется в памяти урывками, влажными жаркими пятнами. Под утро Аня, вымотанная и обессиленная, лежит в объятиях Саши, прижимается к Сашиному плечу и пытается их обеих укрыть одним одеялом. Ей странно, что она могла так бояться того, что произошло — оказалось, ничего страшного и нет, и пугала в основном неизвестность.       — Возвращайся в Хрустальный, — просит Аня и теснее обнимает Сашу. — Мне одиноко без тебя. Теперь будет особенно одиноко.       — Конечно, ты же там совсем одна, — бормочет Саша. И грустно усмехается: — Так меня и примут обратно, с распростёртыми объятиями. Кому я там нужна. Как будто у Этери без меня никого нет.       — Нужна, — убеждает Аня. — Следующий сезон олимпийский, Этери Георгиевна точно ухватится за тебя и твои четверные, если получит такую возможность. Я уверена. — На миг она неуверенно прикусывает губу, потом добавляет: — Ну хочешь, я попрошу Этери Георгиевну за тебя?       Саша фыркает.       — Тебе ещё не хватало в моём бегстве замазаться, — возражает она. Целует Аню напоследок, прикусывая за нижнюю губу, и выскальзывает из-под одеяла, перебираясь на свою кровать. — Ты спи давай. Осталось времени, правда, уже всего ничего, но ты попробуй.       Аня ловит её за запястье.       — Ты вернёшься? — настойчиво спрашивает она, пытаясь добиться от Саши обещания. Но Саша только неопределённо поводит плечом. Аня думает, что это не согласие — но, с другой стороны, и не прямой отказ. Получается, Саша колеблется. Ещё как будто можно её переубедить. Аня обещает себе так этого не оставлять. Сашу можно вернуть, можно и нужно. Так будет правильнее. Будет спокойнее.       Спокойствие — это же так ценно в олимпийский сезон.