metus et odio

Интересно, насколько это больно, когда у тебя отказывает сердце? Натаниэль присаживается у двери на облезлую больничную табуретку, сжимая в руках свернутый пуховик. Перед ним — койка, на койке спит пожилой мужчина, и его длинные спутанные волосы, фиолетовые с проседью, тряпкой свисают вниз. Ритмично пищит аппарат электрокардиографии. Натаниэль думает о том, что будет, когда этот писк превратится в монотонный. Когда человек умирает, его оболочка остаётся в мире, не растворяется, не исчезает вместе с разумом, и это так странно. Отчего Бог после смерти забирает самую важную часть человека? Он мог бы забрать только бесполезное тело, а всё остальное оставить на земле. Сунул разум мертвеца в какую-нибудь маленькую вазу и достаёшь по праздникам. Вот так взял с полки и говоришь с предком — о том, о сем… Любопытные, однако, были бы тогда поминки. Дверь за спиной скрипит. Заходит Макс, по привычке вздыхает с досадой, двигает к себе вторую табуретку и нехотя усаживается на неё. Расслаблен, но взгляд напряжённый — так происходит всегда, когда он заходит в эту комнату. Натаниэля это ужасно злит. Почему он до сих пор приезжает сюда, если ему так противно? Почему слушается желаний своего старого дурака, поливая при этом помоями за спиной? Неужели боится, что отберут наследство? Но наследство Максу ни к чему — у него и без того на жизнь хватает. Тогда зачем? Какие цели он преследует? Даже не скрывает пренебрежение, но старик этого словно не замечает. Неужели его уже настиг маразм? Не похоже. — Нат… — хрипит голос с койки. Натаниэль тут же вскакивает, бросает пальто на табуретку, подходит ближе. Наливает в стакан воды из графина, стоящего на тумбочке, и протягивает отцу. Тот усаживается в кровати, принимает его дрожащими руками, проливает пару капель себе на грудь, но выпивает жадно, будто в последний раз. Утирает губы рукавом больничного халата. — Спасибо, — кивает он и вновь кладёт голову на подушку. Его взгляд скользит с гладкой голубой стены на Макса — мужчина вздрагивает, но не отводит взгляд, принимает правила этой незамысловатой игры. Всё, Натаниэль снова стал ему не интересен. И зачем, спрашивается, стараться? Всё равно любимый сын может быть только один, да и тот — неблагодарный. — Что снилось? — спрашивает Натаниэль, слабо улыбаясь. Отец медленно переводит на него взгляд, задумчиво молчит. Макс поджимает колени, корчит вредную рожу, скучающе глядит по сторонам — явно хочет уйти. — Ничего. Мне уже много лет ничего не снится, — старик пожимает плечами и хрипло смеётся. — Так даже лучше. Во снах не отдохнешь… — Да, пожалуй, — кивает Натаниэль, и в комнате снова воцаряется тишина. Только и слышно, как Макс пальцами постукивает по колену. — Принесли что-нибудь? — спрашивает отец, приоткрывая глаза. Хотелось бы Натаниэлю вспомнить их былую яркость, вот только они никогда не были яркими. Оба сына унаследовали запоминающуюся внешность, оба чем-то похожи на отца, но глаза у них светятся драгоценными камнями, поблескивают на свету, а отцовские давно погасли. Не может же быть такого, чтобы он один заметил эту разницу! Макс наконец опускает голову, но Натаниэль даже не поворачивается в его сторону — скорее всего, брат пытается скрыть зевок. — Сегодня нет, но я могу купить вкусностей в другой раз… Есть какие-нибудь пожелания? — Натаниэль отвечает вопросом на вопрос, стараясь улыбаться максимально ласково. Знает — отцу это сейчас необходимо. — М-м… Я бы не отказался от мёда, — протянул старик, смакуя слово на языке. — Или, скажем, шоколадных вафель… Кхе-кх. — Как скажешь, пап, — кивает парень, доставая из-под пуховика сумку и пытаясь в ней что-то отыскать. Достав телефон, создаёт новую заметку. Печатает: «мёд и шоколадные вафли», чуть подумав, добавляет «бананы». — А как ваши дела? — спрашивает отец. Макс не поднимает головы, заставляет брата отдуваться за двоих. — У меня всё в порядке. Мы с мамой недавно затеяли большую уборку… — начинает Натаниэль, отводя взгляд в сторону. — Твой кабинет тоже прибрали. Ждёт тебя, уже соскучился. Это, конечно, ложь — всем, и отцу в том числе, очевидно, что в кабинет он уже никогда не вернётся. — Вот как… — бормочет отец себе под нос. Макс усмехается и поглядывает на брата из-под прядей, упавших на лицо. Волосы у него яркие — почти как у отца, только светлее. Такой же взгляд — гордый, высокомерный… Измученный. Измученный? Натаниэль решает присмотреться получше. Всё точно так, как и раньше — брат надменно улыбается, прищурившись, играет бровями, вот только во взгляде у него читается ранее незнакомая тоска. Заметив, что лицо Ната изменило своё выражение, Макс округляет глаза и поспешно отворачивается, делая вид, что ищет что-то в рабочем портфеле. Но отчего бы Максу тосковать? У него есть в этой жизни всё: деньги, связи, карьера, популярность, свобода, низменные развлечения… Чем он недоволен? Что ему ещё нужно? Натаниэля это ужасно бесит. Думает, раз переехал в отдельную квартиру, может совсем забыть о семье? Конечно, семейка у него не подарок, но ее не выбирают, и нужно работать с тем, что имеешь! Почему бы не помочь, почему бы хоть младшему брату не подсказать верную дорогу — сам-то он давно ее для себя нашёл… Почему бы, в конце-концов, не проявить уважение к умирающему отцу и не посмотреть на него хоть разок? Это что, так сложно? — А у тебя, Макс? Внезапный вопрос отца заставляет Натаниэля вздрогнуть. Его тон стал более строгим, но это и понятно — иначе Макса никак не вывести на разговор. — Что «у меня»? — раздраженно спрашивает он, поднимая взгляд. Нат неслышно цокает языком. — Я спросил, как ваши дела. Это касается и тебя тоже. Кх, — хрипло произносит мужчина и глядит на сына едва ли не с вызовом. Макс не опускает взгляда, только устало вздыхает. Ему уже надоело. — Нормально, — отвечает он. В комнате повисает пауза. — Нормально — это как? — уточняет отец, и губы Макса недовольно искривляются. — Нормально — это нормально. Тебе пересказать всю неделю? — У меня много времени. Я был бы не против послушать… Натаниэль поджимает губы и отпускает из-за уха прядь волос, чтобы скрыть свое расстройство. И вот опять — как только Макс заговорил, всё внимание перешло к нему. А ведь он даже не хочет этого внимания! Он такой… Такой напыщенный, противный, попросту бессовестный! Почему отец всегда выбирает его? Почему не Натаниэль? Что ему нужно сделать, чтобы… — А я не намерен рассказывать, — Макс произносит фразу сурово, как отрезает, но отца это не смущает нисколько. Он улыбается, словно смеётся над попытками ребёнка играть во взрослого мужчину — Натаниэлю нравится это зрелище. Хоть кто-то поставит брата на место. — Почему? Не поделишься с любимым папой? Макс замирает. — Нет. — Взял бы пример с брата. — Спасибо, я не нуждаюсь в примерах. — Ты так считаешь? — вдруг влезает в разговор Нат и сам поражается своей дерзости. Макс удивлённо поворачивает к нему голову. — Ты сейчас проявляешь полнейшее неуважение к нашему отцу. — И? — он вскидывает бровь. Отец на койке усмехается — кажется, ему совсем не обидно, а вот у Натаниэля кровь вскипает в жилах. — Что значит «и»? Ты вообще понимаешь, что говоришь? — он повышает голос и встает с табуретки, забыв придержать сумку и пуховик. — Вполне. Я же не сумасшедший. — Не факт! Это ведь твой собственный отец, как ты смеешь… — Смею. Не ори здесь, пожалуйста, ты распугаешь всех больных, — Макс качает головой так, словно ему действительно есть до этого дело. - А я, пожалуй, пойду. Догоняй, как закончишь лобызаться со своим любимым папочкой. Накинув на плечи пальто, он встаёт, язвительно кланяется и покидает палату. Кулаки Натаниэля сжимаются всё сильнее; нежный белый лоб прорезает сердитая морщина. — Подожди, пап, я сейчас, — бросает он, и, оставив вещи на местах, бросается вслед за братом. — Конечно. Он нагоняет Макса уже на крыльце. Холодный зимний ветер заставляет его поежиться, но ему это сейчас не важно — подбежав к брату, он дёргает его за рукав, и, повернув к себе, со всей силы вмазывает пощечину, заставляя того ненадолго пошатнуться. Нат слабее и ниже, но вкладывает в удар все свои силы — нервничает. Это была последняя капля. — Ты… Ты… — начинает он, запинается, пытаясь подобрать слова. — Ты просто урод! Мы уже миллион раз говорили об этом… — И все миллион раз я отвечал, что приезжаю исключительно по твоей просьбе и не стану с ним разговаривать, — холодно отвечает Макс, сплюнув на пол. Его привычная улыбка сползает с лица, уступая место безразличному, отрешенному выражению. Яркие глаза тускнеют, из них мгновенно пропадают все блики и радуги. Он встаёт ровно, встряхивает головой, прогоняя боль в щеке. Все снова в порядке. — Почему? Почему, черт тебя дери?! — кричит Натаниэль. Его щеки краснеют от гнева. — Не хочу, — совсем спокойно произносит старший. От такого ответа Натаниэль на мгновение теряется. — Тебе бы одеться. Тут холодно. — Какая нахрен разница! Ты мог хотя бы какое-то уважение проявить! Неужели ты его совсем не… — Всего хорошего. Остановив Ната движением руки, Макс сходит со ступеней больницы, покачивая рабочим портфелем. Его походка свободна и легка, будто ничего не случилось; лишь ветер треплет полы роскошного лилового пальто. Совсем не не торопится — такой же непринуждённый, такой же величественный, как и всегда. — Ты… — Нат запинается, захлёбывается словами и кричит ему вслед, жмурясь от слез и ветра, — Ну и катись ко всем чертям! Неблагодарный! Тварь! Ненавижу тебя! Вот и загнивай на работе один, если мы тебе так не нравимся! Пожалуйста, давай, иди! Не больно ты мне и ну… Кхе… Кхе-кхе… Поняв, что Макс не собирается оборачиваться, он шмыгает носом, и, постояв некоторое время на пороге, поглядев ему вслед, удаляется обратно в здание. Чувствует першение в горле — идея кричать на морозе была не из лучших, но чувства его совсем захлестнули. Нужно будет попросить у медсестры какое-нибудь лекарство. У него ведь выступление на следующей неделе, и будет нехорошо, если он придёт туда безголосым. Да уж, Макс определённо не стоил таких жертв, но дело уже сделано… — Молодой человек, время приёма закончилось. Он поднимает глаза. На него смотрит та самая медсестра, о которой он думал несколько мгновений назад. — Уже?.. — Уже. Вашему отцу нужно отдохнуть. Заберите вещи и отправляйтесь домой, всего хорошего. Эта фраза расстраивает Натаниэля, но он старается не подавать виду. Берет вещи, оставленные медсестрой на скамейке у палаты, и долго-долго наблюдает, как она катит по коридору тележку с медикаментами. Думает. А где-то там, за больничным забором, прислонившись спиной к незнакомой кирпичной стене, плачет Макс, в страхе закрывая руками раскрасневшееся лицо.