еле ощутимо

они прячутся от туманного утра и злых прохожих в каждых тёмных переулках и углах, когда серёжа выцеловывает узоры на щеках и спускается к острым ключицам. это по-подростковому глупо и ярко. ваня смеётся и тянет его за светлые кудри, чтобы тот отлип. у него на губе ранка, которая трескается каждый раз, когда он улыбается. серёжа нежно целует, как бы извиняясь за то, что смешит и тычется носом в шею, вдыхая его запах — еловые ветки и табак. это спокойно и по-родному. это ваня. у него грязные кроссовки, куртка поверх худи, милая родинка на щеке и миллион долгов в университете. жалко, что ему не до этого. он накручивает на палец светлую прядь и показывает язык, когда серёжа поворачивается к нему. преподаватель нудно и долго рассуждает о структуре какой-то там экономики, а ваня думает только о том, чтобы лечь в кровать, затащив с собой своего парня. какой из него экономист вообще? он то и математику не любил, только уравнения давались легко, но родители настаивали на образовании. интересно, а почему серёжа выбрал именно этот факультет? надо потом спросить. пять минут в курилке, пока серёжа ждёт тебя в аудитории тянутся очень долго. он не выносит запах сигарет, а у бессмертных зависимость. веселее, когда возвращаешься, невесомо целуешь в плечо, чтобы никто не увидел и снова возвращаешься к лекции, а мозг уже проело дымом и желанием поскорее домой. серое небо злорадно потирает мушиные лапки (ты думал, что день не сможет стать хуже? утрись!), когда обрушивается на землю ливнем. капли барабанят по стеклу, а пешков устало вздыхает и опирается головой о плечо вани. ску-ко-та. на улице не лучше, потому что именно сегодня день, когда они безумно жалеют о том, что не взяли с собой зонт. небо не плачет, оно завывает диким ветром и ревёт. тротуары заливаются грязной водой и разноцветные носки (голубые с полосками — у вани, розовый на правом, белый с рисунками на левом — у серёжи) мокнут под обувью, видимо, слишком лёгкой для их весны. а грузные капли колотят по старой разноцветной (раньше даже красивой, но сейчас со сходившей с деревянных стен краской) беседке у их дома. серёжа смеётся и кричит что-то ване, но за проезжающими машинами и разговорами спешаших куда-то людей с разнообразными зонтами (вот же счастливчики) ничего не слышно. он только сжимает ладонь крепко-крепко и бежит медленнее, чем обычно, потому что знает, что из серёжи бегун такой себе. вздох облегчения, когда они подходят к своему подъезду. четыре этажа вверх — ноги болят неимоверно. они заливаются смехом, когда дверь квартиры закрывается за ними. — весна, ванюш. весна. — не то слово. они улыбаются друг другу ещё какое-то время, а потом серёжа прислоняется головой к груди бессмертных, вдыхая запах мокрой ткани, пока тот укладывает ладони на его макушку и касается волос губами. стоят так ещё долго — только серёжа крепко обхватывает талию вани руками и елозит носом в районе шеи. уходить нет ни сил, ни желания. желание — перед ним, здесь и сейчас, поправляет русые волосы, гладит его плечи, пахнет дымом и дождём. серёжа бы сказал многое. как минимум — я растворяюсь в тебе и твоих невесомых случайных касаниях. как максимум — я готов умереть ради тебя (и без тебя). поцелуй в лоб вместо слов — достаточно и даже больше. а вообще, он бы сказал спасибо. спасибо — за то, что ты рядом; за то, что будишь по утрам. за то, что напоминаешь мне поливать цветы и кормить кота, потому что я идиот без памяти. за то, что берёшь ответственность за мытьё посуды на себя. за то, что носишь мои вещи и оставляешь на них свой запах (хоть я и задыхаюсь от сигаретного дыма). за то, что пишешь мелким почерком в конспектах и оставляешь на полях заметки, когда я ничего не делаю и просто втыкаю в стены. за то, что слушаешь земфиру на колонках и лёгким жестом приглашаешь танцевать. за то, что с тобой я могу молчать хоть целую вечность и просто смотреть в твои большие грустные глаза. за то, что улыбаешься ярче всех в мире. за то, что любишь меня так же сильно, как люблю тебя я. спасибо. * — когда уже закончатся эти дожди? серёжа расправляет ноги в ванне и ложится головой на металлический бортик. — ну! подними голову, я еще не закончил. ваня, скрючившись, сидит на скрипящей табуретке и мылит пшеничные кудри шампунем с ромашкой — потому что серёжа достал его просьбой "потереть спинку", а принять ванну вдвоём — интимнее секса (бессмертных готов согласиться, а гордость нет). рыжий кот в ногах мурчит с прикрытыми глазами и тычет мордочкой в щикотолку. — ну, правда, невыносимо это терпеть. уже какой день? — у нас весны не бывает, — наклоняется чуть ближе к голове и принюхивается, — шампунь очень вкусно пахнет. так вот, нет у нас весны. из валенок сразу в сандали и наоборот. — и то верно. пар от горячей ванны разлетается по всей комнате и остаётся на кафельном полу, на розоватой плитке стен, на маленьком (уже запотевшем) окошке почти у потолка. главное — остаётся румянцем на щеках обоих. или это и не пар вовсе. ваня берёт ковш, зачерпывает мыльную воду из ванны и, прикрывая ладонью глаза серёже, чтобы не попасть в них, выливает на волосы. это и есть забота? ваня смывает шампунь с волос и думает, пока пешков с прикрытыми глазами сидит в ванной и улыбается. ты так любишь меня, так много делаешь для меня. я достаточно отдаю? я заслуживаю? ты же такой милый. ты жмуришься и рассказываешь мне что-то, пока я поливаю тебя водой. ты сопишь с приоткрытым ртом, когда спишь. ты готовишь мне яичницу по выходным (ведь это единственое, что ты умеешь готовить, но самое вкусное). ты улыбаешься как самый милый на свете кот и любишь фильмы с хэппи-эндами — в 6 часов будут крутить титаник. давай посмотрим? — конечно. пешков говорит, говорит, говорит, а ваня гладит его по мокрым волнам и смывает уже успевшей немного остыть водой остатки шампуня. только улыбается, когда слышит шутки, или когда серёжа резко сменяет интонацию. у него на спине родинки разливаются в отрезки созвездий, ваня дотрагивается рукой и проводит, едва касаясь. а серёжа говорит и не замолкает, даже не обращает внимания. тебя так много в моей жизни, и я надеюсь, что дарю тебе столько, сколько ты заслуживаешь. * серёжа чуть приподнимается на локтях, когда слышит, как ваня выходит из ванной. он бы посидел рядом — ваня стесняется. бога ради, будто я тебя голым не видел. но, если он не хочет, то серёжа конечно же будет уважать его комфорт. ваня после ванной уютный и мягкий, когда падает на кровать и стискивает своего парня в неожиданно крепких объятиях. серёжа утыкается в шею (в нос ударяет запах мыла и сирени, он радостно улыбается, прикрывая глаза) и обхватывает его спину ногами. приятная неожиданность, когда обычно нетактильный, отвечающий на все ласки чуткой улыбкой и смехом ваня вдруг так бесстыдно плавится в руках серёжи и проводит по его мягкой спине под одеждой своими шершавыми руками. серёжа только сладко улыбается и влажно дышит, оставляя на шее вани смазанные следы губ и иногда языка. запах ромашки от его волос мешается с гелем для душа с сиренью и создаёт весенний микс с ощущением свободы и чужих рук (не на спине, а прямо под рёбрами, стискивающими быстрое сердце). бессмертных сейчас кажется совершенным в своей ласковости и тихом шёпоте, со слабым шлейфом закатного неба и улыбки в кончик губ. хочется сжать его, достать до самых лёгких и потом касаться дрожащими пальцами влажной ткани. влажной ткани лёгких или ткани, влажной от стыда и "прошу, дотронься там ещё раз"? вопросы разбиваются о простынь с цветочным узором и засыпают вместе с тучами. а дождь всё льёт, льёт.. чайник на плите фырчит и шипит, пока вода закипает в нём. у серёжи на ногах зелёные тапочки и мурашки от обжигающе-холодных стен. за окном панельные дома прячут за своими спинами солнце и стол залит слабым оранжевым светом. ваня пыхтит около ящиков над столешницей в поисках хоть какого-нибудь чая. в ящиках соль, сода, кошачий корм, приправы, уксус, опять кошачий корм.. заварной зелёный чай в самом дальнем углу. серёжа кривится, когда ваня достаёт уже открытую до этого упаковку — знает, то что это пойло просто кошмар, но желание заполнить желудок чем-то тёплым и сладким превышает его отвращение. чайник ворчит и воет, когда закипает и разливается по кружкам с паром, отдающим теплотой в лицо. серёжа пьёт чай и смотрит в окно. ваня размешивает сахар ложечкой и смотрит на серёжу. это идиллия? у него на плечах висит растянутая футболка с глупым принтом (большая даже для серёжи), а чай в жёлтой кружке остывает, пока он прикрывает глаза и кладёт свою голову на чужое плечо. нет, на родное плечо. да, так лучше. позже они опять валяются в кровати и ноги пешкова путаются в простыне. кот лежит у изголовья кровати, справа от подушки вани, облизывая пушистые лапы. через десять минут, когда комната наполнена тишиной со звучащими иногда глубокими вздохами или слишком громкими машинами, серёжа перестаёт ворочаться и засыпает, повернувшись к бессмертных лицом. это, похоже, самая умильная картина, которую он только видел — непослушные волосы кроме подушки спадают на лицо и рот слегка приоткрыт. такой серёжа особенно хрупкий и невесомый — перед сном и по утрам. ваня, насмотревшись на пешкова, поворачивается лицом к потолку и закрывает глаза. а титаник так и не посмотрели.