Самоуничтожение

Лишь бы этого не чувствовать. Лишь бы скрыть, запрятать подальше в самый темный угол своей измученной души, лишь бы глаза закрыть чтобы перед ними не видеть ничего, выбрав жить в слепоте и до последнего отказываясь сложить оружие и признать: “Я был слаб. Мне было слишком больно. Я никогда не ненавидел тебя”. И ненависть эта сползает по коже с противным скрипом, что режет по ушам, цепляясь жадно маленькими крючками за кожу, раздирая ее и оставляя за собой кровавые борозды — их не видно, но болит дьявольски. Будто свежевают заживо. Вот только охотничий нож был меж его собственных пальцев. За что ему было ненавидеть Вей Усяня? За предательство? За смерти которые он принес в их дом? За ложь и обман, за эгоизм, за эгоцентричность, за самоуверенность, за каждый отведенный взгляд, за каждую сброшенную с плеча руку, за каждый пренебрежительный неосторожный комментарий, за каждое… пустое обещание? Буквально за все, черт возьми. И за отчаянную жертвенность. За твою эту подростковую смелость на границе с глупостью, когда ты, дурак, рискуешь не думая, кому этот твой риск больше всего потом отзовется. На ком твой безрассудный поступок оставит глубочайший след. За любовь такую эгоистичную и слепую, что ты даже не спрашивал — отдавал и уходил не говоря ни слова. Это ведь так просто — отдать свое золотое ядро, свой талант, свой потенциал, свое будущее, свои усилия и имя заклинателя — отдать это все чужим рукам, потому что кому-то повезло меньше. Потому что кто-то был еще более безрассудным. Потому что этот кто-то был тебе слишком дорог. Но не достаточно, чтобы позаботиться о его осведомленности. Чтобы с ним считаться. Недостаточно даже здесь. Достаточно лишь для того чтобы считать меня идиотом, правда? Лишь этого я достоин? Конечно ты верил, что поступаешь лучшим образом, разве есть у меня право ненавидеть, зная это? Ты отнял у меня это право. Но знаешь, повернуться к миру лицом раскрыв перед ним пустые ладони и сдавшись ему, быть достаточно искренним чтобы хотя бы одной живой душе открыться в слабости и попросить помощи — было бы достаточно. Взять протянутую тебе руку было бы достаточно, чтобы все изменить. Цзян Чэн прячет в сжатых кулаках и спертом дыхании свое раздробленное сердце и ему все еще не хочется признаваться себе. Но лгать стало тягостно. Прошлое заканчивалось там, где замирала улыбка на кроточащих губах, где слезы бежали по покрытым каменной пылью щекам. Где красная лента вспыхивала последней волей к жизни, и в следующее же мгновение исчезала во тьме. Кто-то погасил пламя свечи подушечками пальцев, не боясь ожога. Прошлое было наполнено сорванным связками, царапинами на лице которые сильно саднили из-за соли слез, холодом Саньду, врезающимся металлом в мякоть его ладони. Прошлое было наполнено исполинскими скалами, запахом гнилой плоти, горьким, отчаянным хохотом на грани безумия. Цзян Чэн тогда не верил до последнего, что должен отступить. Что его просят и просят о невозможном с такой невозмутимостью, будто все было предрешено очень давно и донельзя очевидно. Цзян Чэн будто был последним пунктом в его плане, самым незначимым, необязательным. Захочет — узнает. Не захочет — плевать. Вей Усянь все решил сам. Когда-то тьма впервые прикоснулась к пустоте в его даньтяне, оставшуюся после удаления золотого ядра. Когда-то приходилось пользоваться методами самыми страшными и гадкими, до которых ни один заклинатель не позволил бы себе опуститься, но для Вей Усяня побрезговать значило умереть. Когда-то он боялся даже позволить к себе прикоснуться, потому что стоило бы Цзян Чэну вложить в прикосновение хоть сколько-нибудь духовных сил он бы ощутил лишь пустоту под своими пальцами. Никакого сопротивления. И ни намека на былую силу. И Цзян Чэн не знал этого мрака, этой тьмы — Вей Усянь натянуто улыбался и не давал себя даже спросить. Настолько далеко он был. Настолько далеко от Цзян Чэна было принято то решение. Но прошлое не состояло из одной лишь боли, как и ничто в мире. Вей Усянь улыбался солнечно, срывая отцветшие лотосы и выбирая из коробочки семена. Он протягивал очищенные Цзян Чэну щедрой горстью, и это было чем-то незыблемым, непоколебимым. “Дуйся сколько хочешь, шиди, я не дам тебе ни семечка!” И смеясь он каждый раз снова протягивал ладонь. Он сбегал с наказаний, он толкал других шиди в воду, он всегда поддразнивал, он приносил с собой хаос и беспорядок и каждый раз это было чем-то правильным в их обыденности. Он толкал Цзян Чэна в плечо, почти аккуратно, и шептался с ним стоя рядом. Он был самым надежным на тренировочном поле, единственным, кого Цзян Чэн хотел видеть за своей спиной — это приносило ему покой в бою и странное, иррациональное чувство защищенности и баланса, когда можно раскрыть себя полностью. Наверное, вопреки всему он был счастлив тогда. Вей Усянь обладал цепким взглядом, он всегда все замечал. Замечал как гаснет взгляд, замечал сомнения, замечал как руки дрожат и как сжимаются плотно губы в зажеванной обиде — и каждый раз у него находились слова. Безрассудный, безответственный, своенравный и хватающийся за все и за всех подряд он подбирал эти свои дурацкие пылкие до смешного слова и Цзян Чэн всегда находил в этом то, что ему хотелось бы слышать. Он всегда находил там ту безрассудную веру в него, которой сам внутри себя не чувствовал никогда. Вей Усянь был ослепительно яркой звездой в его ладонях, но рано или поздно он должен был ей обжечься. И больно ведь было — обжигаться. Осознавать этот момент, разжимать ладони, быть вынужденным обнажить Саньду и выбросить свою привязанность к дьволу. Самолично выдрать теплое, бьющееся сердце, проломив ребра и сунув руку в кровавое месиво, не слушая никаких сомнений потому что им не было места. И это было сейчас уродливой раной с рваными краями, криво когда-то зашитыми, оставившими после себя ноющие шрамы. Это было больнее чем злость. Больнее чем ярость. Больнее чем все, чем он миру хотел доказать свою ненависть. Этот человек разрушил меня. Я ненавижу его. Я любил этого человека так сильно, что мне невыносимо было признаться себе в этом. Цзян Чэн знал, что стоит задеть этот оголенный нерв снова, и внутри него что-то сдастся окончательно. Будут скорбные признания, которые не встретят внутреннего сопротивления, будет уязвимость и слабость, опущенные плечи и слезы отчаянные и уже почти не злые. Будет открытым это месиво внутри из осколков ребер, из легких и ошметков его сердца. Внутри него где-то ощущалась та болезненная, давно забытая нежность и трепетность, скрывавшаяся годами под тысячами замков и с которой хотелось сжать в объятиях, убедиться, почувствовать чужое тепло и расплакаться от облегчения, а не от ужаса перед истиной. Он бы хотел… Этого иррационального покоя. Вей Усянь бы, наверное, опешил. Вей Усянь бы вряд ли подобрал для этого слова. "Все уже в прошлом". Да, в прошлом. Я даже прикоснуться к тебе больше не могу. Потому что я и есть это "прошлое", и мне, очевидно, рядом с тобой больше не место.