О плевочках, кваканьях и жучках

— Днем здесь, конечно, еще прелестнее… — вполголоса проговаривает Подболотов, будто бы боясь потревожить фауну лесопарка. Голос его глубокий, тихий, он способен взбудоражить и точно создан для чтения сказок или даже страшилок на ночь. Однако руки его, в противовес медленному и плавному течению голоса, активно двигаются в разных направлениях, норовят ухватиться за каждую травинку и листочек, оглаживают каждую встретившуюся им сосну. Раневский рядом с ним не издаёт и малейшего звука, позволяя дурманящему тембру окутать его с головой. Перебивают его разве что особенно шумные лягушки и насекомые, которым давно пора было лечь спать. Подболотов порою сбивается, замолкает надолго, хихикает над какими-то вещами, вызывая ответный смешок, и постоянно оглядывается на Эдуарда. «В чем дело? Неужели ему наскучило? Ну почему он молчит?» — грызет себя мысленно Эдгар, с нарастающей тревогой вглядываясь в лицо идущего рядом и каждый раз ловя лишь заинтересованный блеск ядовитых малахитов. Он сдерживается, чтобы не произнести свои вопросы вслух, но это лишь порождает большее количество вопросов в его голове. Кругом темно. Уже давно миновал закат, и тьма обняла небосвод, зажала землю своими ветряными ручищами, заставляя ветви деревьев и травинки подрагивать. Лишь око огромное видно вдали да звезды-плевочки, мерцающие сами по себе. Рябь идет по озеру: это тоже проделки загребущих лапищ. И по спине Эдуарда тоже бежит рябь, только дело совсем не в теплом ветерке. Он думает, думает обо всем и будто бы совершенно ни о чем. Ему бы только слушать это приглушенное, восхищено-увлеченное щебетание — и больше ничего не надо! Раневский нарочно вытянул его на прогулку в столь поздний час, но он и подумать не мог, что так залюбуется Эдгаром. Впрочем, с каждым взглядом тот выглядит все более удручённым, паузы в его монологе становятся все длиннее. Эдуард же поглядывает на часы и боится упустить момент, а ещё больше боится упустить самого Подболотова… Но говорить нельзя. Он вновь глядит на часы и тут же замирает — время! — Эдгар, — словно смакует имя и наконец улыбается он мягко, совсем осторожно касаясь еще гладкой, недавно выбритой щеки. Эдгар тоже замирает и в характерном ему жесте выгибает бровь, безмолвно вопрошая. — Эд-гар. По сравнению с тобой любая звезда — плевочек. — Что?.. — расплывается в нелепой улыбке Подболотов, глядит почти что беспомощно, как будто бы не слышит или не понимает. — Я говорю… — начинает Эдуард шёпотом и поднимается к нему на носочках так, что чувствует его дыхание на своих губах. Дышать совершенно легко, но в этот момент он забывает, как это делается. Он с трудом набирает воздух в лёгкие и тонет. Тонет бескомпромиссно и безвыходно, потому что Подболотов — русал, водяной, пиявка чертова, потому что тянет он на дно непутевого, потому что даже смешливые складинки близ глаз, еще не превратившиеся в морщинки, улыбаются вместе с ним и потому что глаза его — болота. — А8, А7, А6, С8, С7, С6, D6, F7, G8, G6, H7, А5, А4, В3… Раневский бормочет сбивчиво, но наизусть знает каждую позицию. Не то от того, что шахматную доску знает как свои пять пальцев, не то от того, что произнес это столько раз до этого, что не мог уже и запнуться. Но договорить ему так и не дают: Эдгар прерывает его прямо на половине. Он прихватывает кончиками пальцев подбородок Раневского и, склонившись пониже, прижимается своими губами к его. Не пытаясь углубить поцелуй или лишний раз пошевелиться, он с трепетом пробегает пальцами по щеке, заводит щекочущие пряди обратно за ухо и отстраняется с тёплой улыбкой, заодно отнимая тепло с губ. — Я тоже, — лениво прикрывает Подболотов глаза и опускает ладонь к шее, поглаживая оголенные участки. — Сегодня будет четыре года с тех пор, как ты сказал мне «Нет». Быть может, на этот раз ты скажешь мне «Да»? — усмехается ласково он под конец и неспешно опускается перед ним на колено. — Я не вернусь в шах… — как-то устало вздыхает Эдгар, но вскоре брови его вздымаются еще выше, глядит он, словно куколка: с широко распахнутыми глазами и изумлением, плескающимся в них же. — Ты уже забрал мое сердце. Что думаешь о руке? Раневский протягивает ему колечко, сплетенное из травинок по пути, и растягивает губы, пожалуй, чересчур радостно, едва приоткрывая зубы. — Думаю, она идеально впишется в интерьер моей скромной квартирки. Рассмеявшись негромко, Подболотов позволяет надеть колечко на палец и опускается к нему, вновь припадая к губам. Он сминает губы Эдуарда, терзает их своими с плавящей нежностью, цепляется пальцами за кончики волос и наглаженный ворот рубашки, шумно выдыхая в недлительных перерывах. Зацеловывает его до красных припухших губ, сравнимых с лепестками гвоздики, до белесого тумана в голове, пока не немеют лепестки эти от усталости. Раневский прижимается к нему напоследок и со звонким звуком оставляет в покое губы, но носом утыкается в шею, потираясь щекой о подбородок. — И всё-таки по сравнению с тобой даже я плевочек, Эдя, — уже по пути домой бросает Подболотов и целует его в висок. — И на колено становиться было вовсе… — У тебя жучок тут! — вновь перебивает Эдуард. — Где? — вздрагивает Эдгар и пытается смахнуть невидимое насекомое. — Здесь! — он кусает его за подбородок легонько и спешно убегает. Но Эдгар его, разумеется, поймает. Иначе некому будет вписываться в интерьер его жилища.