Один из вечности

* * *

Хонкгоу, Шанхай. 3 сентября 1925 г.

      Вайбайду, обманной легкостью металлической конструкции, надежно скреплял два участка суши, паря темной тенью над голубой лентой одного из притоков Хуанпу. Он надежно скрывал от плавно подбирающихся по водной глади полуденных солнечных лучей нежащегося после купания в спасительной сени одной из своих опор мальчишку. Но солнечный свет не сдавался, меняя свою траекторию, он, подобно коварному гнюсу, подкрадывался к ноге подростка. Отказываясь шевелить хотя бы кончиком пальца, Ван Ибо лишь поглубже зарыл оказавшуюся в опасной близости конечность в разгоряченный песок и едва не показал язык солнечному светилу от своей маленькой победы.       Сегодняшний день, собственно, как и предыдущие пять, был насыщенным и крайне удачным. И пусть ему пришлось перетаскать коробок, наверное, в две тысячи цзиней, а его спину и руки теперь саднило и неприятно тянуло от чрезмерной нагрузки, к которой еще не до конца оформившийся подростковый организм явно неготов, — мелодичный звон цзяо, приятной тяжестью оседающих в его кармане, нивелировал все неудобства. Да и его временный работодатель оказался мужчиной хоть и строгим, но добрым, потому, прознав про ситуацию мальчика, накинул сверху пару лишних монет и вручил целый пакет хрустящих махуа. Будет чем порадовать мелких. С тех пор как отец в поисках лучшей жизни бросил жену и восьмерых малолетних детей, Ибо, как одному из старших, пришлось взвалить основную часть забот на свои, пока еще узкие, плечи. И теперь два раза в неделю подросток, прячась в одном из вагонов регулярного товарного поезда, добирался из Цибао в Шанхай и наоборот. Дело, конечно, рискованное, но быстрое, а главное бесплатное. Раньше, экономя каждую заработанную монету, Ибо проходил весь этот полудневной переход пешком. Немного поерзав, лучше размещая свою уставшую спину на временной подпорке, подросток дает себе еще мнимых пару минут отдыха — до поезда остается еще достаточное количество времени.       Резкий плюх, словно в воду с силой швырнули большой камень, вынуждает Ибо открыть только что прикрытые глаза, но кроме быстро расходящихся по реке кругов он не видит ничего, а доносящиеся сверху обрывки громких фраз: «упал…», «… прыгнул…», «…утонул» — заставляют его, не раздумывая, стянуть еще не до конца высохшую рубашку и быстро войти в воду. Он подплывает ближе к эпицентру предполагаемого падения, определяя его по все еще расплывающейся нечеткой рябью воде, и, набрав полную грудь воздуха, ныряет, разгоняя сильными гребками ограничивающие и без того скудное видение в мутной воде водоросли, продвигается вглубь, пока не замечает практически опустившееся на дно светлое пятно. Ибо подплывает ближе к бессознательному телу, перехватывает его поперек груди и пробивает себе путь на поверхность, а там уже волоком тащит его к берегу.       На отмели, тяжело дыша, он укладывает свой улов на спину и припадает ухом к грудной клетке, и, кажется, не дышит, пока не разбирает робкий отклик чужой жизни. Ибо быстро опускается рядом и перекидывает его через свое согнутое колено, несколько раз с усилием нажимая на спину. Безрезультатно. Подросток разжимает с силой сжатые челюсти недоутопленника и, не церемонясь, засовывает ему два пальца в рот, надавливая на заднюю часть языка. Ибо чувствует вибрацию плоти и еле успевает убрать свою руку, прежде чем спасенный заходится в рвотном приступе, сплевывая проглоченную воду. Он, не двигаясь, осторожно поддерживает содрогающееся тело, пока то не успокаивается и не опускается обессиленно рядом. Ибо внимательно смотрит на лицо мальчишки, наверное, одного с ним возраста. Когда большие и слегка припухшие глаза обращают на него свое внимание, он, улыбаясь уголками губ, быстро произносит: — Мне было не трудно… Одновременно с шокирующим: — Зачем? — Что? — ошарашено переспрашивает Ибо. — Зачем ты это сделал? — хрипит собеседник, утирая беззвучные слезы. — Зачем спас? — Ты что, дурак? — Ты не знаешь, — бормочет мальчишка, переходя на крик. — Я теперь один. Родителей больше нет. Ничего нет! Я ненужный… Не хочу так. Зачем мне эта жизнь! Мне не для кого жить, незачем… Громкая пощечина прекращает неконтролируемый поток, возвращая осознание в чужие глаза. — Не смей так говорить! — шипит Ибо, подрываясь, зло натягивает рубашку, мысленно негодуя, что на поезд он уже опоздал и домой придется возвращаться пешком. — Тебе нужен повод? — роняет он между прочим. — Живи ради памяти своих родителей. Ну, или там, не знаю, чтобы найти лекарство ото всех болезней, или на крайний случай ради меня. Большие глаза ошарашенно смотрят на него. — Ну а что, не такой уж Ван Ибо и плохой человек. На последнюю фразу спасенный неожиданно тянет губы, демонстрируя милейшую кроличью улыбку. Ибо, поддавшись чужому обаянию, зачарованно замирает на несколько секунд, а потом порывшись в кармане протягивает несколько цзяо и пару махуа все еще улыбающемуся мальчишке: — На вот, кролику от зайчика, — вкладывает их в безвольно висячую руку и уходит прочь не оглядываясь. А один неожиданно спасенный подросток заходится в громком плаче, прижимая к груди бесценные дары, четко зная, зачем ему теперь жить.

* * *

Пуси, Шанхай. 3 сентября 1931 г.

      Безудержное солнце нещадно палит, пытаясь испарить всю оставшуюся жидкость из случайных прохожих, рискнувших выйти сегодня на улицу. Ибо наблюдает за их короткими перебежками от одной тени от кроны дерева к другой, откровенно завидуя. В отличие от юноши запертого в духоте медленно едущего общественного транспорта, они не лишены глотка, пусть и прожаренного, но свежего воздуха. Юноша вытирает выступивший на висках пот рукавом рубашки и сразу морщится от своих действий, выуживая из кармана специально припасенный для таких целей платок. Ибо прислоняется головой к окну в надежде, что если он сольется с железной коробкой, температура в салоне автобуса снизится хотя бы на несколько градусов. Пребывая в некой медитации в поисках личного дзен, Ибо мысленно прикидывает свой оставшийся бюджет. Непредвиденная поездка ощутимо ударила по остаткам и без того скудных запасов привыкшего на всем экономить парня. Но он отчаянно верит, что ему сегодня повезет, стараясь не задумываться о том, что конечный маршрут хоть и шепчет ему обещания золотых гор и легких денег, но и повязывает по рукам и ногам членством в Шанхайской Триаде.       Картинки за окном медленно перетекают из одной в другую, своими монотонными изменениями навевая на юношу дрему. Его веки наливаются свинцовой тяжестью и плавно прикрываются, чтобы через мгновение резко распахнуться от внезапного торможения автобуса и громких возгласов рухнувших в проход пассажиров. Ибо тоже по инерции подается вперед, но молодое и сильное тело, действуя на опережение, ловит баланс и спасает своего владельца от встречи с полом. Юноша, как и большинство, выглядывает в окно. Только интересует его не спор водителя с очередным чиновником, который, не желая прощаться с устоями прошлого, впал в дорожную ярость и заставил своего рикшу перевезти повозку в угодном для него месте, намеренно создавая аварийную ситуацию, а местная шпана, решившая поиграть в «собачки» с долговязым прохожим, отобрав у него портфель. Весело смеясь и переговариваясь, мальчишки перекидывали трофей между собой, заставляя жертву метаться. И что-то такое отдаленное трепетно-знакомое в этой нескладной фигуре заставляет не отдающего себе отчета Ибо подорваться со своего места и, торопливо перепрыгивая между все еще лежащими на полу людьми, выпрыгнуть из автобуса, бросившись на противоположную сторону улицы. Он быстро приближается и, распугав малолетних хулиганов громким свистом, принимается помогать собирать разбросанные листы бумаги, пока наконец не встречается с оленьими глазами блестящими слезами обиды. Парень быстро отводит взгляд, промаргиваясь, благодарственно кланяется и широко улыбается, демонстрируя удлиненные передние зубы. А Ибо огорошено замирает — неужели это его утопленник? Он бьет наобум: — Очевидно, тебе нравится, когда я прихожу на помощь, — добавляя, — кролик. Парень в ответ ошарашенно смотрит, пытаясь что-то разглядеть в повзрослевших чертах лица, с силой сжимает висящие на шее побрякушки и неверяще шепчет: — Ибо? — Надо же, запомнил, — не удерживает ехидства Ван. — Как я могу забыть имя человека, ради которого живу, — беззлобно смеется парень. — О, — Ибо неловко чешет затылок и, румянея щеками, переводит тему. — Что ты тут делаешь? — Иду на занятия. — Учишься? На кого? — Хочу стать врачом. Мне же предстоит найти лекарство ото всех болезней, — снова смеется юноша и, поклонившись, добавляет. — Спасибо, что тогда спас. — Эээ, да не за что, — все так же неловко отвечает Ван, кланяясь в ответ. — И это тебе спасибо. Если бы не тот день, меня бы уже не было. — Как? — Поезд, на котором я должен был ехать, сошел с рельс и сорвался с моста… — Я рад, что ты жив… — судорожно сглатывает собеседник и неловко облизывает губы, кончиком задевая родинку. А Ибо смотрит во все глаза, не в силах оторваться от такого запретного, но правильного действия — интересно, она всегда была там? — Спасибо, — бормочет Ван в ответ и так не вовремя вспоминает о предстоящем собеседовании, до которого теперь добираться придется практически бегом, нехотя прощается. — Я ужасно опаздываю. В общем, ты это, береги себя. И до следующей встречи, кроль. — Сяо Чжань! — кричит ему вслед парень. — Чжань — как война. — Что? — уже на ходу, оборачиваясь, спрашивает Ибо. — Меня зовут Сяо Чжань! — Мне больше нравится «кролик»!       Ибо добирается практически в срок, опоздав буквально минут на пять. Он победоносно улыбается и, загнанно дыша, опирается руками на колени, делает несколько глубоких глотков воздуха, стараясь привести дыхание в норму. Выпрямляется и, отряхивая местами промокшую и неприятно липнувшую к телу рубашку, движется к штабу Триады. Но не успевает сделать и пары шагов, как несколько повозок с защитниками правопорядка преграждают ему путь. А спустя несколько минут и пару оглушительных выстрелов выводят из здания покрытых разноцветными татуировками членов шанхайской мафии с заломленными руками.

* * *

Пригород Чунцина. 3 сентября 1938 г.

      Упавший рядом снаряд, вопреки оглушающей жаркой волне взрыва, своими останками глубже зарывается в мокрую землю и разбрасывает вокруг смесь из комьев грязи и ошметков покореженной орудийной бронзы. Но грузно идущий солдат уже привык и попросту не замечает происходящей вакханалии, он лишь удобнее перехватывает свою ношу и уверенно ступает по грязному месиву изборожденной военными сражениями земли, громко хлюпая мокрыми сапогами. Вслушиваясь в рев двигателей приближающихся истребителей, Ибо взглянул на хмурое и плачущее уже не первый день небо, замечая, как в просветах облаков солнечные лучи, подобно мечам, начинают пробивать себе путь. Распогоживается, а значит бомбардировки не избежать. Мысленно выругавшись, рядовой Ван уже практически тащит на себе еле переступающего отяжелевшими конечностями раненного командира в сторону отслужившей свое гаубицы, осторожно опускает его на землю и помогает опереться на лафет. Им нужно немного переждать. Ибо проверяет наложенную на разорванный бок и уже полностью пропитавшуюся алой кровью повязку, громко цокает и принимается снимать с себя форму, чтобы пустить нижнюю рубашку на бинты. Старший, тяжело дыша, облизывает пересохшие губы и перехватывает мельтешащие руки рядового, заставляя остановиться. Командир смотрит пристально, собирается с духом, чтобы сказать то, что должен. Он медленными движениями выуживает из внутреннего кармана фотографию улыбающейся женщины, обнимающей ребенка, и еще не свернутое в треугольник письмо. И прежде чем передать все своему подчиненному, он напоследок обводит контур лица девушки на снимке, прижимается к нему губами на долгие несколько секунд и протягивает рядовому. — Ибо, ты должен передать это моей Ифэй, — видя, что парень не предпринимает попыток взять предметы, мужчина самолично вкладывает их в руку младшего, —скажи, что я очень ее любил. — Вот сами ей это и скажете. — Не перебивай старшего по званию. Запомни адрес: Шанхай, улица Хуайхай 20. Повтори. — Хуайхай 20. Ифэй. Шанхай. — Молодец. А теперь оставь меня. Уходи один. — Капитан Кан, — упрямо начинает юноша, — при всем уважении, но в вас сейчас говорит потеря крови. И мы либо идем вместе, либо вместе остаемся, — и вкладывает фотографию и письмо обратно в нагрудный карман командира, застегивает форму на все пуговицы. — Рядовой Ван! — Капитан Кан! Оба мужчины впериваются друг в друга немигающими взглядами, вступая в противоборства юношеского максимализма и житейской мудрости. Ибо отводит взгляд первым и опускает на землю рядом со своим капитаном. — Ты же не послушаешься? — Не в это раз, командир, не в этот раз… — произносит довольный Ибо, тут же приседая на корточки спиной к старшему, приглашая.       Прижимая тонкие одеяла к груди одной рукой и поддерживая небольшой чемодан со своими скромными пожитками другой, Сяо Чжань еще раз бегло осматривает свое теперешнее пристанище: земляной пол, длинная с редкими прорезями окон брезентовая палатка и разложенные вдоль стен бамбуковые циновки с вбитой возле каждой палкой с сучками-разветвлениями, имитирующей вешалку. Не так парень представлял свою работу врачом, ой не так. Он складывает одеяла и ставит чемоданчик возле выделенного ему спального места, и разворачивается к выходу, чтобы осмотреть остальные части полевого госпиталя, как вдруг все вокруг начинает дрожать от оглушающего рева, а земля из-за раздающихся совсем рядом взрывов начинает уходить из-под ног — Чжань падает на пол и, закрывая голову руками, сжимается в жалкий комочек, и боится открыть глаза, даже когда все стихает. — Чертовы «милосердные» опять разлетались, — тихая фраза начальника госпиталя звучит для Сяо Чжаня громче недавних взрывов, и он робко выглядывает сквозь прижимаемые к лицу пальцы. — О, новенький, — замечает юношу главврач, — ты чего разлегся? Бегом готовиться и в операционный блок, сейчас каждая пара рук будет на счету. Чжань кивает и медленно поднимается, натягивает медицинскую форму поверх своей гражданской одежды и на все еще подгибающихся ногах бредет на выход вслед за мужчиной.       Дыша опутывающим и вселяющим успокоение и уверенность в завтрашнем дне петрикором, Ибо, сидя на стволе поваленного дерева, медленно потягивал согревающий чай. Легкий ветерок шаловливо прошелся по кронам деревьев, сбрасывая с омытых дождем листьев остаточные капли и отделяя солдата от остального мира зыбкой кисеей. Сквозь размытую картинку радужных нитей юноша видит, как из палаточного лазарета выходит фигура в белом. Ибо направляется к ней, чтобы узнать у медработника о состоянии своего командира. Но не успевает юноша сделать и нескольких шагов, как Сяо Чжань (а Ибо уверен, что это именно он) стягивает свой колпак и, пошатываясь, направляется в сторону лесной чащи, и через несколько неуверенных шагов пускается в бег. — Не может быть, — удивленно бормочет Ибо и устремляется вдогонку, крича. — Чжань! Сяо Чжань! Кролик, остановись же ты! И в следующее мгновение на полном ходу врезается в чужое замершее и дрожащее тело. Ибо резко хватает его за плечи, разворачивает к себе и, прежде чем прижать к своей груди, заглядывает в мокрые от слез глаза. — Кроль, ты имеешь совершенно ненужную привычку — плакать при каждой нашей встрече, — бормочет Ибо в темную макушку, успокаивающе поглаживая сотрясающуюся от рыданий спину. — Эй, ну ты чего? Успокойся, прошу. — Он совсем мальчишка… — говорит Чжань, буквально захлебываясь рыданиями. — Я должен был его спасти, но не смог. Не смог! — почти кричит он, до белых костяшек сжимая одной рукой гимнастерку Ибо, а другой ударяя его по груди в попытке вырваться, и обессилено оседает на землю. — Я плохой врач! Зачем я только послушал тебя… — Шшш. Здесь нет твоей вины, —рядовой с силой вжимает бьющегося в истерике человека в себя. — Посмотри на меня, — врач протестующе машет головой. Ван перехватывает его подбородок двумя пальцами, заставляя встретиться взглядами. — Я уверен — ты сделал все, что мог. Ты хороший врач. Не бери в голову. Чжань, поверив чужим словам, послушно кивает и тянется вперед, словно хочет сказать собеседнику что-то на ухо, а Ибо вопреки всему не отстраняется, а поворачивает голову, позволяя их губам соприкоснуться. Оба замирают, упиваясь таким необходимым сейчас теплом чужой близости. Чжань отстраняется первым, чтобы в следующее мгновение протянуть ладонь и, словно пытаясь запомнить, бережно оглаживает кончиками пальцев щеки, нос, лоб… Скользя невесомыми касаниями кончика языка по мягкой щетине подбородка и уголкам губ солдата, прежде чем прижаться к ним в требовательном поцелуе. Ибо приоткрывает рот и, гладя чужое тело, перенимает инициативу. Он берет в плен чужой язык, одновременно укладывая Чжаня на влажную землю. Одежда вдруг начинает мешать, и губы с шеи опускаются ниже, пока пальцы борются с неподдающимися застежками. Чжань зарывается ладонью в чужие волосы, окончательно их спутывая и прижимая партнера ближе. Теплое дыхание отогревает замерзшую кожу, своим жаром побуждая толпы мурашек пройтись по телу волной желания и сорваться с губ тихим стоном. А пальцы, что только гладили кожу на животе, стремительно проникают за кромку штанов, распутывая завязки. И вот широкая ладонь сжимает оба возбуждения и неспешными движениями погружает обоих в пучину наслаждения, постепенно подводя к краю.       Через два часа окутываемые ночными сумерками они возвращаются в госпиталь, сразу же сталкиваясь с главврачом. — Сяо Чжань… — строго начинает мужчина. — Начальник Цзян, — обрывает его юноша, низко кланяясь, — извините. Такого больше не повторится. Мужчина кивает, молча давая второй шанс Чжаню, и закуривает папиросу, отправляя парней отдыхать. Лежа на одной циновке, они не спят, крепко прижавшись друг к другу, они молча залечивают душевные раны, отдавая тепло своих тел. Можно не верить и сколько угодно искать оправдания произошедшему или терзаться, испытывая чувство вины и самоосуждения. Но любить, страдать, ощущать — это так правильно, так естественно. Даже если эти чувства такие хрупкие, призрачные, словно и нереальные вовсе. Это и значит быть. Жить здесь и сейчас, невзирая на обстоятельства. Ведь живя с постоянным осознанием, что сегодняшний день может стать последним, а завтрашний способен так и не наступить — это становится таким необходимым глотком веры в будущее.       Стоя у кромки леса, в первых лучах солнца они наскоро прощаются друг с другом. Рядовой Ван, как и десяток других солдат способных держать оружие, будет возвращаться в строй. А доктор Сяо на прощание наденет ему самодельный амулет «на удачу», сделанный из одного, когда-то отданного ему Ибо, цзяо с продетым в него гайтаном, молясь, чтобы следующая их встреча произошла при других обстоятельствах.

* * *

Пекин. 3 сентября 1995 г.

      — Дедушка, а почему ты так редко надеваешь такую красивую медальку с солнышком? — постукивая маленьким пальчиком по центру остроконечной награды, спросил шестилетний ребенок. — Потому что она возвращает не самые приятные воспоминания. И, а-Бо, это не «медалька». Это орден, — треплет темную макушку седовласый мужчина. — Совсем такой как у меня? — сияя глазами, спрашивает малыш, доставая из-за пазухи тесьму с висящей на ней монеткой. — Нет, а-Бо, тот, который у тебя, значимее. Гораздо значимее.       Малыш, несмело ступая новыми башмачками по вымощенной площади, крепко держит руку старшего, боясь потеряться. Он с интересом рассматривает таких же, как и его дедушка нарядных и одетых в военную форму людей с разными нашивками и звенящими медалями на пиджаках. Мальчик задумчиво тянет пальчик в рот и тут же одергивается, вспоминая, что его за это ругают. Вдруг к ним подбегает стайка ребят — благодарят, несколько раз кланяясь его дедушке, и вручают большие букеты цветов в шелестящей упаковке. Старший приветливо улыбается и кланяется в ответ, благодаря за поздравления. А-Бо еще раз оглядывает всех вокруг и, горделиво улыбаясь, решает, что его дедушка Чжань сегодня самый красивый, и, судя по количеству цветов в его руках, так считает не он один.       Они медленно поднимаются по лестнице, чтобы занять свои места на пока еще практически пустой трибуне. Малыш знает, что несмотря на всегда прямую спину и напускную бодрость, этот подъем дается старшему очень тяжело, поэтому он всячески старается облегчить восхождение, поддерживая его под руку. Они находят свой ряд, и Сяо Чжань просит внука отыскать их 27 и 28 места. Малыш идет впереди, громко чеканя каждую цифру: — … 25 и 26, — заканчивает он, оборачиваясь и довольно улыбаясь, что не сбился ни разу, — все, дедушка, мы пришли. — Ты такой молодец, так хорошо считал, — хвалит его Сяо Чжань и помогает разместиться на пока еще слишком высоком для ребенка его возраста сидении, поправляет панамку и легко щелкает по кончику носа. Довольный похвалой мальчик откидывается на сидении, принимаясь весело болтать ножками, и окончательно решает, что когда вырастет он обязательно станет похожим на любимого дедушку. — Рядом с вами не занято? —обращается к ним мужчина с еще большим количеством разноцветных медалек на широкой груди и, видя, как на эту фразу дедушка замирает и удивленно оборачивается, мальчик с интересом выглядывает из-за плеча старшего. — Ван Ибо? — шепчет Сяо Чжань, вглядываясь в того, чье лицо искал на протяжении долгих лет, и добавляет. — Не может быть… — А ты совсем не изменился, кролик… — Здравствуйте. Я, а-Бо, — он мальчик вежливый и знает, что старших всегда нужно приветствовать первым, даже если они немного странные. — А вы друг моего дедушки? Мужчина переводит взгляд на него и кивает: — Привет, малыш. — У вас так много медалек, — не выдерживает мальчик, — а та, которая с птичкой почти такая же красивая, как с солнышком у дедушки Чжаня. И у меня есть одна, — а-Бо достает из-за ворота рубашечки цзяо. — Дедушка говорит, что она самая важная, даже важнее чем его. — Красивая, — тянет Ван Ибо, — у меня тоже когда-то была такая… — А что с ней случилось? — Спасла мне жизнь. — Как? — хрипло спрашивает Сяо Чжань. — Поймала вместо меня пулю под Лаошанем, — и, обращаясь к ребенку, добавляет. — Так что твой дедушка прав, храни ее, малыш. Мальчик согласно кивает и прячет монетку обратно. — А-Бо, а как твое полное имя? — интересуется Ван. — К такому умному и взрослому мальчику не пристало обращаться по-детски. Малыш довольно хихикает — дедушкин друг определенно начинает ему нравиться, повторно представляясь: — Ибо. Сяо Ибо. — Красиво имя. — Да, дедушка сам выбирал. Говорит, что я назван в честь одного очень хорошего человека. Ван Ибо в ответ загадочно улыбается и оборачивается на настойчивый топот и недовольное сопение. — Дедушка, — звонкий голос подростка отдался эхом от полупустых трибун, — я еле тебя нашел. Стоило мне отвернуться, как ты… — юноша замечает остальных и неловко замолкает. — Поздоровайся с человеком, который не раз спасал мне жизнь, — обращаясь к внуку, говорит Ван Ибо. — Добрый день. Я Ван Чжань. Чжань как война. — Приятно познакомиться, — Сяо Чжань растягивает губы в улыбке, — редкое имя. А я — Сяо Чжань, — представляется он и на удивленно-протяжное «О» добавляет. — Чжань как война.       Ван Ибо и Сяо Чжань еще некоторое время внимательно смотрят на постаревшие лица, вспоминая моменты их коротких встреч, и улыбаются чему-то своему. Кем они были друг для друга все это время? Друзьями? Любовниками? Или ангелами-хранителями? А может такими людьми, которые словно бабочки-однодневки что взмахом своих слабеньких крыльев меняют жизнь другого человека до основания…