Когда взлетают фейерверки

Чжунли спит в обнимку. Всегда. С тех самых пор. Его руки всегда плотно стискивают чёртов короткоствольный дробовик KSG. Он спал с ним в окопе, он спит с ним и в кровати. Всё потому что привычка, не более. Ведь кто знает, что может случиться, верно? Да, у них три врезных замка на двери, щеколда, цепочка и навесной замок закрытого типа на калитке… два навесных замка. Ну и сигнализация, разумеется. Ещё есть решётки на окнах, пуленепробиваемые стёкла. Но это всё ничем не поможет, уж Чжунли-то знает. Он сам спиливал все эти решётки, взламывал замки и вырубал сигнализации. И люди, которых он убил, совершали одну и ту же ошибку. Они не спали с короткоствольным дробовиком. Чжунли будет поумнее, он на чужих ошибках учится. — Разрывной! Прикрыть головы! — до окопа далеко, не успеет. Так что Чжунли просто падает на землю, приоткрывая немного рот. Грохот. Крики. Треск. У него не лопнули перепонки? От этого хочется смеяться. Хочется широко улыбнуться и просто забыться в восторге. Он жив. Боги, он жив! — Ещё один! Начать отступление! Начать… отступление? Они не могут продвинуться вперёд? Отходят? То есть… Поворачивает голову, глядя в пустые безжизненные глаза одного из своих товарищей, чей затылок был разбит в кровавую кашу. Зачем это всё? Зачем было идти, если всё равно отступают? Становится холоднее, лицо товарища искажается, переставая быть слишком размытым. Вырисовываются знакомые черты: тонкий нос, зелёные, подёрнутые пеленой смерти глаза, спутавшиеся, но заплетенные в косы волосы. — Венти… — Венти! — подскакивает на кровати, в панике шаря рукой по матрасу и подушкам. Нет. Крутит головой, прекрасно различая силуэты в темноте. Где он? — Венти! Тишина в ответ. Чжунли автоматически щёлкает переключателем дробовика, вскидывая его на правое плечо. По-армейски быстро поднимается, тут же обводя всю комнату дулом своего оружия. Никого. Прислушивается, задерживая дыхания. Звук смыва. Просто в туалете. Опускает дробовик, всё так же тихо шагая по дому. Звук смыва, слив воды в раковине — всё это может быть уловкой, приёмом для рассеивания внимания и отвода глаз. Он только поэтому до боли стискивает оружие. — Всё нормально, Венти? Тебя не было в постели, когда я проснулся, — говорит сосредоточено, но громко, направляя свой голос чётко к двери ванной. Замок на ней щёлкает — Чжунли готовится вскинуть дробовик обратно на плечо. — Успокойся, старый параноик! — Венти усмехается, ногой открывая дверь. Как всегда спит в одних трусах. Глупость, как думает Чжунли. Если придётся экстренно покидать дом, у них не будет времени одеться. — Я просто в туалете был! Чжунли всё равно хмурится. Он уже взялся за оружие, стоит всё проверить. Замки, щеколда, цепочка, сигнализация, даже решётки в гостиной придирчиво осматривает, ища спилы или повреждения. — Ничего плохого со мной не случится, — цокает языком, показушно закатывая глаза, когда Чжунли наконец оставляет осмотр их дома, недоверчиво опуская дробовик. — Я же с пистолетом. Усмехается, поднимая глок, зажатый в правой руке, которую до этого прятал за спиной. — Венти, никогда не показывай оружие, понял? Те, к кому ты пришёл, должны увидеть его, только когда ты выстрелишь, — это была та истина, что отпечаталась на его сознании вместе с улыбкой самого близкого человека. Она была выгравирована прямо под кожей и даже реки крови, что текли на его глазах, не смогли её размыть. Из него, талантливого музыканта и бойкого парня, вышел отличный террорист-мятежник. Как только? Он уже и забыл. Сам решил или уговорили? Всё вместе, наверное. Просто в один момент обнаружил себя в полуразвалившемся доме, где в туалет приходилось ходить в яму, вырытую в земле (поэтому воняло жутко, а ещё гудели мерзкие мухи). А он сидел на прогнившем ящике и чертил план очередной атаки, пока его старший брат жалобно умолял о воде. Вода у них закончилась день назад, а до ближайшего колодца нужно было идти через патрули. Вот и пришлось слушать, как тот медленно гнил и сходил с ума от боли. В любом случае, Венти старался забыть об этом. По крайней мере до того момента, пока восстание не увенчалось успехом и он не занял место в новом мондштадском правительстве. Теперь у него был чистый дом и выстиранная одежда, но он всё равно чувствовал, как несло дерьмом и разлагающимся трупом. Немного… немного и сейчас чувствует. — Идём спать, пока твоя параноидальная голова не разболелась, — смеётся, словно это не он ходит в туалет с пистолетом, и бодро шагает в сторону спальни. Да, у них всё хорошо. Всё нормально. Это всё абсолютно нормально. Нормально спать с оружием, нормально перепроверять замки по пять раз вечером, нормально хранить в коридоре рюкзак с вещами первой необходимости. У всех есть свои пунктики. На улице слышен громкий звук взрывающегося салюта. У соседа, вроде как, сын родился. Они как-то забыли про это. Да даже если бы помнили, вряд ли какое-то знание смогло побороть рефлексы. Оба падают на пол, прикрывая головы руками, Венти опрокидывает стол, поворачивая его к окну, словно защищаясь от осколков, которые вот-вот полетят. Чжунли просто лежит в дверном проёме, стараясь оставаться под несущей стеной. Ещё один взрыв. Венти перезаряжает пистолет, совсем даже не думая о том, что делает. Как-то на автомате, машинально. Осколков нет, это немного успокаивает и Венти, столкнувшийся во время революции с менее габаритными и убийственными снарядами, нежели Чжунли на фронте, приподнимается, крадучись добираясь до окна. Вздрагивает, прикрывает на всякий случай глаза козырьком из ладони, и затем чуть отодвигает штору, выглядывая на улицу, предварительно выставив прямо перед носом пистолет. — Это фейерверк, — выдыхает, поворачиваясь к уже севшему на пол Чжунли. Тот стирает со лба выступивший холодный пот, снова щёлкая переключателем дробовика. — Успокоительное налить? — Нет, не нужно, — Чжунли мотает головой, убирая с лица упавшие вперёд пряди. Успокоительное и снотворное он не пьёт, это просто опасно. А если что-то случится? Не проснётся ведь так же легко, не успеет взяться за оружие. Слишком часто происходило это «не успел», слишком много трупов он видел из-за этого. — Просто идём спать. — Тогда ты обнимаешь меня, а не свой дробовик. Дробовик на полу. Так, что его можно схватить, просто вытянув руку — Чжунли три раза проверил, насколько это удобно. Свой пистолет Венти засовывает под подушку, как и обычно. Но сейчас, нерешительно и боязливо, отпускает холодящий руку магазин, чтобы уткнуться лбом Чжунли между лопаток, крепко обняв его поперёк живота. Он знает, что тот ни за что не повернётся спиной к двери (да и Венти тоже), поэтому спят они только так. Вернее, не спят. Просто дышат размеренно, прикрыв глаза, делая вид, что дремлют. Сна ни в одном глазу. Венти завтра сходит к соседям, чтобы в сотый раз попросить их не взрывать ничего, в сотый раз объяснит ситуацию, в сотый раз получит в ответ насмешливый взгляд и согласие, по которому будет понятно, что о его просьбе забудут уже завтра. Перед глазами Чжунли тот самый день. Штаб, он уже командир, весь при параде, с погонами на плечах, орденами на груди и начищенными до блеска пуговицами. Ему больше не нужно с автоматом прятаться по окопам, не нужно стрелять по людям и перетаскивать трупы товарищей. Всё должно было закончиться. Но он стоит с ножом в руке, весь перепачканный в крови, и сжимает ворот напавшего на него лазутчика. Человека, которого он знал год, которого считал другом. И которого был вынужден зарезать, как когда-то зарезали весь его клан, всю семью. Потом он услышал этот взрыв, а дальше — темнота. Штаб подорвали, он не успел упасть на пол. Потому что как юнец остолбенел, глядя в мёртвые глаза бывшего товарища. За окном снова грохот. Чжунли вздрагивает, хочет соскочить с кровати, но Венти крепче сдавливает его руку, прижимаясь лбом к подрагивающей от напряжения спине. — Всё нормально, всё хорошо, — шепчет, больше себе самому, борясь с желанием скатиться с кровати и забраться под неё, прижав к груди пистолет. — Это просто фейерверк, просто салют. Ничего опасного. Всё давно закончилось, давно-давно, Чжунли. Может быть. Но не для них. Для них мир всё такой же опасный, такой же пропахший кровью, пылью и дымом. Венти мерещатся люди в окнах. Мерещатся снайперы на крышах и запах миндаля. Он принципиально не пьёт напитки с сиропами, хотя сладкое любит. За приторностью прячется цианид. Ему так Чжунли сотню раз говорил, сотню раз выкидывал еду и напитки, если видел хоть малейший дефект. Покупать можно только то, что герметично упаковано, желательно из знакомых рук, желательно, чтобы привезли на глазах. А лучше из своего огорода, Моракс им лично занимается. Просто потому что нравится. И безопаснее. Тем более на сад направлены автоматы с самонаведением и несколько камер. Они не параноики. Просто Венти (у Чжунли глаза устают от монитора) отсматривает вечером запись за день в ускоренном режиме. Мало ли, вдруг датчики движения не сработали. — О чём думаешь? — притворство ради попытки убедить друг друга в том, что заснули, кажется уже глупым, и Чжунли опасливо накрывает ладонь Венти своей, теряя самую удобную позицию рук, когда от автомата его отделял ровно один рывок. Мелочь, но чертовски важная для каждого из них. — О той нашей встрече, первой официальной, — глубоко вдыхает запах мыла (Чжунли всё не может отвыкнуть от армейских средств гигиены и перейти на вкусные гели для душа), поглаживая чужое запястье. Хочется переплести пальцы, но Моракс не даст этого сделать — слишком задержит его, если придётся хвататься за оружие. — Тогда тоже грохотало, помнишь? А ты стоял, в этой чёрной форме, не скажешь даже, что командир, весь завешан оружием, я о существовании половины пушек даже не знал; стоял и рассказывал мне, мальчишке, что писал песенки да лозунги со сцены скандировал, как именно нам расстреливать врагов. — А ты ведь расстреливал, дурак, — качает головой, неотрывно глядя за занавески, через цель между которыми виднеются брызги яркого салюта. — Твоё дело было людям надежду давать, а не в бой рваться. — Нашёл, что вспомнить, старик, уже столько лет прошло, — а он до сих пор помнит это чувство. Когда отдача бьёт в плечо с такой силой, что суставы хрустят, когда прямо на руки брызжет кровь, а люди перед тобой падают замертво. Это было легко, ужасно легко. Пара секунд, и противника уже нет в живых. Пара секунд, и твоя дорога усеяна трупами, по которым нужно пройтись и провести других. И Венти вёл, оступался, ревел, напивался до чёртиков, резался осколком бутылки, а потом снова улыбался и вёл дальше. Венти знает, что его руки по локоть, нет, по плечи в крови. Он весь ей перемазан, и сколько ни три жёсткой мочалкой, никогда не сотрёшь. Он пытался, просто остались красные пятна и куча царапин. — Когда это уже закончится? — Чжунли редко позволял себе такую интонацию. Слабую, жалкую. Он хотел спросить про фейерверк, но Венти всё понимает. Венти целует его между лопаток и отпускает руку Моракса, чтобы тот всё же наклонился вперёд, подняв дробовик обратно к себе на кровать. Проходится по холодному корпусу, приподнимает, проверяя запас патронов, по семь в каждом магазине, щёлкает переключателем, ощупывает каждую деталь. Он бы и выстрелил на всякий случай, но снова тогда придётся собирать осколки разбитой рамки с фотографией или латать стену. Да и Венти ругается, если он стреляет дома. Так что обходится обычным минутным ритуалом проверки, чуть спокойнее начиная дышать. Ему легче, когда оружие рядом. — Шац, уверен, это всё прекратится, — только Венти не знает, как это прекратить. Как перестать спать с оружием, перепроверять еду, регулярно прогонять в голове сценарии того или иного нападения, дёргаться от каждого громкого звука. Он тоже устал. Всё это сжирает изнутри, убивает, вынуждая чувствовать себя с каждым днём всё хуже. Чжунли делает вид, что на него это не влияет. Венти знает, что тому всё тяжелее утром подниматься с кровати. Чжунли стал дольше мыться, дольше подниматься, даже утреннюю тренировку он делает как-то… вяло. Психиатр говорит, что это нормально, что так проявляется депрессия и что при продолжении лечения у них получится всё это преодолеть. Венти не очень-то верит. Он хотя бы знал жизнь до войны. Чжунли не понимает, что такое мир. И в силу своей бараньей упёртости не хочет даже пытаться понять. Хотя, Венти ли рассуждать об этом? Он спит с пистолетом под подушкой. — Слышишь, Венти? — говорит тихо и немного вяло. Последнюю неделю он толком не спал: сначала сработал датчик движения, так что просидел за камерам до самого рассвета, потом посыльный от лесника Борея пришёл на час позже, из-за чего Чжунли слишком разнервничался и поехал за едой сам — за час с продуктами могло многое случиться. И так каждую ночь. Поэтому сейчас, окончательно разбитый недосыпом, стрессом и усталостью, он невольно клюёт носом, чувствуя себя защищено с оружием в руках и горячим Венти за спиной. — Что такое, шац? — мягко шепчет ему в спину, расцеловывая кожу через мягкую ткань. — Стрелять, кажется, перестали.