не замерзай среди минут

      В горле застревает ком – он впивается заостренными иглами, лишает голоса напрочь. Всё тело выгибается вперёд, как от удара током, а дрожащие руки тянутся в попытке дотронуться.       До него. До его несчастного Се Ляня.       В этот вечер Хуа Чэна преследовало гнетущее чувство. Горечь разливалась во рту, в груди что-то стискивало сердце клещами, не давая покоя. В голове навязчиво звенело: «Надо пойти к гэгэ». Хуа старался игнорировать назойливые мысли, отмахиваясь, убеждая себя, что сейчас юноше нужно побыть одному, и вряд ли он после позорного происшествия в школе хочет кого-то видеть.       Хуа Чэн стоял на крыше и затягивал последнюю в пачке сигарету. Он был взволнован, он был в бешенстве. Ведь они посмели обидеть гэгэ. — Уроды вшивые, — едко ругнулся парень, стискивая в зубах фильтр сигареты. Горечь во рту усилилась, а перед глазами всё растеклось алой пеленой ярости. Если бы только он мог что-то сделать…       Но Хуа Чэн совершенно бессилен перед сворой высокомерных псов, именующих себя «студенческим советом школы».       Се Ляня ученики ценили как мудрого, справедливого и очень доброго человека, к которому можно было обратиться с любой просьбой. «Защитник всех слабых и обделенных», «юный принц» и «рыцарь в сияющих доспехах» — вот как называли первого помощника главы совета. Некоторые даже удивлялись, что с такой репутацией Се Лянь не занял место «главного», но скромный юноша лишь отшучивался, говоря, что ему это не нужно.       И, видимо, подобные слухи не очень-то нравились главе совета.       Се Лянь был исключён из совета – с позором, с ненавистью в глазах каждого члена этой отвратительно шайки. Подставлен, унижен, сделан изгоем во всей школе.       Хуа Чэн сжал перегородку, которая жалобно скрипнула под тяжестью и силой его ладоней. Как они посмели?! После всего, что гэгэ для них сделал?! А одноклассники?! Ничем не лучше – безмозглое стадо, которое поверило лживому лицемеру, а не Се Ляню, думавшем об их благополучии!       Конечно, когда всё случилось, Хуа был рядом. Он порывался разобраться с «предателями» прямо на месте, но мягкая рука гэгэ остановила его. Перед тем, как юноша покинул школу, он лишь ласково и тихо сказал своему другу: — Пожалуйста, не надо. Я не хочу, чтобы ты себе навредил.       Лишь из-за гэгэ Хуа Чэн не сжёг всё своим гневом и не оторвал голову главе.       И лишь ради гэгэ Хуа Чэн проигнорировал все сомнения и отправился к нему в дом, ведомый опасениями за юношу.       Уже с порога Хуа почувствовал что-то нехорошее – дома было слишком тихо, свет нигде не горел, и лишь на втором этаже слышался какой-то шорох. — Гэгэ? – тихо спросил парень, поднимаясь в комнату Се Ляня и тихо открывая дверь в помещение.       Следующая секунда – и Хуа роняет сумку, бежит вперёд, а немой крик застревает в горле острым камнем.       ГЭГЭ, НЕТ!       Хуа Чэн успевает поймать Се Ляня прежде, чем юноша шагает вперёд с табуретки. Толстый шарф плотно удерживает его шею и тугим узлом примотан на люстру. Трясущимися руками Хуа прижимает к себе гэгэ за ноги, лишь бы удержать равновесие. Сердце стучит громко, быстро-быстро – кажется, что сейчас Хуа Чэн оглохнет. Но всё это неважно. — Гэгэ, зачем?! – наконец-то к юноше возвращается способность говорить, и он поднимает голову, встречаясь взглядами с Се Лянем. Дальше всё происходит тихо, без лишних слов.       Стоит лишь увидеть слёзы в глазах его гэгэ.       Хуа Чэну стоит огромных усилий взять себя в руки, но он глубоко выдыхает, поднимает стул, ставит на него Се Ляня, разматывает шарф и прижимает к себе юношу. — Всё… Всё прошло… — непонятно, кого этими словами пытается успокоить Хуа – себя или Се Ляня. – Пойдём… Пойдём, гэгэ… — голос его так глубок и мягок, что тихо всхлипывающий юноша тут же обессилено падает в руки Хуа Чэна, позволяя унести себя на кровать и обнять крепко-накрепко.       Несколько минут Хуа молча смотрит на злополучные шарф и стул в углу комнаты, стараясь выгнать из головы самое страшное развитие событий. Он зажмуривается, оставшись в полной темноте и вслушиваясь в горькие рыдания Се Ляня. Рука осторожно касается макушки, гладит ее невесомо и аккуратно. — Гэгэ?.. — За что мне это, А-Хуа? Что я сделал не так? Неужели… Я не смог никому помочь?       Надломленный голос гэгэ пробуждает в сердце Хуа Чэна ярость. Он держится, подавляет свои эмоции и тихо, дрожащим голосом шепчет: — Не говори глупостей. Ты сделал так много для нашей школы и её учеников… Просто не все ценят твои старания и твою доброту. Они просто все неблагодарные, прогнившие ублюдки. — А если я был не прав и где-то ошибся? – прижимаясь к груди парня, всхлипывает Се Лянь. – Если я допустил ошибку?.. — Это исключено, — злобно рычит Хуа Чэн, и Се Лянь моментально затихает, поджимая губы. Хуа мягко отстраняется и смотрит на гэгэ, поглаживая его бледные, мокрые щеки большими пальцами. — Пока хоть кто-то один в этом мире будет ценить тебя, то не смей покидать его. Я готов выслушать твою самую скучную, как ты думаешь, историю про тебя и твоего дружка… Цинсюаня, — пусть Хуа Чэн и хмурится при упоминании этого имени, но быстро смягчается в лице, — я готов приносить тебе самые лучшие маньтоу из нашей столовой, я буду помогать тебе с документами и работать за тебя… Я… Всем расскажу, что тебя попросту оклеветали, и…       Слова Хуа Чэна прерывает тихий смешок гэгэ и его нежная, светлая улыбка, ради которой Хуа кинул бы к ногам юноши целый мир. — Сань Лань, ты такой… Смешной. Но, ты во многом прав. Прости меня, — Се Лянь утыкается парню в плечо, тихо выдыхая. – Я просто… — Всё хорошо, гэгэ, — и вновь Хуа заключает Се Ляня в крепкие объятия, укрывая от всех бед и невзгод. — Хорошо. Ты только живи.