Чонгук и Чимин друг друга, мягко говоря, недолюбливают. Один, вон гляди, «мудозвон конченый», второй «шизик-гомосек», Тэхен — визуализация слова «Пиздец», а Хосок… Хосок просто собирает вкладыши от жвачек и хочет сдохнуть. Юнги даже хэштег создал: #prayforhosеоk
— Расскажу ему, что он мне нравится, что полюбил его глаза и нежный взгляд, — Чонгук пишет круги по своей спальне. Только выходят не совсем круги, а, скорее, какие-то оборванные трапеции. — Так, спокойно, бля! Потом начнётся: «Где ты был?», «Чей это номер?». Нахуй это все, — он наконец валится лицом в постель и утыкается в подушку, постепенно дышать становится нечем. Может, так даже лучше. Умереть от удушья, кажется, проще, чем признаваться в чувствах. Однако с истошным, полным отчаяния криком он переворачивается на спину. — Нет,
не нахуй.
* * *
Кавычки открываются.
Ты спрашивал, верю ли я в любовь с первого взгляда.
Конец мая.
Понедельник.
Пересечение улиц Сичон и Санмун.
Школа Мичин.
Столовая.
10:20.
— Чонгук, смотри, идет тот, кого ты ненавидишь.
— Это может быть кто угодно.
— Нет,
реально ненавидишь.
Я, Юнги и Тэхен сидели в столовой. Это, пожалуй, единственное, что приносит нам наслаждение в рамках бренной-школьной-жизни. Даже не так. Это, пожалуй, единственное, на что мы действительно способны. Тэхен стащил пару ватрушек и, поделив сдобу на три
равнозначные части, нехотя их, эти части, раздал. Если быть точнее, он разделил лишь вторую — добытчики обязаны получать больше!
Старшеклассников никто не кормит. Весь персонал тихо молится в надежде поскорее избавиться от неуемных спиногрызов и с болью посматривает на крохотных представителей человечества, у которых только что безжалостно отобрали булочки. Каскадная система нашего общества доведет их до той же ручки, как и нас когда-то. «Хочешь жить — умей вертеться», — произносит Ким в лицо готовому вот-вот расплакаться мальцу из класса Б-3, тот откровенно не понимает, какое отношение это имеет к его ватрушке. Я же смотрел в направлении входной двери, куда мне минутой ранее указал Юнги.
Готов поклясться, моя бренная-школьная-жизнь была бы менее гнетущей, если бы не ты, Пак Чимин — такой весь розовый, пухлогубый дрыщ с вызывающей серьгой в ухе. Ты ведь только год назад выглядел
нормально, как я, Юнги, Тэхен… о степени нормальности которого еще можно поспорить, но твоя черная макушка не выделялась на школьной линейке, а губы не тонули под слоем лоснящегося блеска губной помады. Я даже заглотить свою ничтожную часть ватрушки не могу — в горле стоит, как неисправный лифт, застрявший между этажами. Тут какие кнопки не жми, легче не станет. Твоя походка… она как самба для одного — гордая и непоколебимая.
— Предатель, — процедил я, сканируя на предмет предательства Ким Намджуна, вошедшего вместе с тобой. Его фотохромные очки со специальными линзами, сопротивляясь весенним лучам, покрылись темной корочкой.
Юнги демонстративно выхлебывал чай с облепихой из кружки, тоже, кажется, у кого-то спизженной. Тэхен раскачивался на стуле. Оба, филигранно игнорируя меня, молчали.
— Да как так можно… «Мальчики»? — снова не выдержал я. — Он говорит мальчики, как самый последний педик. Мальчики… еще, блять, не просто мальчики, а именно «Мальчики, мальчики, мальчики». Знаете, как похотливая учительница географии, которая застукала своих учеников в раздевалке.
— О боже! — завыл Тэхен, явно жалея, что не впихнул мне целую ватрушку, чтобы я заткнулся. — Как мне похуй.
— Разве вас это не бесит? — спросил я, агрессивно тебя рассматривая.
— Что опять? — Юнги всем своим видом надеялся показать свою во мне разочарованность. — Цвет волос Чимина, его полный комплект канцтоваров, его кожаная барсетка, которая похожа на клатч? Что, Чонгук?
— Он же как фильтр в инстаграме. Ведет себя так, будто слеплен из розового пластилина, а дышит — словно ему подрачивают.
Мин оглядел тебя усталым взглядом, ты дышал, стоит заметить, вполне себе привычно, и принялся дальше хлебать свой чай. Твоя рубашка с коротким рукавом была расстегнута, а под ней — футболка со знаменитой галочкой. Младшие классы, затравленно посматривая на Тэхена, громко и безудержно ели; очень быстро и чтобы не оставить нам ни капли. Ты и Намджун отклеились от буфета, направляясь к нашему столу. Я, кажется, даже хотел сорваться и уйти, но Тэхен меня удержал. Юнги вяло пожал ваши протянутые к его заспанной физиономии руки. Звеня и рассыпаясь в звездочки, на стол посыпался твой голос:
— Привет, мальчики.
В диапазон «Мальчиков» всегда входили все… кроме меня. Каждый долбанный мальчик нашего окружения, но не я. Не то чтобы я очень сильно хотел оказаться в этом пидорском кружочке, да и в своей половой принадлежности мне сомневаться не приходилось, но твое холодное безразличие делило мое «Я» на множество бессвязных бесполых частей.
Почему ты никогда на меня не смотрел?
Мальчики с тобой, само собой, поздоровались в ответ, даже позвали сесть к нам, но ты отказался — всегда отказывался, и ушел. Упорхал красиво, как невесомая феечка из детского мультика, тебе не хватало только искрящейся пыльцы на крыльях. Чего подошел, чего хотел?
Я же теперь сверлил присевшего Намджуна взглядом, у того даже бабки на обед нашлись; предатель — предателем. Мы тут выживаем, как в факторе страха. Скоро тараканов жрать будем, а он ест, скотина, так еще и с противниками связь поддерживает. Только я откровенно не понимаю, куда смотрит Ким за слоем солнцезащитных очков, потому перехожу в режим атаки. Лучшая защита — нападение, даже если трогать меня никто не собирался:
— А чего ты своего лучшего друга так легко отпустил?
— У меня нет друзей, — Намджун отделил картофельное пюре от риса на своей тарелке. Зачем? Хрен его знает. Педанты… они такие. — По какой-то немыслимой причине я всё еще общаюсь с вами.
Что на это ответить, я не знал.
В цикле комиксов «Скотт Пилигрим против всех» у Скотта дурацкая привычка — отлучаться в туалет при первом же тревожном звоночке его нервной системы.
Дурацкая, дурацкая привычка.
* * *
Мужской туалет.
10:45.
— Тэхен, подай туалетную бумагу, — выкрикнул я из кабинки.
Кому, в самом деле, могло прийти в голову установить держатель для туалетной бумаги за пределами кабинок? Ответь мне на милость, какой логикой они руководствовались? То есть, я должен выйти с голой задницей на всеобщее обозрение, оторвать себе, как и полагается, три, мать вашу, квадратика, не больше, и, улыбнувшись толпе зевак, скрыться восвояси? А если туалетной бумаги там не окажется вовсе? Даже подумать страшно.
Послышался протяжный зевок и усталое Кимово: «Сейчас». Только проходили секунды, затем минуты, а пресловутое, строптивое «Сейчас» все не наступало. Я только подумал подать голос, как на голову мне, словно множество крохотных снежинок, посыпалась мелко нарванная туалетная бумага.
— Тэхен, ты больной?
Ким смеялся, а я ощущал себя как в долбанной зимней сказке под басистое «Хо-хо-хо». Пришлось отворить дверцу и выйти наружу. Не рухнет ведь мир, если я посвечу своей бледной пятой точкой?
Но он, разумеется, рухнул.
Ты с непередаваемым превосходством смотрел на меня и мои беспощадно опущенные брюки. Смотрел так, словно оказываться нагим — удел плебеев, а мой хер — не член вовсе, а стручок гороха. Серьга в правом ухе надменно поблескивала, тоже, казалось, смеялась. Надо было что-то делать.
— Ты уверен, что не ошибся дверью? — спросил я, указывая на крайне розовый цвет волос.
Твой холодный взгляд побежал по коже, оставляя за собой ряд ледяных следов, и упал на рассыпанную по полу туалетную бумагу:
— Да, прости, не рассмотрел табличку с надписью «Туалет для долбоебов», уже ухожу.
Ты развернулся с высоко поднятой головой, очень так гордо, и вышел, ловя себе вслед:
— Эй, вот сейчас обидно было.
— Извини, Тэхен, — послышалось уже из коридора.
Кабинет истории.
11:00.
Чон Хосок — славный паренек, тихий и неразговорчивый. Я таких люблю, честно. Только Хосок собирает вкладыши от жвачки «Love is» и разглаживает их при каждом удобном случае с каким-то нездоровым фанатизмом. Это слегка… легонечко так напрягает. Хочется взять его за руку и сказать: «Братан, завязывай со своими жвачками, это крипово». Но он ведь сидит, никого не трогает, вот вообще никого. В отличии от Тэхена — Тэхен доебется, это его основная характеристика; единственная установка, стоящая у него по умолчанию. То, что нужно знать о Ким Тэхене, так это то, что он — визуализация слова «Пиздец». Какой бы херни о нем ни говорили, ему всегда есть что добавить.
Все ждут начала урока; слава богам — история. Математики бы я в тот день уже, могу поклясться, не выдержал — выпилился бы к чертовой матери. Учителя все нет.
Я сижу всегда за задней партой, потому что только так можно чувствовать себя в безопасности, а ты всегда сидишь у окна… потому что ты хренов мечтатель и любишь концентрироваться на миломордых птичках и ванильных облачках. Даже они, черт возьми, удосуживаются удостоиться большего внимания, чем я.
Ким поднимается прямиком вместе со своим стулом и, неся его на спине, как нашедший ракушку речной краб, присаживается к Хосоку и его вкладышам. Чон слишком стеснительный, чтобы его прогнать или сказать хоть одно плохое слово. Никто в этом классе… да чего уж там, ни одна душа во всей вселенной не слышала, чтобы Чон Хосок сказал что-то похуже слова «Жопа». Тэхен же скалится, как хищник за секунду до нападения на жертву. Даже полудня нет, а этот тиран уже злодействует. Ким подпер голову и на манер безумно влюблённого произнес:
— Ты эти жвачки точно жуёшь?
Кто-то в классе обреченно вздохнул. Послышались: «Тэхен, завались» и «Оставь его в покое». Бедный Хосок, он уже заметно обливался потом.
— А какие больше всего любишь? — заигрывающе потянул хищник. — Вот любовь — это…
Хосок что-то промямлил, пальцем протягивая Киму один из вкладышей, как дверь открылась с размаху.
— Черт, я, кажется, забыл, какой сегодня день недели, — учитель ввалился в класс, словно не имел никакого отношения к происходящему. — Тэхен, на место.
Ким Сокджин — самый эгоцентричный учитель, которого могла видеть эта несчастная школа. Он вынимает косметичку прямо посреди урока и прихорашивается к родительскому собранию, чтобы закадрить бедных матерей-одиночек. Он безнадёжно самовлюбленный альфонс и, как ни странно, вот совсем ни капельки, наш классный руководитель. Как же хорошо, что мои родители не в разводе.
— Давайте начнем с разминки.
То, что Ким Сокджин звал разминкой — было информационной пыткой. Мел скрипел и крошился, выписывая на доске даты. Я уже был готов лезть на стену.
— Не забывайте, что нужно закрыть летний проект, — произнес он, не отрываясь от доски. — Кто-то должен этим заняться, иначе мы снова упадем в рейтинге классов.
— Можно ли упасть еще ниже, когда ты на самом дне? — спросил я. Мне, признаться, нравилась наша незавидная репутация.
Тебе, разумеется, нет.
— Радует хотя бы, что со дна только один путь, и он, — ты повернулся в мою сторону, но на меня не взглянул, — вверх. — Было что-то неправильное в том, как ты со мной говорил… точнее даже сказать: не говорил. — С вашего позволения, учитель Ким, я займусь этим проектом. Я прочел в статье…
Я всегда поражался, с чего у тебя такой самоуверенный вид, словно факт твоего превосходства настолько же очевиден, как и то, что Ким Намджун нас всех ненавидит. Я всегда думал: куда тебе прыгать из самолёта без парашюта?
— «Я прочёл в статье» — говорит тот, кто посмотрел об этом видео в тик-токе, — передразнил я.
Сторонники справедливости в нашем классе снова подали голос:
— Чего ты докопался до Пака?
Почему все упорно делают вид, что это
я тебя терроризирую? Я, шершавый и запятнанный — тебя, нежного и светлого. Только в этот раз ты наконец посмотрел мне прямо в глаза:
— Просто он, наверное, влюбился в меня, вот и всё.
Вот так. Ты выдал это с легкостью, какой записывал свои конспекты или зачесывал назад волосы. Это непростительно громкое заявление и, может, по мне этого было не видно, но внутри я дико оробел, как глупый щенок. Я поджал губы, не зная куда тебя послать.
На хер все-таки неправильно, ещё полезешь же.
— Разве что в твоих пидорских фантазиях.
По классу пробежали упоротые ахи и охи, хотя стоило бы привыкнуть. Вот Ким Сокджин привык — без особого удивления подправил воротник рубашки и оперся о свой стол. Ручки в органайзерах опасно шатнулись.
— Мне вас что, выгнать? — он снял с себя очки и потер переносицу. До конца урока оставалось еще минут двадцать, и это удручало каждого. Сокджин вдруг поднял голову к классу, как если бы его осенила гениальная идея. — Лучше… точно! Меня же как раз попросили помочь с подготовкой ко дню борьбы с наркотиками. Вот вы этим и займетесь, — он с энтузиазмом указал сначала на меня, а затем на тебя. — Идите в кабинет психолога и заберите оттуда баннеры. Их надо установить у главного входа, чтобы все родители дружно пришли в восторг от организованности нашей администрации.
— Построенной на эксплуатации, — возмущенно заметил я.
— Что? Я тебя не слышу, — учитель громко перелистывал журнал.
— Наш трудовой кодекс не рассматривает никакой лояльности.
— Кто-нибудь слышит, что он говорит?
Все дружно качали головой.
Даже Юнги с Тэхеном.
Вот же черти.
Кабинет психолога.
11:27.
Мы стояли с тобой в кабинете психолога — слишком махоньком, для того, чтобы вместить нас, двоих лбов, стол, шкаф, фикус и нашего полного психолога в потной рубашке. К тому же, вдоль стены стояли баннеры с безнадежными лозунгами против наркомании, от которых становилось по-настоящему душно. Психолог облизывался, хочется верить, что из-за жары, которая заливалась под школьную форму, словно расплавленный воск, и поднимал руки, что-то объясняя. Честно, лучше бы он этого не делал…
Лестничный пролет блока А; между вторым и первым этажами.
11:39.
Помню, как мы тащили их на первый этаж, эти ссаные баннеры, и ты все бубнил себе под нос, что я, по меньшей мере, последний гад и то, как сильно ты меня ненавидишь. Жутко неповоротливые в узких коридорах мы оборзели, как голодные собаки в подворотне. Баннеры были до ужасного тяжелые. С трудом верилось, что они сделаны из пластика.
— Это ты во всем виноват, — крикнул ты в лестничном пролете.
— Что, вселенная не крутится вокруг меня одного? — язвил я в ответ, я это умею. — Это даже звучит нелогично.
— Логичным звучит лишь то, что ты нацелен на разрушение всего и вся!
Это, признаться, вывело меня из себя.
И затем произошло то, за что мне стыдно до сих пор. Однако, согласись, не произойди этого, мы бы с тобой так, наверное, и не смогли переступить черту взаимной неприязни; как ты должен согласиться с тем, что я всего-навсего хотел в порыве гнева развернуться, а ты стоял слишком близко к краю лестницы.
Я не сразу понял, что на лестнице остался лишь я один и мой необъятный баннер. Раздался глухой удар, словно с большой высоты скинули мешок с мукой, и я обернулся. Ты даже не закричал. Каково было лететь тридцать две ступеньки вниз и молчать как рыба? Чего молчал?
— Чимин! — Мои крики точно всех на уши подняли, даже спящих в школьном дворе кошек. Они бы тоже, без сомнений, прибежали. Только жаль, не способны своими небольшими лапками отворить входную дверь. — Чимин!
Я беспорядочно выискивал на твоем лице признаки жизни. Тормошил как не в себя; я тогда, вот искренне, пересрался донельзя.
— Да хули ты орешь? — спросил ты очень тихо. Мое тело обмякло от вселенского облегчения. — Я не помер… Просто ног не чувствую.
И ты отключился.
Как сотовый телефон при нажатии боковой кнопки.
Я тогда словно погиб.
Вторник.
Школа Мичин.
Кабинет информатики. Конференц-зал.
09:20.
Во вторник все, даже те, кто не имел никакого к нам с тобой отношения, завалились в конференц-зал. Вообще, я против высокопарных названий на пустом месте. Всем стоило признать, что конференц-зала у нас не было, а кабинет информатики для важных переговоров не годился, но сейчас, справедливо заметить, речь не об этом.
Все прятались за мониторами допотопных компьютеров, которые стояли там еще, пожалуй, с выпуска 1989-года. Стиви бы пришёл в ужас, на чем нам приходится отправляться в безграничный интернет.
Я стоял у интерактивной доски. Чуть поодаль, стыдливо опустив головы, стояли мама и папа. Тебе нужно было это видеть — ты бы точно позабавился. Это выглядело как Божий суд с пристрастием над одним лишь Чон Чонгуком за все его грехи. Ким Сокджин быстро, но в сердцах поделился со всеми заинтересованными историей нашего общения: Чон Чонгук, этот холоднокровный ублюдок… ладно, допустим, «Ублюдок» он не говорил, но суть была донесена верно. Чон Чонгук и Пак Чимин не могут воспроизвести стандартные взаимоотношения в соотвествии с нормами общественной морали.
— Вопрос этики и воспитательной работы.
Мне до этики и воспитания было глубоко до пиз… безразлично. Я был огорчён обстоятельствами, как если бы на носу у меня были долгие прекрасные каникулы, полные прохладного пива, «Horizon: zero dawn» и отдыха перед последним годом обучения, а приходилось мне теперь возиться с нелюбимым одноклассником. Стоп, так ведь оно на самом деле и было!
— На носу у нас как раз летняя практика. Справедливее всего создать из Чимина и Чонгука пару и рассмотреть результат их работы через месяц! Профилактическая методика: облегчаем работу пострадавшего, усложняем жизнь зачинщику.
«И срем обоим» осталось несказанным.
— Да! Ким Сокджин, вы самый умный учитель! — аплодировали присутствующие.
Нет, тебе действительно надо было это видеть, ему чуть лавровые ветви на сцену не бросали, как по выступлению греческого театра с Deus ex machina.
А что, звучит гордо: Ким Сокджин — бог из машины.
11:35.
До дома мы, я и мои родители, ехали молча. Они даже музыку не ставили, сидели оба в наушниках. В возрасте четырнадцати лет я закрывался от них за стеной шумоподавляющего устройства. Одни наушники сменялись на другие веянием родительского возмущения, но затем они наконец поняли, какое это блаженство — фильтровать шумы этого уродливого мира универсальными затычками для ушей.
Пересечение Тонгиль и Менгён.
Дом седьмой.
Кухня.
19:00.
Мать возилась у плиты и что-то говорила, как мне изначально казалось, по телефону, но позже обернулась к отцу (тот сразу перевел на нее взгляд, выдавливая соучастие) и продолжила:
— Я захожу к директору, и он мне давай: Мы живем всей семьей в большом доме, мой младший сын в третьем классе, а старший сын уже женат, и его семья тоже живет с нами. Я вообще не понимала, на кой он мне все это рассказывает. Мы, говорит, любим, когда все плотно-плотно. Вообще не понимаю я этого директора… В школе сплошной произвол, а он мне в уши заливает о своей семье.
Младшая сестра большим пальцем пролистывала километры своей ленты в инстаграме, отец обратился к маме:
— Может, перевести Чонгука в другую школу?
— Да последний год остался, чего уж, — вскинула мать руками, с лопаточки разлетелись небольшие капельки масла. — Столько лет терпели, уже незачем мельтешить. Хотя бы в географии что-то понимает. Не знаю, кому это в самом деле может пригодиться, но хотя бы что-то.
Этот самый Чонгук сидел с ними на кухне, но говорилось обо мне как-то отстранённо.
— А я в бассейне плавала, — Чиен, моя младшая сестра, отложила телефон. Она немного с приветом, но об этом тоже не сейчас. — Вода была ужасно холодная, а когда я хотела зайти в сауну, там все разлеглись вот так, — она сложила руки вдоль туловища, — рядами, обнажая все, что можно, и мне пришлось идти сразу в душ.
В попытках докричаться до нас в гостиной разрывался телевизор, жаренный рис громко шипел в сковороде, наш пес что-то тявкал на своем языке. Все было… как всегда.
— А надо было прыгнуть к ним, — предложил отец, слегка издеваясь, — со словами: «Я люблю когда плотно-плотно». Нырнуть прям между ними — не сауна, а рай.
— Ах вот оно значит как? — возмущенно обернулась мать. — Между голыми девушками, значит, рай, да?
Разговор (вроде как) был обо мне.
— Так я же про Чиен говорю, — с ужасом отбивался отец.
— Вот почему ты в сауну ходишь, да?
К прочим звукам добавился заливистый смех сестры.
— Да, между голыми мужиками полежать, — уже как-то обиженно выдал он, — райское наслаждение…
В тот злополучный вторник они в мою сторону даже не смотрели. Я ощущал себя вырезанным аппендиксом. Это совсем не здорово — смотреть, как тебя увозят в жестяной чашечке из операционной; видеть, что твой дом, родные плоть и кровь безвозвратно отдаляются.
— Вы ведь не думаете, что я сделал это намеренно? — спросил я, не выдержав.
— Да с твоим характером ты сначала сделаешь, а потом будешь думать, намеренно ты это сделал или нет. Как хорошо, что Ким Сокджин за тебя заступился. Прекрасный преподаватель, а то знаю я как бывает. Он тебя от учета спас, замечательный человек.
— Да он льстец и обольститель!
Зачем я это сказал, сам не пойму. В любом случае, такое заявление ничего не изменило.
Моя спальня.
23:00.
У меня есть подушка в виде лягушачей мордашки. У всех ведь свои слабости. Вот моя — Ке-ку, изумительная игрушка. У него что-то вроде гетерохромии — один глаз голубой, а другой светло-карий (может, существуют и другие названия). Всю ночь я провел, прижимая Ке-ку к груди. С небольшим успехом, но помогает.
Июнь.
Среда.
Городская библиотека.
16:20.
Школа окончилась, как-то бесцветно и без особого восторга.
Принтер медленно выплёвывал документы, что мне на почту выслал Ким Сокджин. Кажется, машина понимала, что ни я, ни ты этим заниматься не хотели. Лист за листом собиралась бессмысленная стопочка бумаг, полная бессмысленных рядов бессмысленных букв. Враг покажется не таким страшным, когда вы оба столкнётесь с чем-то пострашнее, каковой, например, была тема: «Любовь как социальная единица». Ким Сокджин ещё ко всему прочему, оказывается, садист. Да бля, проще из Хосоковых вкладышей презентацию сделать. Библиотекарша с особым талантом презрительно отдала мне листы и что-то пробормотала.
Они где-то этому взгляду учатся?
Я представил лагерь для библиотекарш: как они встают ни свет ни заря и сканируют тренировочную местность на предмет шумов; все выше пяти децибел подвергается расстрелу. После обеда у них гляделки насмерть, а ужинают они теми, кто загибает края страниц книг и учебников.
До твоего дома идти недолго: каких-то минут семь. Я не засекал, ты не подумай. Просто я успел прослушать три с половиной композиции из своего плейлиста.
Пересечение Тэхак и Чибон.
Дом десятый.
17:25.
Дверь мне открыла молодая девушка. Надо полагать, сестра или домработница, тетя… да кто угодно, мне до этого дела не было никакого. В матери она, в любом случае, годилась слабовато. Но внешнее сходство между вами казалось даже болезненным, как если бы она была нарисованной по тебе карикатурой. Я в какой-то момент действительно подумал, что это ты и чуть не сделал несколько оскорбительных шагов назад. Розовые пряди спускались по плечам, путаясь в массивных серьгах, а при движении головы блёстки на губах переливались пылью драгоценного камня.
Я должен был, в теории, зайти, извиниться. Много чего должен был сделать, но не смог. Я затылком ощущал тепло наползавшего июньского вечера, до ушей доносились звуки скользящих по остывшему асфальту скейтов. Дома ждал Хорайзн.
— Это надо Чимину передать, — протянул я стопку бумаг. — До свидания.
По пути домой я проклинал весь мир.
Четверг.
Дом десятый.
18:00.
Совесть взяла верх.
И немного — Ким Сокджин.
Этот маньяк позвонил моей матери в попытке узнать об успехах нашего проекта. Стоило отобрать трубку и сказать, что с такой темой лучше сразу повиснуть на люстре, но мое мнение ни на грамм взрослых, стоит заметить, не волновало.
— Давай начнем с простого, — обратилась ко мне твоя карикатура, как только открыла дверь. — Меня зовут Наён.
— Чонгук.
— Ты заходи. Ему сложно делать все самому, да и настроения нет совсем.
Она смотрела с такой надеждой, словно не была способна справиться с тобой самостоятельно. Весь ее вид так и призывал во мне героя.
Я проскользнул мимо гостиной, в центре которой сидел мужской силуэт — как я узнал позже — твой отец. Изнутри это выглядело как поместье Фантомхайв. Ну и семейка — думал я. Надо спросить: может, Пак — это всего лишь прикрытие и настоящая твоя фамилия — Адамс.
— Тебя еще не хватало для полного счастья, — выдохнул ты.
Отросшие пряди, отсутствие макияжа и замученный вид воспринимались иначе. Я не увидел того сладкого мальчика, которого встречал на занятиях в школе. Ты был иным. Именно
ты — в своей спальне, на своей постели. В твоем лице всегда было сложно разглядеть настоящие эмоции, ты запрятал себя под слоем бессчетных масок, закапывая того, кто прячется глубоко за ними.
Но твой такой взгляд мне тоже не нравился.
Твой такой взгляд — река Оникс в Антарктиде, которая оттаивает всего на шестьдесят дней в году.
Твой такой взгляд — вечная зима.
Я болен от твоего такого взгляда; меня морозит.
— Извини, ладно? — мне явно с трудом удавалось выдавить из себя эти слова, как если бы я был тюбиком зубной пасты, из которого уже ничего не выходит. — Давай разберёмся с проектом и разбежимся. У тебя это, конечно, не получится, — начал я, но осекся. Тебе шутка однозначно не понравилась.
Гипс на обеих ногах выглядел устрашающе. Переломы, как я узнал позже, один косой, другой поперечный своими трещинами резали мне душу. Ты раскрыл ноутбук, послышались клацанья по клавиатуре, и попросил передать ту стопку бумаг, которая, надо полагать, пролежала сутки нетронутой. Рядом с ней дымилась кружка этого твоего травяного чая.
— Это что? — спросил я тогда с нескрываемой неприязнью. — Пахнет отвратительно.
— Это кипрей, и пахнет он нормально.
— Отвратительно.
Несколько последующих часов мы сидели молча: ты делал вид, что ищешь информацию, а я — что тебе помогаю. Только я все рассматривал твою спальню — вполне простую. Без фотокарточек Джастина Тимберлейка или Бэкстрит-бойз, как мне всегда до этого казалось. Я представлял, как ты возвращаешься в свою спальню, полную розовых зефирных подушек и падаешь в пошлые объятия картонной фигуры Кевина Ричардсона. А в действительности все было просто и даже как-то неприглядно. Я сидел и не понимал, как ты можешь чувствовать себя комфортно в стягивающих темно-серых обоях.
Я тогда словно открыл новый уровень в познании Пак Чимина.
Минуты текли мучительно долго. Может, Тимберлейк бы и скрасил компанию. Я представил, что ближайшие несколько недель мне придется плавиться под твоим тяжелым взглядом, давлением проекта и запахом чая-кипрея и обреченно упал себе в ладони.
Дверь отворилась. Без стука, мне это не понравилось.
В комнату протиснулась розововолосая голова Наён:
— Все в порядке,
мальчики?
Это было то же самое «Мальчики», которым ты разбрасываешься в школе, вплоть до интонации.
Мальчики.
Меня снова делило на составные.
Тогда я не знал почему.
— Это кто? — спросил я.
— Не твое дело.
Пятница.
Дом десятый.
16:45.
В этот день я нашел твое детское фото над рабочим столом: лысый, сопливый, с огромными диоптриями. Почти Фантомас. Тот только синий… разве что. Я,
разумеется, не сдержался и этими мыслями поделился.
Разумеется, ты осыпал меня оскорблениями в ответ. Только правда в том, что ты был, на самом деле, достаточно миловидным Фантомасом.
На прикроватной тумбе стыл суп с водорослями, который Наён учтиво попросила тебя съесть.
— Съешь за меня, — попросил уже ты, позволил себе оголить слабости. — Я ненавижу этот суп.
— Я его тоже ненавижу, — сказал я честно.
Странно, мама говорила, что не найдется второго корейца, которому бы этот суп не нравился.
— И что делать будем?
— Может, выльем? — я посмотрел в окно, уже даже представил, как испуганные водоросли летят на землю, но передумал. — Давай поделим.
Я подсел на край кровати, очень аккуратно, стараясь не разлить. Ты с сомнением смотрел на чашку, я — на тебя. Зачерпнув с края (чтобы не обжегся), я протянул ложку тебе. Недолго сопротивляясь, ты ее умял… несколько ложек подряд, если быть точнее.
— Ты издеваешься? — вдруг спросил ты, уворачиваясь от пятой. — Я тебе ребенок, что ли? Сейчас скормишь мне все, иллюзионист хренов.
Я сглотнул вставшую в горле слюну и той же ложкой подцепил водорослей себе.
И так по очереди: ложка — ты, ложка — я. Бесконтактно мы тогда налобзались знатно, а от супа тошнило до ужаса, но мы справились. Если разделить с кем-то боль, становится немного, но легче. Хоть мне и необязательно было его, этот жуткий суп, есть.
Наён пришла в восторг и радостно забрала пустую тарелку.
17:20.
Ты по-прежнему прятался за монитором, я по-прежнему сидел за столом и выписывал с дисплея телефона информацию из интернета, которую, как пить дать, забуду уже спустя несколько минут. Ты попросил передать тебе чай. Мне не хотелось к нему приближаться, как если бы в кружке остывало биологическое оружие массового поражения, но твоя беспомощность была непоколебима. Рядом с кружкой лежали распечатанные фотографии каких-то простых, но в то же время замысловатых изображений. Я, казалось, попал на место археологических изучений и спросил:
— Это что?
Заметил, как часто мне приходилось задавать подобный вопрос? Словно я был несмышленым ребенком или, как минимум, чужеземцем на новом континенте. Ты для меня был сплошными логарифмами и интегральными уравнениями.
Но даже у них есть решения.
— Уверен, что сможешь осилить?
— Я постараюсь.
— Загадочные геоглифы в пустыне Наска, — начал ты. — Никто не знает, кто их нарисовал, но, скорее всего, то были инки. Там есть дрозд-отшельник, паук, обезьяна и астронавт. Они все огромные. Кондор вообще почти двести метров в длину и, конечно, просто так их хрен заметишь, только с неба.
— Не знал, что тебе интересны древние цивилизации.
— Да не то чтобы. Просто я думаю, знаешь… — ты отложил в сторону ноутбук. — Сейчас плетутся всякие теории на этот счет, и все, как это обычно бывает, об астрологии. Но вдруг их просто нарисовал какой-то паренек, которому было ужасно скучно или одиноко. И таким образом он надеялся, что его кто-то когда-нибудь заметит; что его период одиночества наконец закончился…
— Закончился, — произнес я, приковав к себе твой удивленный взгляд. Минуты привычно плавились. — Чай твой противный… закончился.
Я не мог хитро не улыбнуться. Ты что-то буркнул себе под нос, что-то до ужаса похожее на излюбленное «Мудозвон» и снова уткнулся в монитор и надул губы. Если подумать, а я как раз подумал… ты не такой уж и легкомысленный выскочка, каким зачем-то стараешься казаться.
Где-то между Пятницей и Субботой.
Дом седьмой.
03:30.
Я всегда сплю плохо.
Недолго.
Рвано.
Той ночью мне снился сон о тебе и твоих рисунках в пустыне Наска. Он состоял как-будто из двух актов. В первом ты был тем самым мальчиком из поселения инков… Я предполагаю, что можно сказать «поселение», ведь я полный профан в истории. На твоих медовых бедрах висела тряпочка из какой-то смятой коричневой шерсти, а в волосах путались ветки. Я хотел дотянуться и вынуть парочку, что так очевидно мешали тебе сосредоточиться, но не мог — руки и ноги мне совсем не подчинялись. Ты день ото дня рисовал своих пауков, кондоров и астронавтов, все поглядывая в небо. Что ты хотел там увидеть? Я кричал: «Я здесь», но ты меня, кажется, совсем не слышал.
Второй акт мне понравился чуть больше. В нем ты вырос в археолога с государственными заслугами и, получив разрешение и должное финансирование, выехал в Перу к своим геоглифам. Песчаный ветер раскалёнными взмахами хлестал твои волосы, но ты упорно рассматривал узоры. Просто рассматривал, потому что… извини, но мой мозг не способен представить, что обычно делают археологи в таком случае. Однако, даже просто рассматривая, ты выглядел чертовски профессионально.
— Государство Перу долго не могло выбить бюджет на исследования, — говорил почему-то по-испански твой напарник. Испанского я не знаю, но знаю, что такое испанский стыд. Его я и испытал при одном взгляде на этого парня. Он долго и вдумчиво чесал подбородок, совершенно не понимая, как найти к тебе подход. — Нам невероятно повезло, что нашелся инвестор. О, вот как раз и он!
И наступил мой звездный час.
Во снах ты можешь взглянуть на себя в трехмерной проекции, и моя статная фигура возвышалась над «Пауком», а зубы сверкали как в рекламе Колгейт.
— Вы помогли осуществить мою давнюю мечту, — сказал ты мне тогда.
Вот бы слышать подобное чаще.
Суббота.
Дом десятый.
17:00.
Мой кузен купил пива.
Отличное предложение, ничего не хочу в нем менять.
У нас с братом отношения ещё с самого моего рождения складывались ладные, а как в них вписалось пиво — так и жаловаться не на что. В рюкзак я сложил две бутылки Хайнекен между толстовкой, чтобы не брякали друг об друга.
— Я принёс нам пива, — с особой радостью я разместил рюкзак на подоконнике.
— Алкоголь убивает нервные клетки, — заявил ты, словно брюзжащая старая леди.
— Вот и радость же: останутся только спокойные.
— Нет, я не хочу, — ты зарылся в легкий тонкий плед. — Да и Наён может войти в любую секунду.
— Да, я позабыл, что у тебя бестактные домочадцы. Кайф сломан знатно.
17:10
В тот день я смотрел на тебя дольше обычного, ты не на шутку смутился. По щекам предательски ползли красные паутинки. Ты напоминал мне жителей Бельгийского Конго (страшное место, но сейчас не об этом), только жителя-альбиноса. Я представлял, как ты ловишь рыбу в мелководье — у тебя это не получалось, но все компенсировала яркая улыбка, когда рыбешки выскальзывали из твоих ладоней.
— Чего пялишься? — спросил ты.
— Ничего.
17:17.
Пошел дождь. Я не очень люблю дожди, но именно тому — особенно проливному — я благодарен. Вода безжалостно заливала передний дворик, затапливая мангал и подобие клумбы. Все же, из Наён никудышная садовница, но она, в любом случае, хороший человек, предложивший мне остаться и переждать ливень.
— Посмотрите фильм, у Чимина их полно, — произнесла она.
Ты смотрел на нее так, как если бы она свершила нечто подлое по отношению к тебе. Было видно: не будь ты в столь затруднительном положении, так бы мне и вмазал. Однако ты лишь слегка отодвинулся к краю и подтянул к себе ноутбук. Ты перебирал себе под нос ругательства и «В ноуте их полно, ну конечно. Нет, я, блин, через торрент только фильмы качаю». Небо посерело до почти тошнотворного цвета, становилось прохладно. Твоим загипсованным ногам и совсем неподвижному телу становилось холоднее вдвойне.
— Тебе не холодно? — спросил я, надеясь, что ты ответишь «Да»… или лучше: «Согрей меня».
— Достань одеяло.
— Откуда? — Ты указал мне на антресоль над рабочим столом. — Какое?
— С кувшинками.
Я полез в антресоль и долго рылся в поисках кувшинок. Меня в очередной раз поразила мысль: зачем я все это делаю? Но когда я укрыл тебя, заложив под ноги пуховые края, и ощутив ладонями, как под слоем одеяла все твои мышцы расслабленно размякли, я понял зачем.
Есть что-то неправильное в том, что мне захотелось ощутить это снова.
Есть еще что-то более неправильное в том, что мне захотелось ощутить это снова в некоторых… иных обстоятельствах.
17:35.
Я не мог сконцентрироваться на фильме, хоть убей. Не помню того, что там происходило. Молодая Дайан Лейн что-то требовала от уже, может, и не такого молодого, но по-прежнему державшего форму Ричарда Гира. Пока ты размышлял над тем, ушел ли весь бюджет фильма на появление их звездных задниц, я мог думать лишь о том, что лежу с тобой на одной кровати: о том, нормально ли смотрится моя согнутая в локте рука, нормально ли дышу и не кажутся ли мои ноги полными. Я никогда раньше себя на подобных мыслях не ловил, но в тот вечер я себе казался таким нескладным, как криво вырезанный детсадовцем человечек. Наверное, я слишком сильно рыпался, потому что ты смотрел на меня как на слабоумного. Мне очень нужен был Ке-ку.
К моему счастью, по экрану побежали титры. Их всегда так много: строчка за строчкой тянутся в бесконечном марше, но я мог наконец подтянуться и направить все свое внимание в окно.
Моросило.
— Как думаешь, существует любовь с первого взгляда?
Эти твои внезапные вопросы.
— Нет, — с разгону ответил я; даже, наверное, немного грубо. — Мгновенной влюбленности через бессознательное восприятие сигналов просто не может быть. Этому чувству скорее подвержены другие млекопитающие и позвоночные животные. У человека же она поломана мутациями и практически вышла из строя… Я читал об этом.
Эти мои дурацкие ответы.
— Просто признай, — ты коснулся своей серьги, казалось, желая ту снять, но передумал, — что боишься близости.
— Просто признай, что ты накладываешь на действительность свои фантазии, — вернул я тебе.
— Любовь с первого взгляда — это знать, чего хотеть. Когда ты видишь человека и понимаешь, что в нем хранится то, что тебе очень нужно. Такие вещи они… Они просто чувствуются. Но ты не поймёшь. Такие, как ты, ни черта не понимают.
— Откуда тебе точно знать, чего ты хочешь?
— Если не знаешь, чего хочешь, умрешь в куче всего, чего не хотел.
Ты смахнул фильм (все еще бежавшие титры), стоило просто хлопнуть крышкой — эффект был бы превосходный, но на дисплее появилась фотография: ты (уже не Фантомас) на руках женщины многим старше Наён. Очевидно, мамы. Прости мне мою любознательность.
— Наён — твоя мачеха, да?
— Я же сказал: не твое дело. К чему тебе это все, Чонгук?
Ты был прав, мне это, действительно, было ни к чему. В конце концов, мы друг другу никто. Но чаще всего именно через острые и шершавые вопросы мы в этом мире находим
своих людей. То, с какой загнанностью ты смотрел на меня в тот вечер под барабанящие по оконному стеклу капли, отпечаталось на душе, и черт возьми, не смывалось. Я старался. Но даже засыпая, я вспоминал этот взгляд — такой глубокий, как самая опасная океанская впадина, полная хищных рыб и высокочастотных завываний китов. Я засыпал и слышал их вой.
О тебе.
— Зачем ты повторяешь за ней? — не унимался я тогда, пялясь в окно.
— Так надо, — ты вцепился в свой чай. Было видно, что кружка обжигает ладони, но ты терпел. Зачем терпел?
— Почему?
С каждым вопросом я словно откапывал сокровище; словно чувствовал, что если сделаю все правильно, то обязательно найду нечто ценное.
Но ты меня ошеломил:
— Ты, действительно, не помнишь?
Дождь постепенно сходил на жалкие плевки.
— Ты о чем? — спросил я, чтобы ты понимал, надеясь на ответ.
— Уйди. Мне надоело.
— Что?
— Всё, ты. Больше всего надоел ты! — ты резко вскинул рукой и разлил на себя горячий чай. — Ай, епта!
Я подскочил и, перекинув через твои ноги свою, стал спешно сдирать с тебя футболку. Выглядело это… мягко говоря, неоднозначно.
И, разумеется, дверь снова своевольно отворилась. Иначе ведь просто не бывает. Мне хотелось заколотить ее досками, хотелось повесить увесистый чугунный замок, чтобы у тебя была хоть какая-то иллюзия личной жизни или приватности.
Чтобы она была
у нас.
— Чонгук, хочешь остаться на уж… — начала Наен, но замолкла.
Увидев нашу позу: я поверх тебя, ты без футболки, с горящим красным пятном на груди, происхождение которого вне контекста понять очень сложно, улыбка сползла с ее лица, как распустившаяся лента с кос.
— Я помог ему снять футболку… — произнес я как идиот, но быстро спохватился. — В смысле… он разлил на себя горячий чай.
— Ага… — она сделала вид, что поняла. — Ты… ты не останешься на ужин? — спросила так, как если бы уже была не уверена, хочет этого или нет.
Мое лицо горело, словно его растерли острым перцем. Я только открыл рот с целью вежливо отказаться (хоть есть хотелось ужасно), но ты меня опередил:
— Он уже уходит.
Я ощутил себя камнем на дне океана — до ужаса одиноко. Даже нет, не так. Я ощутил себя камнем на дне океана, который с пирса выбросил именно ты.
А надо мной — били хвостами киты.
— Ты намного милее, когда у тебя закрыт рот, — обиженно буркнул я, выходя из комнаты со своим жалким тяжелым рюкзаком за спиной.
До дома я, впрочем, не дошел. Завернул к Юнги и мы помогли двум бутылкам Хайнекена с удовольствием опустеть. Я же заполнился легким шипением, приятным настолько, что оно перекраивало твое бесцветное: «Он уже уходит».
Воскресенье.
Дом седьмой.
? :?
Я не хотел к тебе приходить. Вообще, на самом деле, ничего не хотел: ни рубиться в «Горизонт», ни читать новые главы манхвы, за которой долгое время следил. Я, кажется, даже есть не мог. Все-таки, если ты влюбляешься, то становишься до противного жалок. Я серьезно собирался разрушить свои выходные безумными мыслями, но ближе к ночи пришли Юнги с Тэхеном, гордо зажимая в объятиях несколько порций кимпаба.
— Ты выглядишь так, словно тебя насильно держали в подвале трое суток, а затем выпнули в открытую пустыню, — Юнги с творческим подходом описывал мой заебавшийся вид, — где тебя сбила машина. Так еще водитель вышел из тачки и харкнул тебе прямо в ебало, оставив умирать в грязи.
— Очень доходчиво, брат, спасибо, — я поерзал в постели и, сделав глубокий вдох, выдал. — Вы общались с Чимином до того, как он стал… так выглядеть?
Мин долго тыкал по стеклянным стенкам муравьиной фермы, которую я обычно держал под кроватью, а он теперь нагло вынул. Ее подарили сестре (по ее же просьбе), но увидев воочию этих ублюдков, она отказалась спать с ними в одной комнате. По какой-то причине в их компании оказался жук светляк, которого часто путают со светлячком. Они, муравьи, почему-то его все еще не грохнули. Наверное, знают, что хуже смерти может быть лишь жизнь изгоем. Он лежал настолько до ужаса беспризорно, что я видел в нем единственную родственную душу. Парадоксально, конечно, но Юнги
тоже смотрел лишь на него и
тоже, наверное, себя с ним ассоциировал. Хотя вот мы: сидим на одной кровати.
— Да нет, вроде. — Задумался над моим вопросом Юнги или лишь сделал вид — оставалось загадкой. — И чего ты так присосался к этой лягушке? У сестры отжал, что ли?
— Нет, она моя.
— Откуда?
— Подарили на белый день.
— Кто?
— Не знаю.
Тэхен все лежал на краю кровати и с особой нежностью рассматривал какую-то мелкую помятую бумажонку.
Если приглядеться — один из вкладышей Лав ис.
Снова понедельник.
Дом десятый.
Неизменные 17:00.
— Почему вчера не пришел?
Я сидел на полу, прислоняясь спиной к твоей постели. Голова лежала на самом краю и разглядывала белый потолок. Ты тоже смотрел в потолок. К чему нам звездное небо? Все шестеренки в моем мозгу гудели.
— Не смог, — соврал я.
— А если честно?
— А ты со мной разве честен?
Открыть душу не сложно — нужно всего лишь открыть рот и произнести определённую последовательность букв. Сложно пожинать последствия. Я в качестве собеседника, действительно, не казался тебе тем, кому можно доверять: Мудозвон, разгильдяй, распиздяй; красивый, конечно, но безнадёжный распиздяй.
— Она мне не мачеха. Она вообще мне по-сути никто… Очередная любовница отца.
— Но зачем?
Я перевернулся и разместился на постели подбородком. С этого ракурса ты казался гигантом — почти Колосс Родосский, а я был всего-навсего человеком. Нет, даже меньше — я был насекомым. Жалким и ничтожным жуком-светляком. Может, именно поэтому ты и поделился.
— Он любит только ее, понимаешь? Он любит то, как она выглядит, то, как она говорит, — в пальцах ты сжимал край своей серой футболки. — Но отчего-то совсем не любит меня.
— Неужели ты настолько хочешь понравиться своему отцу?
Ты отвернулся и, надо полагать, снова пожалел, что не можешь просто встать и уйти, а прогонять меня у тебя уже просто не оставалось сил.
— Я понимаю, что это может быть больно, — расфилософствовался я. — Больно, когда тебя не любит тот, чье место уже никто никогда не займет. Но еще не все потеряно, есть еще множество других способов ощутить себя любимым.
— Ты не понимаешь, Чонгук.
— Я хочу понять.
Это, если так угодно, мой личный проект.
— Наён! Можно вас? — позвал я, ты удивленно смотрел на мою торчащую из-за кровати голову. Ее, очередную любовницу твоего отца, долго ждать не пришлось; прибежала. — Можно я останусь на ужин?
— Прекрасная мысль, — закивала Наён. — Меня как раз мучала совесть за прошлый раз.
Кухня.
18:00.
Стоит признать, сидеть с твоим отцом и его любовницей — было не самой лучшей идеей. Мой папа был человеком легким и в некоторой степени даже ранимым, но упорно вырабатывал в себе характер. Твой же… как бы это сказать? Он напомнил мне лица президентов в Рашмор в горном массиве Блэк-Хилс, юго-западнее города Кистон в Южной Дакоте. Ты, случаем, не знаешь, может, где-то с обратной стороны выбито лицо твоего отца? Перед ним стояла огромная кружка пива. Давила настолько пугающая тишина, что было слышно, как лопаются пузырьки в пенке этого пива.
Ты, надо полагать, ощутил мое отчаяние и потому из твоей комнаты послышались какие-то угловатые звуки. Мы с Наён приподнялись и вышли в коридор: ты, неумело манипулируя креслом-каталкой, пытался выехать к нам. Она растерялась:
— Чимин, ты зачем вышел? Тебе нельзя.
— Помоги мне, — рявкнул ты мне. — Чего смотришь?
18:10.
Наён активно общалась с нами, но упорно делала вид, что твой отец — ее бедный родственник или, пожалуй, задолжавший коллега. Говорила она, скорее, с содержимым своей тарелки, чем с ним. Складывалась какая-то странная картина без очевидных точек входа и выхода.
— Чимин и Чонгук занимаются летним проектом, — произнесла она в свой бокал. — Как он называется, Чимин?
— Любовь как социальная единица, — подсказал ты, как подсказывают детям правильные ответы.
— Любовь как социальная единица, — повторила она. — Занимательная тема, немного специфичная, но почему бы и нет, не правда ли?
— Тебе еще мяса положить? — твой отец вообще играл в великого глухого, почти что Ким Сокджин.
Я понял, что нет смысла дальше наблюдать за твоим отцом в привычной среде обитания, чтобы сделать выводы превыше тех, что я уже сделал. Во мне разгоралась бойня: ты в кресле-каталке и этот пресный, лишенный цветов и звуков, ужин.
— Вы и дальше будете делать вид, что он говорит не с вами? — спросил я резко.
Его глаза поднялись ко мне. Казалось, он заметил меня впервые.
— Ты даёшь мне характеристику, — он помедлил (вероятно, намеренно), — что ли?
Я почти обмочился. Должно быть, я слишком избалован снисходительностью своих родителей. Я откровенно не привык к тому, что в семье между взрослым и ребенком прочерчена жирная и физически ощутимая грань. Казалось, я могу коснуться и даже взять ту в руки, но никак не разломать. Я не привык к тому, что ребенку нужно стараться понравиться своему родителю.
Ты меня прогнал.
Вполне справедливо.
18:55.
— Я подумал, нам стоит закончить проект по отдельности, — сказал ты уже в дверях. — Все равно там ничего не клеится. Принесём и сдадим. Результат меня уже как-то не заботит, будем и дальше торчать на дне.
— Но, Чимин, осталось…
— Нет. Я отправлю тебе свою часть, дальше сам решишь, что с ней делать.
Я тогда брел до дома и, свойственно уже мне, не понимал, за что ты ко мне так жесток.
Хрен знает, какой день.
У меня.
Хрен знает, который час.
Моя спальня — угловая, и оттого в ней летом чертовски жарко, а зимой — непосильно холодно. Я просто смотрел в угол — тот, что между окнами, и даже подумал поставить себе твою картонную фигурку.
— Ты не ел за сегодня, — заметила мать, войдя после трех ударов тонкой кисти о дверь.
— Все пучком.
— Там самгепсаль на кухне.
Я смотрел в глаза Ке-ку. Неужели они всегда были столь красноречивы? Тихо, но обреченно закрылась дверь. Лягушка, казалось, хотела мне что-то сказать. Будь она живой, то и вовсе давно расписалась бы по лицу. Я вскочил, набрал в бокс для еды самгепсаль и кинулся к твоему дому. Семь минут пролетели за три.
Твой дом.
Хрен знает, который час… плюс три минуты.
Ты молча смотрел на меня, я молча смотрел на тебя, в руках неуверенно сжимая пакет с самгепсалем. Прямо спросить я как-то не мог. Вдруг, не ты ее подарил, и я останусь в дураках. А чего я тогда так рванул?
— Знаешь, у меня есть подушка… Можешь начать смеяться, но она мне очень нравится.
Блин, я чувствовал каждый свой орган. Каждая секунда твоего молчания набатом отдавалась в сердце. Какое-то время спустя (наверное, вечность) ты все же сжалился и скинул мне с корабля спасательный круг:
— Вспомнил, значит?
— Что именно я должен вспомнить? — сбросил с себя я этот спасательный круг снова. Долбоеб — долбоебом.
— Так ты наугад начал про свою подушку, что ли? Просто поразительно, какой ты тупица!
— Да уж извини, не могу дотянуть. Снизойди, объясни мне.
— Я ведь подошел к тебе спустя три дня, как полный ноль стоял, не знал как подступиться и спросить про подарок… — ты отвернулся, — понравился ли.
И я вспомнил. Вспомнил, как ты запускал ладонь в темные волосы и прижимался к своему ранцу; как ты сказал, что лягушка
прикольная. Мы еще несколько раз пересекались в раздевалке.
И всё.
— И как я должен был это соединить? — возмущенно спросил я, словно меня обманули или предали. — Вдруг ты просто спросил, увидев у меня эту лягушку, услышав от кого-то о ней. Не знаю…
— Это же было очевидно.
— Для меня не очевидно.
— Ну и пошел ты нахуй тогда! Ты и твоя лягушка.
— Сам пошел!
— Иди, — ты бросил в меня что-то, к своему ужасу попавшееся тебе под руку, — иди, и хватит тащиться в мой дом. Видеть тебя больше не могу!
Я ушел.
Что мы имели? Хрупкий и ломкий комок чувств, который по какой-то причине все еще швыряли друг в друга.
Ты съел тот самгепсаль?
Хрен знает какой день (2).
У меня.
Вечер.
Мы не разговаривали неделю. Я, морально разлагаясь, ломал голову над тем, почему ты продолжаешь меня отталкивать; ломал голову над тем, имеет ли к этому отношение Наён.
Люди действительно отталкивают других из-за страха близости, но это не твой случай — я знаю точно. И в этот момент я по-настоящему впервые забоялся, что тем, кто тебе нравится могу быть не я. Вчера, сегодня или завтра. Я забоялся, как маленький глупый мальчик, ей богу, что кто-то сможет занять мое место и пререкаться вместо меня на уроках истории; что это не я буду накрывать тебя одеялом с кувшинками; что это не я, в конце концов, буду сверкать перед тобой задницей.
Только вот вчера… Я пишу «Вчера» с расчетом на то, что сегодня оно уже в прошлом. Забытое и ненужное.
Вчера ты отправил мне свою часть доклада.
Я бы не стал вчитываться, во мне играло дикое желание послать весь проект на жирный член и туда же нашего классного руководителя. Только я понял, что твой текст не имеет прямого отношения к теме.
Он относился… (к нам?)
«Люди влюбляются в того, кто максимально похож на его родителя. Это называется половым импринтингом, когда мы накладываем на партнера привычные образы. Если отец всю жизнь говорит тебе: «Ты, конечно, молодец, но старайся еще», то ты будешь подсознательно искать того, кто скажет: «Да, ты почти смог, давай еще». Потому что тебе это знакомо. Это недоигранные сценарии…»
Пузыри на поверхности пива твоего отца лопнули окончательно.
Стало ужасно тихо.
В Перу много загадочных объектов. Один Мачу-Пикчу чего стоит. Там все названия такие… забавные. «Титикака», например. Их, как и во всем мире, так много, что мы можем исследовать все по самое не хочу.
Должно быть, тому одинокому художнику было чертовски, почти до жжения в грудной клетке скучно. Насколько нужно было прослыть отчаянным, чтобы изрисовать площадь в семь километров примитивными рисунками?
Может, нам сложно говорить, ведь мы дети интернета. Все наши развлечения пестрят долговечными красками в один ничтожный клик.
Но я готов выйти и изрисовать весь свой двор, весь наш район и даже наш город твоим именем.
Чтобы ты наконец
увидел меня.
«Он любит то, как она выглядит, то, как она говорит.
Но отчего-то совсем не любит меня»
Пузырьки ведь не могут лопаться со звуком «Чпоньк»? Тогда это, наверное, у меня в голове что-то разрывается. Вот-вот вытечет через уши.
Ты видел во мне своего отца.
Поэтому старался уподобиться Наён.
✿
Неужели я мудак? Черт, точно, я — полный мудак. Да и все мы тут, откровенно говоря, рандомные сперматозоиды. Все мы срем по утрам и вообще можем справиться с любой херней, лишь бы человечество могло разрастаться и получать различные уроки жизни, а затем все равно упорно совершать ошибки.
Все, что я понял из этого идиотского проекта: любовь — это дофаминергическая мотивация к формированию парных связей.
Что бы это ни значило.
Мне кажется, все началось с того, что после «изменений» ты наотрез не желал признавать факт моего существования, как если бы я был злой болезнью или калекой. Лучшая защита — нападение. Лучший способ показать свою обиду — обидеть в ответ.
Вышло так, что до твоего окрашивания я тебя, действительно, не замечал; не замечал твоего внимания. Прости, что вынудил тебя становиться тем, кем ты не являешься; что заставил отказаться от настоящего себя. Я не могу и представить, что ты испытывал, ударяясь о мое безразличие. Это было, надо полагать, похоже на вечный ужин с твоим отцом и звучит… Да, звучит просто ужасно.
Нет, я все же не верю в любовь с первого взгляда, ибо слишком избирателен. Мне нужно время, чтобы присмотреться к человеку, докопаться до его души, вытащить ее на свет и дать согреться. Вот какой я.
А ты веришь, потому что живешь в реальности мне иногда не подвластной. Там, где все подчиняется лишь твоим правилам; твоим сценариям. Но вместе с тем, я мог бы каждый день кататься на американских горках твоего непостоянства. Вот какой ты.
Я ужасен в сдаче тестов и в том, чтобы начинать диалоги, но сейчас четыре утра, завтра в школу, а я не могу уснуть, понимая, что любить тебя — единственная вещь, которая у меня хорошо получается. Но даже в этом я, кажется, облажался по полной.
Где
ты, когда так нужен? Мы не общались каких-то дней семь или восемь, но ощущаются они как колоссальная пропасть. Пьёшь ли ты свой отвратительный чай с кипреем, после которого на языке остаётся привкус дымящегося адыраспана? Крепко ли ты спишь и каков хронометраж твоих снов? О чем они? Все говорят, что нужно спать по восемь часов в сутки, но это ужасный бред, я ведь сплю всего по три и чувствую себя живее всех живых. Иначе тот ядерный коктейль из эмоций, что ты во мне разлил, назвать нельзя. Невозможно. Ненужно.
Ты нужен. Нужен, чтобы зарываться лицом в твои рубашки, чтобы доставать постельное белье с верхней полки, чтобы ждать кого-то в очереди к кассе. Нужен ужасно. Я не могу без тебя ни спать, ни есть, даже просто дышать. Тебе сняли гипс, но ты ко мне не идёшь. Почему? Я, блять, настолько докатился, что, действительно, гуглил, что означает твое имя… и твой знак зодиака, и год рождения. Без тебя вечная зима, даже в тридцатиградусную жару. Без тебя я и есть — Оникс, ты — те шестьдесят дней в году.
И да, Чимин, ты прав, я не знаю, чего хочу в этой жизни. Потому что никто толком не знает; никто, но не ты. Многие привычные паттерны слетают, когда дело касается тебя, и я не могу этому не поразиться. Я не знаю, что будет через год, когда школа закончится; не знаю, что будет через месяц; не знаю даже, что будет завтра. Да я даже до сих пор роллы от суши отличить не могу, но я точно хочу укрывать тебя одеялом в цветочек и заваривать тебе твой этот чай.
Хочу, чтобы ты ощущал себя любимым.
Ты видел во мне своего отца.
Поэтому старался уподобиться Наён.
Но правда в том, что я — не твой отец, к счастью или к сожалению.
К счастью или к сожалению, мне не нравится Наён.
Мне нравишься ты.
До треснувших костей, до Перу и обратно, до бесконечных титров.
Кавычки закрываются.
✿
— Если не считать сквернословия и множественного оскорбления преподавателя, работа проделана с неоспоримым успехом, — Ким Сокджин довольно откидывается в кресле, его руки не менее довольно складываются на груди.
Помутневший от волнения взгляд Чонгука ложится на удивленный и немного, кажется, уже влажный взгляд Чимина. Ощутив, насколько пылают кончики ушей, а сердце стучит прямо в горле, он быстро перелистывает доклад и, остановившись на пустой странице, громко декламирует:
— Ким Сокджин — единственный учитель, которому небезразличны ученики школы Мичин.
— Подмазался, засчитано, — мужчина потянулся за платком в нагрудном кармане и вытер пот с подбородка. — Но я, пожалуй, приму версию, принесенную Чимином.
Он встает, стул под ним скрипит, поднимает в воздух знак «Ок» со словами «Ис ит о-кей?», получает спешные кивки парней и выходит из кабинета. Лето разливается на помещение солнечными пятнами. Несколько минут они стоят вот так: в паре метров друг от друга и впитывают в себя утро.
— Не стоило при нем все читать, — нарушает Чимин тишину, на Чонгука не смотря.
— Он сам — тот еще сводник, — Чонгук неуверенно бежит глазами по периметру пустого кабинета, словно готовясь к забегу на дальнюю дистанцию, и действительно
бросается, но к своему рюкзаку. Передняя парта трясется под весом его сумки, на поверхность сыпятся шоколадки из супермаркета. — Вот, я тут тебе принёс шоколадки. Не знал, какие взять… — Чонгук вынимает одну сласть в пестрящей упаковке за другой, и игнорирует Чиминово «Чонгук, постой». Он не хочет что-либо слышать и потому лепечет что-то неразборчивое, вынимая яблочный сок с трубочкой. — Я и сок взял, ты… Главное не разлюби меня из-за того, что я больше не похож на твоего отца, — он с ощутимым трудом поднимает взгляд на Чимина. — Пожалуйста.
Чимин осматривает подношения, словно снисходительный бог, и выбирает из щедрой кучи молочный ломтик. Сжимая его в ладони, он забирается на вторую парту и как-то скромно улыбается:
— Ты сам все сказал, я ведь знаю, чего хочу.
— Чего ты хочешь? — переспрашивает Чонгук, потому что иначе не умеет — сложно.
Чимин ничего не отвечает, лишь распаковывает этот треклятый ломтик — очень медленно, мучительно, с каким-то даже развратом. У Чонгука по спине бегут бисеринки пота — такое чувство, что раздевают его. Пак вытягивает ломтик, подзывая к себе Чона. Рука вытянута несильно, с некоторой небрежностью, дразня и изводя. Чонгук подходит — на ватных ногах подходит; вот-вот на колени упадет. И тянется губами к ломтику, словно тот сейчас — глоток воды в жаркой пустыне. В горле ведь совсем пересохло. Только Чимин тянет тот на себя, ближе и теснее. Они выглядят как змея и ее заклинатель.
Веянием сладкого запаха Чонгук тянется за лакомством и упирается в цель; в самое сахарное наслаждение — пухлые губы под слоем блеска.
Губы, что вкуснее любой из принесенных им шоколадок.
Глоток, но не воды, а воздуха.
Когда робкий язык Чимина скользит меж Чоновыми губами, теплая вибрация проходит от пяток до затылка. Голова совсем не работает — дурная. Он пальцами зарывается в отросшие темные края — мягкие.
— Давай вместе поступим в один университет, хорошо? — спрашивает Чон, слегка отстраняясь. — Моя география и твоя история — это ахеренный симбиоз, — он просит так, словно они могут уехать прямо сейчас. Ему просто, на самом деле, хочется привязать Чимина к себе.
Чимин кивает. Его немногословность Чонгука душит, он опускается ниже и хватается за горло, пытаясь избавиться от тишины.
— Кажется, — сдавленно произносит он, Чимин теряется: слетает с парты.
— Что такое?
— Я проваливаюсь в другое измерение, — продолжает Чон. — Помоги мне, я больше не могу держаться. Согласись и поцелуй меня снова.
И Чимин целует.
Спасает.
Наполняет мир звуками и красками.
Шепчет:
— Дурак.
Да, Чонгук дурак, он с этим спорить не станет.
— Я стану для тебя лучшей версией Чонгука: мы отыграем все сценарии, заполним все пробелы.
Чимин снова взбирается на парту и отводит взгляд. Его шорты позволяют Чонгуку бездумно прислониться к мягкой коже лодыжек, на которых местами виднеются следы-впадины от ветрянки. С этого ракурса Чону раскрывается вид на ножки (не только Пака), но и столов и стульев. Под одной такой застрял вкладыш «Лав ис». Должно быть, Хосок потерял. Надо бы вернуть… или уже сразу Тэхену? Чонгук поднимает к задумчивому Чимину взгляд, тот снова выглядит, как чудо света; смотрит на него и отчетливо понимает, что ни сотни, ни тысячи вкладышей «Лав ис» не раскроют ему,
что такое любовь. Не смогут. Потому что нет такого вкладыша с сидящим у окна парнем и надписью: «Love is Park Jimin» (и множество производных). Может, это он просто умом тронулся. С Чимином он обязательно приблизится к бесконечности этого слова.
Обязательно. Он слышит:
— Просто не делай мне больше больно, — произносит Чимин, как сказал бы: «Мы постараемся». — Пожалуйста.
Ломтик лежит на краю парты, наблюдает за ними. Лето туманит разум, в сознании воздушное «Дурак» смешивается с пением птиц. Там и так чертовски пусто, а сейчас и вовсе ничего накладывается на второе такое же ничего. Лишь губы горят, лишь сердце стучит. Говорит Чимин, очевидно, не о своих ногах. Чонгук на этот раз не переспрашивает, понимает без лишних слов, обхватывая крепче:
— Никогда.
Любовь — [заполнить поле].
