Якорь сковывает

Однажды в жизни каждого наступает момент, когда друзья шутят, мол: — Умрёшь девственником! Над Дэгом не шутят. Знают: Дэг вспыльчив, может и набросится, скажи кто-нибудь о нём что-то не то. Знают: у Дэга нет девушки. Но есть одна бобриха. Семицветик. И она не его девушка. Дэгу шестнадцать — и он интересуется чем угодно, но не отношениями полов. Дэгу шестнадцать — и его выводят из себя все эти тошнотные разговоры о любви и розовых соплях. Он готов треснуть каждого, кто хотя бы попробует намекнуть: — Она тебе нравится. Не нравится. Он её уважает. Правда: её ангельское терпение заслуживает уважения. Её здравый ум — которого так часто не хватает ему самому — заслуживает уважения. Её эмпатия и искренняя заинтересованность в окружающих заслуживают уважения. Он и вполовину не такой, как она. Именно своим характером она понравилась его брату. Его брат — не нравится. Он скрытен, импульсивен и упрям. Он всегда сам за себя. Он другой и ему не нужна поддержка. По крайней мере, он так думает. И он предпочитает не помнить, каким слабым, каким на тысячу осколков разбитым она видела его однажды. И он предпочитает не помнить, что однажды держал её за руку. У него в голове полнейший беспорядок, от которого хочется кулак в стену впечатать. Но он держится и берёт себя в руки. Хотя ему прямо сейчас от самого себя противно. Потому что он об этом думает. Но он держится и берёт себя в руки. Вовремя, потому что его брат окликает его завтракать. Во славу всех богов, ведь беспорядок в голове в мгновение ока раскладывается по полочкам. Наверное, он и глазом моргнуть не успеет, как повседневная рутина станет его спасением от мыслей и самого себя. Просто потому что от такого обилия мыслей в голове бардак. А бардак в голове его бесит. Бесит настолько, что временами он комнату в хлам разносит, из головы этот чёртов бардак перенося в реальность. А потом Норберт стабильно читает нотации, которые он не менее стабильно ненавидит.

***

И это действительно его отвлекает. Временно. У них уже давно не было приключений, потому что со всеми потрохами поглотила обычная жизнь. И в обычной жизни не было бы ничего такого, если бы она каждый день не приходила к ним в гости, против воли цепляя за себя взгляд. Тракки удивляется, когда в один из дней случайно находит младшего бобра, и видит, что Дэг на взводе, Дэг психует и что-то невнятно бормочет, до кровавых подтёков сбивая костяшки пальцев о рядом стоящее бревно, словно о боксёрскую грушу. — Воу-воу-воу, полегче. Что за повод? В первую секунду Дэгу хочется развернуться и вместо бревна въехать в любопытный серый нос, который предсказуемо — с первых слов — лезет не в своё дело, но во вторую он ограничивается тем, что бросает: — Отвали. А Траки ещё и предсказуемо настойчив, потому что фыркает: — Не-а. — Ну что ты хочешь? — почти с досадой спрашивает Дэг, оставляя, наконец бревно в покое. В голове стучит, а изуродованные костяшки болезненно, остро пульсируют. — Хочу понять, что происходит. У Норба будут вопросы. — Траки смотрит на разбитые кулаки за мгновение до того, как бобр успевает спрятать их за спину. — Разве тебе не плевать? — Дэг утирается рукой пот с лица, шерсть влажная. Волосы непривычно взъерошены. — Траки, хватит делать вид, что тебе есть до меня дело сейчас. Норберт же, конечно, подумает, что мы опять подрались. Ты ведь именно поэтому интересуешься, какого чёрта творится. — Ты ведь вроде не глупый, но иногда такой непробиваемо тупой, что твоей многогранности сам Юлий Цезарь позавидовал бы, — острит Траки и тащит его за собой на лежащее рядом бревно, несмотря на протесты. — Мне плевать на то, что скажет Норберт, а не на тебя. Ты уже неделю сам не свой. И не надо думать, что я не вижу. — Да с какой стати тебе вдруг стало интересно, что со мной не так? Траки, отстань. Иначе и правда ведь подерёмся. — Дэг отворачивается. Отодвигается даже. Опять пытается выстроить эту свою невидимую стену. Но Траки привык прошибать стены головой. Невидимые тоже. — Серьёзно? Ты серьёзно думаешь, что я отстану, зная меня столько лет? Даже Бинг уже не такой наивный. — Я сейчас тебя пошлю куда подальше, если ты не отстанешь. Предупреждаю, — у Дэга внутри всё горит. И он ненавиди Траки сейчас. Ненавидит за эту грёбанную навязчивость и попытки быть хорошим другом. — Я найду, чем ответить, можешь не переживать. Дэг уходит молча, фыркнув через плечо. И Траки хмурится, и сжимает кулак, и клянётся себе, что это так не оставит. Дэг едва ли не бежит к их плотине, чтобы оказаться там первым и не попасть под новую волну «что происходит». Траки не хотел уберечься от вопросов старшего бобра. Он хотел защитить от них его друга, потому что понимал, что у него что-то сейчас не в порядке. Дэг это знал. «Меня бесит Траки, меня бесит всё, всё что происходит, меня бесит… Семицветик». Это он должен был сказать? Нет. Поэтому не сказал ничего. А она бесила. Она честно бесила. Не потому, что была плохой или мешала. Нет, не была и нет, не мешала. Просто — была. Существовала. И при этом — ни сном ни духом о том, что делала с ним. И он опять думал об этом, когда падал на кровать и стонал в подушку. Он не слишком-то хотел иметь дело с девушками. Сторонился. Никогда не пытался понравиться и не ухлёстывал за всеми подряд, в отличие от Норберта, которому крышу от любой красивой девчонки сносило на раз-два. Этакий влюбчивый альфа-самец с гормонами. Дэга всегда это раздражало. Потому что ему шестнадцать, семнадцать скоро исполнится — а он до сих пор ни разу не задумывался об отношениях. Но Семицветик — она делала с его сознанием какие-то невообразимые, непривычные, странные вещи. И он не называл это влюблённостью. Ему просто было некомфортно. Очень некомфортно. Норберт так ничего и не спросил (потому что не увидел). Траки — да. И оба про себя радовались, что младшего этим вечером с ними не было, потому что Дэг не отвечал. Зато вместо ответов посылал неприлично далеко.

***

Дэг не раскалывается ни на следующий день, ни через день и вообще всем своим видом даёт понять, что он скорее умрёт, чем объяснится. И Траки серьёзно прикончить его за это готов, пока на очередном вечере кино от нечего делать не начинает обводить взглядом остальных и не замечает — чисто случайно — как он на неё смотрит. Траки знает этот взгляд. Дэг проклинает себя за то, что сюжет фильма благополучно прошел мимо него. Он уже даже не вникает в происходящее, он, кажется, и не подчиняется сам себе, потому что яркий янтарь снова и снова оказывается прикованным к золотисто-рыжей макушке на соседнем месте. У неё острые лопатки. У неё клетчатая рубашка в области плеч натягивается на выступающие суставы. У неё чёлка — косая, отрощенная — то и дело лезет в глаза, и она поправляет её, заправляет прядь за ухо двумя пальцами аккуратно. Она задумывается, а когда она задумывается — губы облизывает, сама того не замечая. Глаза никельно-серые. Дэг нервно сглатывает и больно кусает себя за нижнюю губу с внутренней стороны. Привкус крови солёный и возвращающий в реальность. Семицветик опять заправляет за ухо чёлку. И его это заводит. Голову разрывает вся мощь нецензурного английского. Ещё немного — и он буквально думать на нём начнёт. Постоянно. Всё время. Он закидывает ногу на ногу и раздражённо трясёт носком. Пять минут до конца. Пять минут тянутся как патока и тяжестью отдаются внизу живота. И он ненавидит себя за это. Вместе с концом фильма, вылетает от туда и захлопывает дверь в ванной. Встаёт перед раковиной и внимательно разглядывает себя в зеркале. Глаза горят, лицо горит, да всё тело, чтоб его, горит. Пальцы стискиваются на холодной скользкой керамике. Чёрт. Дверь внезапно распахивается и в зеркало Дэг видит Траки. И оборачивается, хотя не собирался. Траки присвистнул, скользнув глазами по паху младшего бобра. — Оу. — Что? — Дэг скалится, психует. Отворачиваясь от землеройки. — Ты никогда не возбуждался что-ли? Не на тебя, не обольщайся. — Фу, какой ты отвратительный, — издевается Траки. — Я, конечно, неотразим, но не настолько. — Исчезни. — Во-первых — остынь. Дэг плохо разбирает слова, потому что умывается холодной водой. Как раз чтобы остыть, потому что весь пылает. И ему плевать, что шерсть у него на руках по локоть — мокрая. — Во-вторых — Просто послушай меня, ладно? — Траки запрыгивает на раковину перед бобром, не давая возможности отвести взгляд. Дэг всегда бегал от откровенных разговоров, сколько он помнил. — Поговори с ней. Я не хочу тебе плохого. Честно. — Ты рехнулся? — выгибает бровь Дэг. — Что я ей скажу? Типа «Эй, Семи, прикинь — у меня стоит на тебя»? Боже, что за бред. Отстань. Мне не нужна помощь. И советы твои не нужны. — Я не собираюсь советовать тебе ерунду, понял? — Траки кладёт ладонь на его плечо. — Я бываю редкостной мразью, согласен. Но ты мой друг. И я хочу помочь тебе. И мне плевать, что тебе «не нужна помощь». Потому что на лице написано, что нужна. Траки хоть и жил рядом с ним несколько лет. Но он уже читал его как книгу раскрытую, чего другие не умели. — Ты не можешь мне помочь, — упирается Дэг. Плечом дёргает, сбрасывая ладонь. Но в какой-то момент даже радуется этой внезапной дискуссии, потому что его наконец отпускает. — Не спорь. — Траки категоричен и мягок одновременно, и Дэг про себя поражается этой отметке. — Хотя бы раз в жизни. Не спорь, Дэг. — Мне не нужна помощь, ясно?! — срывается. Уходит. Траки вздыхает, когда дверь с грохотом захлопывается. «Это неправильно. Это всё очень неправильно. Это… Так не должно быть», — судорожно размышляет Дэг по дороге в спальню. И обхватывает голову руками, когда приземляется на кровать. Она не нравится ему как девушка. Он не хочет её и не фантазирует о ней по утрам в душе. Он не думает о ней. Он не сходит по ней с ума. Так какого чёрта? Какого чёрта его тело его предало? Дэг раздражается. Он в очередной раз думает, что родиться парнем было его самым жестоким проклятием. — «Поговори с ней». Да он с ума сошёл, — рычит бобр себе под нос и падает лицом в подушку.

***

Она замечает это, и замечает давно. Она замечает, что Дэг избегает её. Она замечает, что в последнее время его раздражительность и нервозность выросли в геометрической прогрессии. Он не подходит к ней. Он на неё даже не смотрит. И какое-то время она борется с желанием подойти к нему лично и всё разузнать. Она действительно хочет этого, потому что он никогда ещё не вёл себя так. Но останавливает себя, понимая, что сейчас он напряжён как заряженное ружьё. Одно неверное слово — и это ружьё выстрелит. Раздражённый, Дэг подчас ранит словами, и ранит сильно. Она не была к этому готова. Она хотела дать ему время. Ровно столько, сколько понадобится. И она даже почти примиряется с тем фактом, что понадобиться может немало. И считает своим везением тот момент, когда Траки ловит её по дороге домой и кое-что сообщает. Дэг же считает своим везением тот момент, когда Траки говорит, что у них закончился Яху, и старший отправляет его в чулан. Это отвлекает. Это успокаивает.

***

Чулан полупустой и светлый — удивительно, особенно учитывая раннюю потребность Дэга закупаться всяким барахлом. Мебели в нём почти нет, но вот Яху имеется. Проблема в том, что они на верхней полке — отлично. И он увлекается. И не слышит шагов за спиной. И щелчка замка тоже не слышит. А когда в конце концов оборачивается через добрых пятнадцать минут — отшатывается в ужасе. Она была тут. С ним. — Ты что здесь делаешь?! — кричит Дэг. Громко. Гневно. Ситуация в его руках теряет контроль — и он не пытается его вернуть. Охватывает паника. — Я пришла поговорить. — Семицветик спокойна. Она собрана. И была готова. — Я не… — запинается. Замолкает на мгновение. — Это Траки сказал, где меня найти? — Неважно, хорошо? — бобриха не подходит ближе. Она чувствует напряжение. Чувствует, что вокруг него — словно невидимое электрическое поле, которое больно ударит током, если она сделает ещё хоть шаг. — Пожалуйста, давай поговорим. — Значит, Траки сказал. — Дэг отходит к стене. Не смотрит на неё, но это не помогает: спиной чувствует. — Не в Траки дело. — она вздыхает, но с места не трогается. Продолжает стоять недалеко от двери. Наверное, со стороны выглядит нелепо: она стоит на таком большом расстоянии и вещает. А он даже не полностью включён в диалог. — Скажи, ты… Ты боишься меня? Бобр сухо сглатывает. Сердце судорожно бьётся о рёбра и с удвоенной силой начинает обуревать паника. Ладони потеют и он рвано растирает их о джинсы. Ему кажется, что его даже подташнивать начинает от нервов. — Дэг. «Да, боюсь». — Нет. Ему хочется спрятаться. Или сбежать. Всегда ведь сбегал. Откровенные разговоры — совсем не его конёк. Он терпеть их не может. Ему всегда от них так или иначе становится больно. Потому что лезут в душу. По живому раскраивают. До крови. — Дэг. — она повторяет его имя так, что он понимает: не верит. — Прошу, не притворяйся. У тебя просто ужасно получается. Ты боишься. Эти слова — словно тяжеленным молотом по голове. Ему там, у стены, уже откровенно хреново. Боится. Верить боится. И признать, что боится, боится тоже. — Ты ведь помнишь, что я не осуждаю тебя. Никогда. Помнишь же? Ему тяжело. Он в чёртовых сантиметрах от срыва. Напряжение в нём то крепнет, то ослабевает. И Семицветик буквально кожей ощущает, насколько он нестабилен сейчас. Потому что да, помнит. — Я не хочу говорить с тобой, — выдаёт резко. Кулак сжимает. Трясётся весь. — Ты уже говоришь. — она подходит. И встаёт рядом. Ни к чему не принуждает. Просто даёт почувствовать своё близкое присутствие. Понимает, что ему сейчас нужно именно это и именно вот так. Постепенно. — Ты боишься меня — ну и что? Мы это переживём. — Нет никаких «нас», поняла? — огрызается. Она не реагирует. Знает, что это нормально. Потому что он такой. — Я хочу, чтобы ты не боялся. Я сделаю для этого всё. Дэг оборачивается к ней со взглядом, полным недоумения. Глаза пылают, он весь — сплошная отрицательная эмоция, но Семицветик всё равно секунду-две-пять любуется. У него красивые глаза. У него, чёрт возьми, очень красивые янтарные цвета солнца глаза. — Зачем? — это первый вопрос, который он задаёт ровным тоном. Она отмечает: маленькая победа. — Затем, что, возможно, я люблю тебя? У Дэга по спине леденящие мурашки. Ему кажется, что он спит. Она аккуратно кладёт ладонь поверх его. И сейчас именно она — само хладнокровие. Потому что ей не хватало этого разговора. — Разреши мне. Просто разреши, ладно? Сердце в груди снова заходится. Он не понимает её, но понимает другое: всё это до сих пор кажется ему неправильным. — Боже, Семи. Я уже и так испытал достаточно позора, чтобы ты… — Тише. Всё хорошо. Она так близко, что он буквально различает её тёплое дыхание на своих губах. И глаза у неё блестят. И чёлка растрёпана. Она не поправляет её — и он гонит прочь желание сделать это самостоятельно. И чувствует, что опять заводится. Против воли. — Я правда не сделаю тебе плохого. У неё железные нервы и вкус ежевичной гигиенички. А у него в голове туман. Она нежна, осторожна и не напориста. Ей хватает двух секунд, которые для него превращаются в вечность. — Пообещай мне, что больше не будешь бояться. Он не обещает.

***

— Я же не соврал — газировка реально кончилась. А Семи… Это называется «стратегия», дружище. — Я убью тебя. — Лучше признай, что вам нужен был этот разговор. Вам обоим. Он признаёт.