Изумрудный свет надежды

      Очень часто мы не придаём особой важности деталям, не ищем глубинный смысл и не вкладываем его сами. Бывает так, что не хватает всего лишь пары необходимых фраз, а скупость слов причинят боль.       Я в который раз с силой закусываю губу и стараюсь часто не моргать, потому что иначе по щеке точно покатиться предательская слезинка. На моих коленях лежит открытый конверт, а в пальцах я держу письмо. Только что прочитанное, и уже не раз скомканное мною письмо. Бумага не терпит к себе подобного отношения, поэтому теперь вся покрыта морщинками и складками, но мне всё равно. Внутри меня бушует маленький ураган, который я кажется, не слишком-то могу сдерживать. И не уверена, что очень уж хочу.       Почему же так?.. Говорят, что расстояние способно убить любые чувства лучше, чем это делает время. Наверное, дело всё же в этом. Иначе то, насколько кратки и мелочны фразы на этом самом листе бумаги, который никак не найду в себе сил выпустить из рук, я ничем другим объяснить не могу.       Взгляд снова падает на написанные немного мелким подчерком слова. Так много слов, можно подумать, что это большое счастье вот только… вот только вместо радости я чувствую опустошения. Здесь написано обо всём, что происходит в моей родной квартире на седьмом этаже, даже немножко говориться о том, что происходит на соседней улице, но нет практически ни одного вопроса относительно меня самой. Такое ощущение, что вопросительный знак просто не посчитали нужным поставить, хотя он (вместе с парочкой совсем не лишних предложений) так и просился между строк.       Мне безусловно было радостно знать, что у родных всё в порядке, но та лёгкость с какой изменился их распорядок без меня, обижала, а то, что они не задавали вопросов — ранило в самое сердце. Эти строчки писались словно бы в спешке. Как будто отправить мне весточку было делом совершенно отдельным от других забот. И меня с моим собственным миром в эти хлопоты родители с бабушкой как-то включить забыли.       Обида была почти детской, если подумать, но от неё некуда было деться. С тех пор, как Крыса, вернувшись с полным пакетом всего, что притащили Летуны, вновь удалилась по своим делам, а я распечатала заветный конверт, стены стали на меня ощутимо давить. Появилось так нелюбимое мною чувство брошенности и ненужности. Взрослые наверняка бы нашли бы всему этому простое и логичное объяснение, но в Доме к воспитателям обращаться было как-то не принято. Да я и не собиралась, правду сказать.       И вот теперь сидела, покусывая чуть ли не до крови губы, мечтая сжечь письмо и одновременно прижать его к сердцу. Хотелось позвонить родным, хотелось чтобы поговорили, выслушали и поняли, но Дом чётко проводил грань между своим царством и Наружностью, и эту грань переступали только Летуны. Да и плакаться о своих печалях, возникших совершенно неожиданно и без веских оснований, не хотелось. Все вокруг меня знали какие-то необъяснимые секреты Серого Дома, и мне хотелось быть похожей на них, а не на обычных девчонок, у которых из-за возможных магнитных бурь портится настроение. А в Доме никогда не жаловались и жалобы эти никто не собирался выслушивать.       И всё же, я чувствовала, что настроение стремительно портится с каждой минутой. Непривычное оживление в коридоре оптимизма не добавляло. Сегодня должна быть Ночь Сказок. Первая с того момента, как был принят Новый Закон. Неудивительно, что теперь своё нетерпение и предвкушение выражала и вся Девичья Половина.       А мне вот теперь совсем не хотелось никуда идти… Смытый листок полетел бумажным шариком на пол, а я даже не взглянула в ту сторону, будучи уверена, что коты его всё равно скоро отыщут и прикатят назад. Необходимо было немножко размяться и успокоить неприятное чувство обиды, так не к месту проснувшееся во мне. Меня словно вернули в давно минувший детский возраст.       Меня, едва я вышла за порог, едва не сбил с ног кто-то из Логов. Благо, сориентировался быстро и отскочил в последний момент. Услышав торопливые извинения в свой адрес, и подняв голову, я узнала в едва не сбившем меня субъекте Лери. И помахала ему рукой. Коридоры были заполнены людьми и колясниками. На какое-то время мне даже стало казаться, что воспитателей и Пауков просто больше не существует. Честно сказать, не знала, что именно собираюсь делать, учитывая то, что настроение всё ещё производило отчаянные скачки.       Но в мои планы никак не входил очередной поучительно-занудный разговор с Душенькой, о которой, словно в отместку за её кличку, можно было точно сказать, что она была не в духе. Ни Крысу, ни Рыжую я в тот момент поблизости не увидела, а по багровым пятнам на лице воспитательницы поняла, что праведный гнев обуял её ещё несколько минут назад. Это означало, что по роковой случайности под лавину разнообразных рассуждений и бесконечного ворчания попала именно я.       Честно, очень сильно хотелось прикинуться одним из горшков с кактусами, что стоят на всех подоконниках в Третьей. — Сколько лет я уже здесь нахожусь, а всё ума не приложу, как вы это делаете! — громко вещала Душенька. — Делаем что? — с искренним недоумением спросила я, вопросительно вскинув брови. Она даже остановилась, придав якобы важности своему высказыванию. Которое не замедлило последовать: — Сводите нас с ума своими проделками, шалостями и полным отсутствием дисциплины! — изрекла она. — Ну скажи, разве я неправа?! — маленькие глазки цепко впились в моё лицо, а корпусом она развернулась в мою сторону.       В прения вступать было бесполезно, потому что эта женщина признавала верной одну единственную точку зрения — свою собственную. Поэтому я не стала вдаваться в дискуссию, но для поддержания разговора возразила: — По-моему, Вы преувеличиваете.       Цокающий звук по паркету возобновился — воспитательница не удостоила мои слова ответом. И очень хорошо. Тем не менее, ни один более или менее прилично широкий поворот ещё не показался в поле зрения, а моя невольная собеседница ещё недостаточно выказала всё своё возмущение, чтобы можно было просто по-тихому скрыться. Очень плохо. — Вот сегодня твоя соседка по кровати, — продолжала вещать Душенька, — неожиданно заявила, что её забирают родители и сегодня её не будет. И это всё — накануне окончания года, ты можешь себе вообразить?! — она явно всё ещё была на взводе.       Я же, шагающая послушно следом за ней, размышляла. На соседней с моей кроватью жила, обитала, цвела и благоухала Русалка, но речь ни разу за последнее время не заходила о том, что она собирается уезжать. Конечно, это означает, что теперь Ночь Сказок мне придётся коротать без привычной компании, но… — А эта?!.. Дикарка, Ей-богу! Я ей твержу, что не пристало ей разгуливать перед парнями в одном халате, а она — откровенно мне хамит! — продолжала бушевать наша щепетильная воспитательница.       На краткий миг, что-то похожее на привычную мою усмешку проскользнуло по губам. То, что речь шла о Рыжей не вызывало сомнений. И всё же, несмотря на громкоголосость женщины мысли мои… мысли мои очень скоро витали далеко от возмущавших её действий и поступков.       Я думала о том, что если Русалки не будет на Ночи Сказок, то может быть… Нет! Мне даже пришлось остановится, нервно закусив губу. Об этом думать не стоит: и без того уже себе всю душу разбередила, хватит!.. И тем не менее, ноги всё-таки приросли к полу, а в голове продолжалась активная работа мысли. — Ты меня вообще слушаешь, когда я тебе тут душу изливаю? — раздражённо спросила, обернувшаяся ко мне Душенька. — А разве не видно? — уточнила я, прибывающая в своих мыслях, и как-то зачарованно им заулыбалась, но эта улыбка, настолько далёкая от реальности окончательно убедила женщину в том, что она вещает в пустоту. И ей это ожидаемо не понравилось. — Что ж за дети нынче пошли? И не подумают проникнуться чужими трудностями! — возмутилась она, уперев руки в бока.       Очень хотелось сказать, что своими трудностями воспитательница делится уже почти десять долгих минут, но вместо этого я лишь попятилась слегка назад, словно оставила в спальне нечто очень важное и теперь просто обязана была вернуться. — Простите, я должна идти, — не очень громко проговорила я. — И с чего бы это? Ты прежде никуда не торопилась, — подозрительно сощурилась Душенька. — А теперь тороплюсь. Простите, пожалуйста! Я потом Вас дослушаю, честно-честно! — поклялась я, попятившись ещё назад, разглядела густой людской поток, идущий в этом направлении, развернулась и со всех ног бросилась прочь, громко топая ботинками. — Вернись, паршивка! Вернись, мы с тобой ещё не договорили! — кричала негодующе воспитательница, и я была уверена, что лицо её сейчас стало краснее, чем огонь в разведённом камине. — Ну что за ребёнок?! — всплеснула она руками, прокричав это мне вслед.       А я бежала вперёд, слыша эти вопли и почему-то улыбалась, как человек только что выпущенный из заточение на свободу. Нырнула в пёстрый поток колясников и других ребят, ощутила, как на ногу наехала чья-то коляска, пискнула, но отмахнулась от извинявшегося, всё также продолжая улыбаться. Встретила уже почти добежав до Девчачьей Половины Филина с одной из наших девчонок, смущённо прошептала, что не видела как они тут целуются и пробежала вперёд.       Внутри были только Крыса и Кошатница. Обе они не были большими сторонниками шумных событий. Вообще сторонниками чего-либо, если честно, но правила, конечно, знали. — О, к нам ураган принёсся, — усмехнулась, впрочем, довольно благожелательно Крыса, развалившаяся на подоконнике. Моё резкое появление вызвало у неё что-то похожее на интерес. — Чего стряслось? Никак Душенька решила уволиться? — съехидничала она. Я, которая бегала по всей комнате, перетаскивая туда-сюда свои вещи, выуженные из моей сумки, резко остановилась, не расслышав вопроса. — А? Да ничего. И нет, не угадала, Душенька никуда не собирается, — сообразив через пару секунд, о чём меня спрашивали, ответила я и продолжила копаться в своей сумке. — Нет? Крыса не угадала? А чего шустрая тогда такая? Я думала от радости, — Кошатница, отвлекшись от чтения какой-то обшарпанной на вид газеты, теперь тоже вопросительно смотрела на меня. В этот момент я всё приглядывалась к своей одежде: прикладывала то одну кофту, то другую, меняла её на водолазку, но всё никак не могла определиться. Заслышав реплику состайницы, обернулась к ней, продолжая прижимать к себе какой-то свитер, пытаясь понять, подходит ли он мне. — От радости, Кошатница, от радости. Только… не совсем от такой, как ты подумала, — ответила я наконец, и опять захотела запрыгать на месте. — Ну как вам? — показала им выбранный свитер. Они обе посмотрели на меня как-то пристально. Потом переглянулись. — Н-е-ет, тут что-то другое, — задумчиво протянула Кошатница. — Она ж вся прямо светится, — кивнула на меня. — Да, ты права, тут что-то другое, — глубокомысленно протянула Крыса. Она взяла с подоконника свою бритву, слегка повернула — так что луч света, отразившись от острой поверхности упал мне на лицо. — Определённо.       Я стояла и растерянно моргала. Никогда раньше не считала, что в них может проснуться такая задумчивость. Появилось ужасное подозрение, что быть может им не нравится мой выбор одежды, и что в таком случае, у меня ничего получше нет и придётся идти в чём есть… — Так вам… нравится свитер? — наконец, робко спросила. Мне это было так важно. — Что-что? Ты знаешь, я в моде не сильна, но думаю, тебе идёт, — Крыса вздрогнула от звука моего голоса, словно впала в глубокую задумчивость, а я побеспокоила её. Но в конце концов, она утвердительно кивнула, а мне этого было достаточно. — А тебе? — я оборотилась к Кошатнице. — Нравится, правда. Только ты мне скажи: ты точно на Ночь Сказок собралась? — спросила та. — Точно туда, — закивала я. У меня отлегло от сердца! — Спасибо вам обеим за мнение, правда! — с благодарностью прокричала им, выбегая из комнаты, и оставляя их задумчиво и с некоторым недоумением смотреть мне вслед.       Никогда ещё моё настроение не менялось так быстро и так часто всего за один день! Но если утром я ощущала себя как выброшенный на помойку котёнок, то теперь сердце у меня выпрыгивало из груди от странного чувства. Это нельзя было назвать простой радостью, а скорее… совокупностью разных ощущений, но однозначно приятных. Мне больше не хотелось глотать слёзы на пепелище спалённого письма (а я всё-таки хотела отдать его на растерзание огню!), а хотелось плясать и прыгать, прощая окружающим все их возможные выходки. Но я сдерживала себя, ограничиваясь тем, что широко улыбалась всем и каждому. И эта улыбка вызывала полнейшее недоумение у Спицы и задумчивость у остальных девочек. Но я никому ничего не объясняла. Да и как это можно объяснить, если я сама не могла внятно ответить себе, почему радуюсь? Ответ напрашивался сам собой, но когда я думала об этом, то мне против воли становилось немножко стыдно, поэтому мысли старательно были отброшены на время.       Не знаю почему, но мне именно сегодня так хотелось немножечко побыть счастливой!..       Больше всего я опасалась, что у свитера окажутся растянуты рукава, или что на мне он не будет смотреться также красиво, как когда я держала его в руках, но теперь, примерив его, поняла, что опасалась напрасно: он идеально подходил мне, а его ворсинки приятно щекотали кожу. Ещё я одела тёмные джинсы. Хотелось бы, конечно, одеть платье, но его у меня в данный момент не было; волосы я старательно расчесала, но стягивать резинкой не стала, дав тёмно-каштановыми волнами спускаться по плечам. Посмотревшись на себя в зеркало всего один раз, я решительно вышла в коридор.       У нас Ночь Сказок тоже проводили, и было довольно интересно, но никогда прежде я не видела, как проводится она у всех остальных обитателей Дома. Но с принятием Закона моё любопытство могло быть удовлетворенно сполна. Всюду сновали колясники, Логи и обычные обитатели других групп. Они оживлённо переговаривались, смеялись, дурачились. Одним словом, шумели. Но весь шум затихал практически сразу как они переступали порог комнаты Четвёртой — места, выбранного специально для проведения Ночи Сказок. Там царила торжественная атмосфера: всюду, насколько хватало взгляда были расставлены свечи, пол был мягким из-за расстеленных на нём всевозможных пледов, а магнитофон приглушённо. Лампа тоже горела, но было понятно: это до тех пор, пока все «посвящённые» в таинственность этой ночи не переступят порог.       Я замерла на пороге, восторженно разглядывая всё это. Сомневаюсь, что ещё кто-то проникся всем этим также сильно. Особенно я была буквально заворожена ярким пламенем большой свечки, горевшей ярче других. Её пламя казалось, могло ослепить, но мне думалось, что «наощупь» оно было бы таким же мягким как воск… И я всё смотрела на эту красоту, ощущая тычки тех, кто обходил меня недовольный, что я застряла на проходе и не даю пройти.       Неизвестно сколько бы мне ещё пришлось бы загипнотизированно простоять на месте, но громкий призывный крик привлёк моё внимание, а внимание других ко мне: — Ясноглазка! О, дорогуша, ты ли это?! — конечно, это был Шакал Табаки. А кому ещё придёт в голову так завопить, чтобы обернулись все, да к тому же нечаянно расплескать содержимое баночки, которую держал в руках, на себя? Все кто были в комнате посмотрели на меня, а я постаралась не придать этому значения, но вопреки всем стараниям чувствовала, что начинают краснеть кончики ушей. — Привет, Табаки, — подошла наконец, поближе, приветственно улыбнувшись. — Как тебе моё царство таин и мистики? — живо спросил тот. Я опять оглядела взглядом комнату, а потом совершенно честно ответила: — Потрясающе! Шакал весь надулся от гордости. Я даже испугалась как бы он не загорелся сейчас поярче свечей и не взорвался потом. — В-о-от! Настоящий ценитель моего декора нашёлся! — радостно возвестил он, наставительно вздёрнув палец. — А кто-то говорил, что слишком романтично получилось! — продолжал он с возмущением, явно кого-то имея ввиду. — И кто же этот наглец что посмел тебе это сказать, а? — засмеялась я, скорее для того, чтобы переключить с себя общее внимание и немного поднять всем настроение. Шакал несколько сморщил нос. — Я не настолько мстителен, чтобы оглашать их имена прилюдно и придавать их позору за отсутствие вкуса, — важно изрёк он, почесав прыщ на носу. — Хотя считаю, что стоило бы! В профилактических целях, — довил громко и угрожающе. Уже вовсю смеясь, я мельком обвела комнату взглядом, и могла теперь поклясться, что человеком, не оценившим старания Табаки был Чёрный. В наступившей тишине прозвучал отчётливый голос Рыжей: — От нашей половины все.       Обычные слова, но кого-то они поразила как удар грома. Всё потому что Русалку любили в Четвёртой, она была её частью. И именно её не досчитались. Я устремила взгляд на очередную свечу, но буквально чувствовала, как на меня смотрят несколько пар глаз. Было как-то неловко, потому что смысл этих взглядов был ясен и всё об одном, а мой внешний вид именно сегодня не способен был никого обмануть. Взгляд сам собой переместился чуть левее свечи… и я вздрогнула.       Может быть это было на контрасте ярко-оранжевого, но зелёные глаза, глядящие на меня светились словно фосфорические. Было в этом что-то пожалуй, даже страшное. Но хуже было то, что я не могла скрыть что-то от этого взгляда. И чувствовала, что если сейчас посмотрю ему в лицо, то он всё поймёт… и тогда… это конец. — Ясноглазка, отлично выглядишь! Иди сюда! — призывное махание рукой от улыбающегося Горбача становится настоящим спасением, и я, поколебавшись буквально пару секунд, всё-таки иду в нужном направлении. Иду до тех пор, пока не обнаруживаю, что стою, а на полу почти передо мной сидит Слепой. Тогда жду, замерев, пока не получаю сухой кивок, означающий, что я и правда могу пройти и что мне пожелали таинственной Ночи Сказок. Наверное.       Внимание наконец, переключено опять не на меня, и я могу спокойно усесться на один край пледа и с наслаждением потянуться. На лице появляется улыбка, напряжение понемногу отпускает. Лампа на потолке уже едва-едва горит, поэтому мы все находимся в царстве огня. Теперь, когда освещение стало слабоватым, я могу оглядываться куда смелее. И сразу знаю, в какую сторону поворачивать голову. К несчастью, я всегда это знаю.       Сфинкс спокоен. По правде говоря, мне не доводилось видеть, чтобы он не был самим собой, а это значит — спокойным, знающим ответы кажется, на все вопросы. Это интересно, потому что напрямую я никогда ни о чём его не спрашивала, но всегда слушала, когда он отвечал тем, кто решился спросить. Это было моим любимым занятием, как оказывается, на протяжении многих лет. Да… сердце обмануть не получалось, а радость за счастье состайницы была, видимо, ветхой — раз уж я сейчас здесь. Я разглядывала его украдкой. Всегда только так. И никогда не позволяла себе поговорить с ним или понаблюдать за ним открыто. Потому что это это означало бы признание очевидного факта, а мне было слишком непонятно, что делать дальше. Но не сегодня, не сейчас. Магия Ночи Сказок добавила мне смелости — и я, встав со своего места, осторожно направилась к одному из дальних подоконников. Там были Рыжий и Стервятник, но меня не остановило даже это. — Ясноглазка, ты что-то хотела? — Сфинкс повернул ко мне голову, когда я остановилась практически рядом с тем местом, где он сидел. — Нет, просто нашла место получше, чтоб сесть, — смело выпаливаю я, тут же опускаясь на пол. Теперь мы делим один плед. — О, у фараона новая фараониха? — лицо Шакала вытягивается в изумлении. — Причём тут это? Может, я просто хотела быть подальше от твоих чилийских перчиков в баночках, Табаки, — отвечаю насмешливо я и замечаю, как дёргается вверх уголок губы Сфинкса.       Ну вот, теперь на меня с интересом смотрит ещё и Рыжий.       Слепой, неслышной тенью прокравшийся по стенке, гасит наконец, лампу. И когда всё погружается во мрак, а блики от свечей вспыхивают ярче, я интуитивно подсаживаюсь ближе к Сфинксу. Он смотрит на меня кажется, совсем вскользь, попутно что-то отвечая Рыжей, но не отодвигается. А мне большего и не надо: я теперь могу услышать биение его сердца, вдохнуть его запах, рассмотреть его профиль — что ещё нужно для того, чтобы это была самая лучшая Ночь Сказок. — Есть мысли, которые надо отпустить, Ясноглазка, — негромкий голос врывается в мой уютный мирок, заставляя вздрогнуть от неожиданности. — О чём ты? — мне действительно непонятно. «Это он о твоих чувствах, глупая!» — говорит голос в моей голове, выбивая почву из-под ног. Он отворачивается от остальных, глядя теперь на меня. — Ты живёшь в Доме, он и защитит тебя. Не ищи того чего нет за его пределами, — объясняет спокойно. — Ты… сейчас про Наружность? — осторожно и почти шёпотом уточняю я, получая утвердительный кивок в ответ. Мне неизвестно, знает ли он точно про письмо, полученное мною из дома или не знает, прикатили ли коты его бумажным клочком или не прикатили, но спрашивать я не считаю нужным. Смысл-то слов ясен и без этого. — Да, ты прав, вот только… в обмен на защиту Дом может отнять у тебя счастье, да? — грустно и едва слышно спрашиваю я, сцепив руки в замок. Сфинкс отвечает не сразу, а я уже успеваю почти задохнуться в его задумчивом молчании. — Может, — наконец, отвечает, а у меня сердце падает в чёрную бездну. — Только вот почему ты решила, что это правило о тебе? — добавляет неожиданно. Поднимаю голову, вскидывая на него глаза. В темноте могу видеть только приятный зелёный свет, отражающийся в расставленных вокруг стаканах. — Потому что я это знаю, — ответ выходит чересчур уверенным, а в горле першит от желания заплакать. — Интересно, — он смотрит на меня, но не слишком пристально и говорит негромко, — что тебя побудило рассказать об этом сегодня? Опускаю голову. — Мне сегодня слишком-слишком плохо, Сфинкс, — ответ выходит честным, даже слишком, но я почему-то не боюсь ему это говорить.       Где-то рядом шуршит в коконе из пледов Шакал, прикуривает Лорд, сидящая на его коленях Рыжая отпивает «Хвойного», мигает пламя свечки.       Я же чувствую как Сфинкс передвигается ещё ближе. Вокруг уже очень темно, и я не страшусь делать безумства — утыкаюсь носом ему в плечо, вдыхая его запах. Мне очень и очень грустно. Потому что я знаю, что всё это сегодня — милость ночи и тайна Ночи Сказок. Знаю, что завтра всё вернётся на круги своя. Знаю, что всё останется как прежде: Сфинкс не расстанется с той, что создана специально для него, а у меня, Ясноглазки, никогда не хватит природной наглости встать между тем, что наколдовал для своего любимого подопечного Дом…       Но сейчас я просто чувствую, что Сфинкс рядом, знаю, что никто этого не увидит и об этом не узнает, и мне хорошо. Но я всё-таки всхлипываю. — Т-ты… ты всегда это знал, верно? — шепчу ему срывающимся голосом куда-то в шею. — Да, Ясноглазка, — моё имя он произносит так мягко, что меня опять душат глупые слёзы. Просить чего-то бессмысленно, да и не ненавижу я Русалку настолько сильно, чтобы так делать ей больно, но всё же: — Сфинкс… ты можешь исполнить одно моё желание? — Какое? — Пообещай мне. — Что именно, Ясноглазка? Сглатываю, смахивая слёзы со щёк. — Что не забудешь об этом, — мне бы попросить, чтобы он не гнал меня от себя сейчас, ведь желание-то всего одно, но мучительно хочется не быть пустым местом хотя бы в его памяти.       И прозвучавшие твёрдо, без ранящей тени сомнения слова становятся, наверное, самой лучшей гарантией в моей жизни: — Никогда, Ясноглазка.       Киваю, а потом опять прижимаюсь к нему чуть ближе положенного, запоминая какой он тёплый, какое от него исходит спокойствие…       Когда закончится Ночь Сказок во мне что-то умрёт. Я почувствую это, потому что не захочется даже плакать.       И собираясь сгинуть навсегда в пучине не до конца разделённых чувств и собственных противоречий, я решусь на последнее безумство: подамся вперёд, несколько секунд глядя в выразительное лицо лучшего человека в Доме, а потом коснусь губами его щеки. И в этом коротком поцелуе выскажу всё. Поставлю точку.       А вставая, шепнув тихое «прости», почувствую, как он удержит меня чуть заметно за рукав свитера и его губы коснутся моего виска. Ошарашенная буду стоять под биение собственного сердца. И благодарить одними глазами: за то, что не растоптал во мне жизнь, не убил чувства. И уйду с первым лучом лампы.       А может, это всё же многоточие?..