Семь первых поцелуев

      Не сильно помогло ощутить собственную важность хоть для кого-то даже то, что Танджиро сегодня предстояло находиться в центре внимания, зачитывать несколько речей на торжественном вручении дипломов, а также участвовать в награждении, ведь он являлся золотым учеником. Лучшим за всю историю развития и роста престижной школы «Канаока». Гордостью своей матери и достойным примером для остальных учащихся, оставляя высокую планку обучения даже после своего выпуска. Танджиро должен был стоять рядом со своей матерью и на правах лучшего так же пожимать руку дипломированным ученикам, обязательно говоря слова напутствия на будущую жизнь. Сказать, что ему не хотелось заниматься подобным — не сказать ничего, однако так распорядилась мать, и хотя бы в школе он должен был строить из себя послушного сыночка, зная, что в скором времени это закончится. Может быть. Ему хотелось в это верить, а это уже было лучше, чем ничего. Он написал свою речь для одноклассников и ребят из параллели за два дня, в прочем, не сильно зацикливаясь на этом, поскольку в мыслях творился хаос, никак не желающий приходить к порядку. Танджиро взял в руки листок с написанным текстом и ещё раз пробежался по нему глазами, не горя желанием заучивать, но и позорно забыть слова перед всеми выпускниками ему не хотелось.              Настроение было крайне странным. Ему не хотелось даже допускать до себя эту мысль, но где-то в глубине души по-прежнему теплилась надежда увидеть на вручении дипломов Иноске, хоть тот и упоминал, что не собирался посещать торжество. Отчего-то хотелось думать, что он мог изменить своё решение. Танджиро выдохнул и поправил уложенные волосы, собирая в одно целое мысли и силы, ещё раз глянув на себя в зеркало. Он наотрез отказался надевать строгий костюм, чувствуя себя в нём подобно манекену из магазина одежды. Его выбор пал на атласную бордовую рубашку и чёрный жакет, который он не стал застёгивать, посчитав, что так смотрелось гармоничнее. На ушах его покоились серёжки, которые он почти никогда не снимал, будучи влюблённым в них и в то, как они выглядели, волосы он чуть уложил, но сильно менять причёску не стал, сейчас это мало его волновало на фоне общего эмоционального состояния. На ногах его красовались школьные строгие брюки и, чуть осмотрев себя, Танджиро решил заправить рубашку, открывая ремень и выпуская поверх полы жакета. В целом, он считал, что выглядел довольно презентабельно и парадно для торжественного награждения, собираясь идти так и на вечерний бал, всё ещё отказываясь от идеи строгого костюма. Он ассоциировался у него со свадьбой, а на этой теме Танджиро, кажется, заработал себе фобию и теперь шарахался как умалишённый от любых упоминаний данного мероприятия.       Радовало то, что матери с самого утра не было дома — та отправилась на работу. Он не сомневался, что у неё и остальных учителей уже всё было подготовлено к выпускному, однако его мама являлась слишком дотошной и помешанной на идеализме женщиной, что попросту не смогла сидеть дома, решив всё в очередной раз перепроверить. Танджиро никогда не старался вникнуть в суть её работы, — учёбы и школы в его жизни хватало с лихвой, — но он подозревал, что основной заготовкой всех дипломов, медалей и грамот для награждения она занималась если не сама, то точно чётко контролировала этот процесс. Госпожа Амане Камадо никогда бы не потерпела плохо выполненной работы, чтобы не запятнать репутацию ни своей школы, ни фамилии.       В школе творился настоящий хаос. Весь холл полнился учениками и их родителями, шум резал по ушам, а разговоры не прекращались ни на секунду. Оно и немудрено — событие важное, волнительное как для выпускников, так и для их семей. Танджиро почувствовал себя слегка неуютно во всём этом обществе, уже не удивляясь такой своей реакции. Раньше его не смущали люди и большие их скопления, сейчас же ему казалось, что все и вся видели его насквозь, разглядывая все его тревоги и раздумья.       «Иноске, наверное, чувствовал себя так всегда», — грустно подумалось Камадо, когда он осознал эту простую истину.       Только в случае с Хашибирой всё наверняка было намного хуже. Его чувства, которые он так умело и долго скрывал, прячась за маской хулигана и дебошира, так унизительно раскрыли перед всей школой, и Танджиро ужасался тому, как вообще он смог справиться с этим потрясением. Он и раньше задумывался над этим, но почему-то именно сейчас окончательно осознал ту мысль, что Иноске в эмоциональном плане был гораздо сильнее его и мог выдержать намного больше переживаний. Танджиро в этом моменте окрестил себя слабаком, понимая, что его сломить куда проще, он ведь всю жизнь подстраивался под своих родителей, лишь создав в школе мнимый авторитет трудами своей громкой фамилии и собственной блестящей учёбой. Он нередко пренебрегал собственным мнением, принимая навязанное матерью, соглашался с тем, что ему не нравилось, не смея и не имея права проявлять характер, со временем во всём этом потеряв себя настоящего. И он так и плыл по течению заготовленной для него судьбы, если бы в её поток не ворвался Иноске и не сбил её направление своим яростным напором. Он напомнил Камадо, что он тоже человек, имеющий право на собственную жизнь и выбор, что у него есть своё мнение и он должен его высказывать, показал, что Танджиро обладал характером, который уже успел позабыть. Всё это эфемерными образами теплилось где-то внутри него, иногда чуть колышась и напоминая о себе, а после переломного момента рвануло наружу, обескураживая хозяина. Наверное, именно по этой причине он не смог вовремя правильно расставить приоритеты и сбежал, как испуганный котёнок, прячась в тени своих сомнений. Танджиро не мог с уверенностью заявить, что сейчас был готов горы свернуть, лишь бы вернуть себе Хашибиру, но понимал, что если тот даст хоть малейший намёк на своё прощение, то Камадо сделал бы для него всё, не раздумывая. До сих пор оставался открытым вопрос, где и как поймать Иноске в непринуждённой обстановке, чтобы попытаться поговорить.       Из мыслей его вырвала мать, которая несильно ткнула его в бок, заставляя встрепенуться.       — Построение начинается. Хватит летать в облаках, соберись, — твёрдо, но без привычного укора сказала она, уверенно ступая вперёд по направлению к актовому залу, где планировалось торжество.       Сама церемония вручения не обещала быть мучительно долгой, вся основная программа празднования планировалась на вечер, а потому Танджиро поправил на себе жакет и проследовал вслед за своей матерью в зал, где уже собрались все присутствующие и заняли свои места, а он, забывшись в раздумьях, даже не заметил, как главный холл опустел.       Камадо притормозил за кулисами, пропуская свою мать вперёд, что двинулась к микрофону, и стоило ей ступить на сцену, как даже мельчайшие шепотки, что разносились по залу, прекратились и стихли.       — Дорогие наши выпускники, уважаемые родители наших прекрасных воспитанников! — заговорила она мягко, словно с трепетом, будто и правда вкладывая в свои слова душу. — Сегодня знаменательный, долгожданный и волнительный день для всех нас — выпускной! Это событие крайне важно в жизни каждого человека, что только отправляется в новый путь. На протяжении многих лет мы с вами находились рядом, наши дорогие ученики познавали и открывали для себя что-то новое, постоянно совершенствуясь. И этот процесс воистину прекрасен! Когда человек взращивает себя, ставит перед собой цели и задачи на будущее, намереваясь их достигать. Я безмерно благодарна родителям наших учеников за то, что вы в своё время привели детей именно к нам. В нашей школе они, надеюсь, смогли найти всё, что им требовалось для развития себя как личности и становления в будущем. Дорогие выпускники, я всем сердцем рада тому, что сегодня вы встаёте на первую ступень вашего взросления. Вы прошли нелёгкий путь, но пусть это послужит вам опорой для будущего и останется опытом в ваших сердцах. Я искренне надеюсь, что все виновники сегодняшнего торжества добьются блестящих достижений и станут успешными людьми. Желаю вам крепкого здоровья, сил для новых свершений и удачи, что сопутствовала бы вам в дальнейшем. Сегодня ваш день, ваш праздник, с чем я и спешу вас искренне поздравить!       На глазах выпускников и многих матерей проступили слёзы от сердечной речи директора школы, а зал разразился аплодисментами и благодарностями за такие приятные слова.       — А теперь я хочу, чтобы вас поздравил лучший ученик нашей школы, мой сын — Камадо Танджиро, — продолжила она, когда зал немного поутих, и отодвинулась в сторону, призывая своего ребёнка на сцену.       Танджиро встречали ожидаемо гулом восклицаний — он всё ещё являлся любимчиком большинства. Камадо даже позволил себе улыбнуться, хоть и для выхода на сцену пришлось натянуть на лицо маску спокойствия. Он проникся тем, что сказала мама, однако на душе всё ещё было настолько паршиво, что не позволяло ему пропустить в сердце хотя бы частичку радости или вдохновения.       — Для начала я хотел бы поприветствовать всех, кто находится сегодня в этом зале. Здесь собрались мои одноклассники, с которыми я прошёл длинный путь, ребята из параллели, а так же те, с кем я состоял в спортивных командах. Ни в коем случае не забываем о родителях, которые волнуются даже больше нас, и учителей, что за столько времени привыкли к нам и наверняка отпускают с трудом в свободное плавание. Тем не менее, этот день всё равно однажды бы пришёл. Мы с вами провели очень много времени вместе и пережили множество трудностей и радостей, это должно послужить нам бесценным опытом. Я хочу пожелать вам в первую очередь делать то, что хочется вам самим. Слушайте своё сердце и никогда не отрицайте его порывов, — он сделал паузу, понимая, что сбился со сценария. Пока говорил, он всеми силами выискивал в толпе синюю макушку, но та на глаза так и не попалась. — Однажды может случится так, что ваша жизнь круто перевернётся из-за ваших страхов, а потом вы будете себя винить. Вы будете думать о том, почему же вы раньше не поступили так, как вам велело сердце? Почему не смогли принять решение тогда, когда это требовалось? Эти сомнения будут терзать вас и не давать покоя даже ночью, поэтому, пожалуйста, верьте своему сердцу и душе, не слушайте никого вокруг и не поддавайтесь чужим манипуляциям. Помните о том, что у вас тоже есть силы, чтобы противостоять этому миру, и никогда не сдавайтесь.       Танджиро ощутил на мгновение такую лёгкость, будто он давал наставления не выпускникам, а скорее самому себе, словно повторяя молитву. Он и не заметил, как написанный для этого мероприятия текст сменился душевными тревогами и прозвучал совсем не так, как планировалось. Поскольку зал бурно отреагировал, никто не заметил подвоха, лишь во взгляде матери Танджиро прочёл некие подозрения, когда к ней подошла учитель математики, которая планировала подавать дипломы и грамоты для вручения.       — А сейчас мы переходим к торжественной части нашей утренней церемонии — вручение дипломов!       Танджиро улыбнулся и тоже похлопал в ладоши. Он находился на сцене, а здесь волю чувствам и тревогам никак нельзя было давать. Он приготовился к исполнению своей дальнейшей роли, но внезапно мама обратилась наполовину к нему, наполовину к залу:       — Я считаю, что первым получить свой диплом заслуженно может наш лучший ученик, — зал снова приветствовал слова директора рукоплесканиями. — Танджиро так же награждается золотой медалью за отличные успехи в учёбе и благодарственным письмом от всего преподавательского состава за активное участие в школьной деятельности, спортивных достижениях и поддерживании имени нашей школы на соревнованиях и олимпиадах. Мой сын на протяжении долгих лет служил символом Канаоки и примером для всех учеников, надеюсь, он и дальше будет подниматься по карьерной лестнице только вперёд, вдохновляясь своими успехами.       Танджиро с поклоном принял вручаемые ему трофеи и пожал руку матери, ещё раз учтиво кланяясь и пряча диплом с письмом под руку, блистая на весь зал увесистой медалью. Директор начала перечислять фамилии всех учеников лучшего класса, вручая им награды, принимая объятия, младший рядом пожимал выпускникам руку, кланялся, говоря короткие наставления и благодарности. Кому, как не сыну директора школы, поддерживать репутацию школы и атмосферу торжества.       — На сцену приглашается Хашибира Иноске, — на этих словах Танджиро неестественно дёрнулся, услышав любимое имя, что болезненно кольнуло. Зал поначалу зааплодировал, чему Камадо даже успел удивиться, на его памяти Иноске ненавидела добрая половина школы, сейчас же все словно забыли старые обиды. Директор, осознав, что никто так и не двинулся с места, продолжила: — К сожалению, данный ученик отсутствует на торжественном вручении, возможно, так сложились обстоятельства, ничего страшного.       Дальше Танджиро держался из последних сил, молясь всем известным богам, чтобы церемония поскорее закончилась и он смог бы сбежать подальше отсюда. Только услышав его имя, эмоциональное состояние Танджиро резко расшаталось, не желая приходить в норму. Как же ему хотелось увидеть Иноске хотя бы на мгновение. Спустя полчаса страданий на сцене, а потом ещё примерно столько же в ожидании, пока все учителя скажут свои речи, церемония, наконец, завершилась, и Танджиро смог покинуть душный зал, располагаясь в холле у окна. Мысли его были далеко от происходящего и кружили где-то около дома Хашибиры, судорожно пытаясь заглянуть в его окошко и углядеть знакомый до боли силуэт.       — Я так расстроилась, честно. Думала, Хашибира не станет прогуливать вручение дипломов. — Камадо мгновенно навострил уши, когда до него донеслась эта фамилия.       — Я не могу перестать пересматривать ту рекламу. Он так изменился! Кто бы мог подумать?       — Мне тоже хотелось его увидеть и убедиться, что это правда.       — У него такая слава была нехорошая, не удивительно, что он не пришёл.       Танджиро от удивления округлил глаза, не веря в то, что он и правда это слышал. Его одноклассницы, которые ненавидели Иноске, сейчас говорили о нём в таком ключе, это не могло не обескураживать.       — Я решила пожертвовать временем сбора на бал, — продолжала одна. — Безумно хочу попасть на этот показ и посмотреть на Хашибиру.       — Я тоже иду, уже давно билет купила. Эту коллекцию спонсирует огромная компания, даже не представляю, что это будет! А ещё говорят, что создатель коллекции родной дядя Иноске.       — Семейный бизнес, как это мило.       Камадо сначала не понял. А когда понял, то его глаза от шока стали ещё больше, занимая добрую половину лица, потому что он умышленно не смотрел дату показа, чтобы не тешить себя соблазнами, а тут он сам отчаянно маячил у него перед лицом.       «Так показ сегодня?!»       Танджиро отметал любые мысли о том, чтобы посетить его, отчего-то думая, что он не достоин туда являться, словно бы ощущая вину ещё и перед Доумой, и перед всеми, что близко окружали Иноске и дорожили им. Но сейчас нечто внутри него снова ломалось, желание всё же посетить открытие коллекции, лицом которой являлся Хашибира, всё больше порабощало сознание Танджиро и тот, наконец, сдался. Это был единственный шанс увидеть Иноске, пусть и на сцене, пусть и в свете софитов, пусть и без возможности поговорить с ним. Зато полюбоваться им с безопасного расстояния можно было вдоволь.       — Зайди-ка ко мне, — его снова напугала мать своим внезапным появлением и поманила в свой кабинет.       «Что я опять сделал?» — по недовольному её лицу становилось ясно, что она снова хотела в чём-то упрекнуть или обвинить сына.       Отчего-то сейчас в крови взыграли неистовой силы злоба и негодование. И почему он вечно должен выслушивать её нравоучения и недовольства? Да, она его родила, дала ему безупречное на первый взгляд воспитание, обучила и развила всесторонне, вот только совсем забыла о том, что такое материнская любовь и забота, обделив этим своего единственного ребёнка. И за такое Танджиро не мог быть благодарным, всё больше осознавая, что пора покидать стены родного дома и выходить из-под влияния семьи, чего бы ему это ни стоило. Он не собирался жить по их правилам более, не собирался подчиняться, и в душе окончательно растворился страх. Все тревоги, связанные с собственным семейством, исчезли, испаряясь в потоке вдохновения от предвкушения новой жизни и дыхания свободы. И именно в этот момент Камадо осознал, что больше не собирался прогибаться по чужой воле, отныне решая действовать только исходя из собственного мнения и желаний.       — И что это была за речь? — спросила она строго, когда за ними закрылась дверь директорской.       — Я сказал то, что посчитал нужным, — спокойно ответил Танджиро, подготавливая себя к тираде и уже заранее зная, что в этот раз он не даст слабину.       — То есть для тебя такое поведение лучшего ученика школы является нормальным?       — Да, я сказал то, что шло от сердца.       — А должен был сказать то, что я требовала. Ты опять за старое? Опять пытаешься мне палки в колёса вставлять и заявлять о каком-то своём мнении?       — Я не заявляю о нём, оно у меня просто есть.       — Не понимаю, тебе мало было прошлого раза? Я поступила с тобой благородно, не стала никак наказывать, а ты после этого мне снова номер выдаёшь? Совсем стыда у тебя нет никакого? И как давно ты растерял уважение к матери, не расскажешь?       — Мам, я всегда уважал тебя и твоё мнение, — начал Танджиро, ни на секунду не теряя самообладание. На такие уловки матери он больше не покупался. — Я всю жизнь делал только то, что ты хотела, разве тебе этого мало? Но сегодня я последний день нахожусь в твоей школе и эти оковы больше не будут меня держать.       — Опять твоя пустая болтовня о дурацких вещах, самому не надоело со мной спорить? — уже строже говорила Амане, явно начиная выходить из себя. — Где я так просчиталась, что ты совсем отбился от рук?       — Я уже взрослый, мам, ты должна принять это, даже если не хочешь. Но я больше не буду потакать твоим желаниями и тому, что ты требуешь от меня. Ты можешь кричать, ругаться, позвонить отцу или дать мне пощёчину, как в прошлый раз, это уже ничего не изменит. Я поступлю в университет и моя жизнь кардинально изменится, хочешь ты того или нет, но ты не сможешь больше мною управлять.       — Да-да, слова малолетнего дурака, который думает, что умнее всех, — махнула та на него рукой, показывая в очередной раз, что слова сына её мало волнуют и что даже если он рискнёт исполнить сказанное, рано или поздно прибежит обратно к ней, обжёгшийся о жестокость реальности. — Ты сейчас думаешь, что тебе всё по плечу, что ты со всем можешь справиться, но всё это только на словах…       — Я знаю, что ты хочешь сказать, — Танджиро бесцеремонно перебил маму, заставив ту злостно на него глянуть за такую наглость. — Я полностью согласен с тобой в твоих словах о том, что я бесхребетный слабак, и это заставило меня задуматься. Поэтому больше я не буду давать себе поблажек, чтобы мои слова не были просто звуком. Я решил, как и с кем я хочу провести свою жизнь, и это далеко не то, что ты представляла. Открою тебе правду: Канао на бал я не приглашал и более того, я оставил её позади, нас больше ничего не связывает…       — Да как ты посмел? — глаза матери потемнели от холодной ярости. — Совсем страх потерял, недоросль?! Думаешь, я буду стоять и выслушивать твои бредни? Пошёл вон с моих глаз, неблагодарный, не смей мне перечить. Будет он ещё тут зубы показывать, не дорос ещё!       — Больше и не буду. Никогда, — кивнул Танджиро головой, на лице его не дрогнул ни один мускул. Он развернулся, чувствуя, как мать прожигает в нём дыру, и ещё немного — она действительно могла бы его ударить, как и в прошлый раз. Но это уже не волновало. Он понимал, что отныне домой ему дорога будет заказана, а потому остановился у двери, взявшись за ручку, но не открывая. — Знаешь, твоё воспитание, состоящее в лишениях меня всего, привело совсем не к тому результату, которого ты ждала. Мне теперь нравятся мальчики.       После этих слов он выпорхнул из кабинета своей матери, даже не оборачиваясь, хотя он бы посмотрел на её выражение лица от такой новости из уст родного сына. Танджиро осознавал, что этим поставил на себе крест для своей семьи, но почему-то это больше не пугало, напротив, дарило странное вдохновение. Он быстрым шагом спускался по лестнице, судорожно вбивая в интернете место и время проведения показа коллекции, всей душой опасаясь опоздать.

***

      Сколько бы Иноске не размышлял и не представлял себе день открытия коллекции, на деле всё пошло совсем иначе. Окружение просто сошло с ума. Кто-то носился по залу, извечно что-то поправляя, кто-то служил миротворцем и пытался всех успокоить, Доума на нервной почве за утро выпил добрую горсть успокоительного, а Аказа взял на себя всю ответственность не только за «лицо коллекции», но и за остальных мальчишек-моделей, что готовились демонстрировать образы на подиуме. Только присутствие наставника рядом не позволяло Хашибире задохнуться от собственного страха, потому что ему всё-таки предстояло выходить на сцену, пусть и последним, но сам факт.       — Разве не было бы логично, чтобы я прошёл самым первым? Я ж вроде как раз должен открывать показ, — спрашивал Иноске у своих старших на одной из крайних репетиций.       — Ты звёздочка и вся молодёжь будет ждать только твоего появления. Публика будет находиться в предвкушении того, когда же ты появишься, поэтому тебя логичнее всего выпускать именно в конце, — с улыбкой разъяснил ему Аказа, довольно отмечая немое согласие в зелёных глазах.       Со своими коллегами он не особо много общался, наблюдая за тем, что те уже не раз принимали участие в подобных мероприятиях, благодаря чему казались довольно сплочёнными друг с другом. Они переговаривались лишь на площадке, обсуждая рабочие моменты и не выходя за рамки предстоящего события, как самые настоящие коллеги. Не сказать, что Иноске это как-то расстраивало, но сейчас ему не терпелось ощутить поддержку хоть от кого-то, кроме дяди и Аказы. Даже Даки носилась где-то за кулисами, гоняя младший персонал, чтобы всё было подготовлено по высшему классу.       — Надеюсь, никто не догадался выкатить стойки с одеждой до начала показа? — довольно громко спросил Доума у персонала, войдя в общую закулисную студию.       — Никак нет, господин. Все коллекционные экземпляры будут размещены в точке продаж только после завершения мероприятия, — ответил ему мимо пробегающий сотрудник, чуть задыхаясь во время своей речи из-за сбитого дыхания.       — Слава богу, а то и так всё наперекосяк идёт с утра, — выдохнул главный дизайнер и опустился на диванчик, прикрывая глаза и планируя просидеть так хотя бы минуты три.       — Я смотрю, ты лишний кипеш наводишь, — послышался насмешливый голос Аказы, что присел рядом. — Расслабь булки, будешь сильно нервничать, что-нибудь обязательно испортишь.       — Даже не знаю, поддержал ты меня или унизил, — усмехнулся Доума. — С самого утра весь на нервах, места себе найти не могу. Даже не думал, что буду так переживать в этот день.       — Тебя можно понять, это твой первый открытый показ, так что волнение — совершенно нормальная реакция. Главное, не переусердствуй. Ты же в любом случае рад тому, что исполнил свою мечту, так? Ты сейчас сидишь за кулисами своей сцены, на которой ребята будут демонстрировать твою коллекцию, и вся публика будет этого ждать. Ты вообще видел, с какой скоростью билеты разлетелись? У нас остались только стоячие места у сцены, трибуны все заполнены. Так что этот момент твоего триумфа, друг мой, встреть его как следует.       — Любишь же ты громко и красиво пиздаболить, — фыркнул Доума, от чего Аказа мгновенно залился смехом, откидываясь на подушки дивана.       — У тебя эту привычку перенял. Это ты любишь всем и вся оказывать поддержку.       — Спасибо, — без тени насмешки произнёс дизайнер и посмотрел в янтарные глаза напротив, что по-доброму были прищурены. — Малой как? С ума не сходит?       — Кажется, он с ребятами хорошенько разобщался, так что они там тусуются всей компашкой в гримёрной, пока с ними суетятся всякие визажисты да парикмахеры. Смею думать, что малыш в норме, явных признаков волнения он не подавал.       — Ну, я изначально обещал ему, что не надо будет выходит на подиум и позировать на камеры, а в итоге мы заставили его всё это делать.       — Был бы он против, дал бы нам знать, — пожал плечами Аказа, понимая, что Иноске за всё время их знакомства сильно изменился и словно вырос.       Вспоминая, насколько замкнутым и неуверенным в себе он был в начале, и как блестяще умел скрывать свои недостатки и переживания сейчас, Аказа действительно поражался и чувствовал за него настоящую гордость. Младший усердно работал над собой, ломал себя изнутри, чтобы перебороть свои страхи, усилием воли заставлял себя выходить на сцену и держаться — это дорогого стоило. Аказа был уверен в том, что сегодня Иноске собирался сиять ярче всех остальных, потому что он прошёл непростой путь, много чего пережил и приложил достаточно усилий, чтобы добиться результатов. К тому же, старший по-прежнему замечал тоску и грусть, что пробегали в изумрудной прелести глаз Иноске, что тот надёжно прятал, вовремя возвращая на лицо маску невозмутимости или даже улыбаясь. Его до сих пор что-то тревожило изнутри и то, что Иноске отодвигал все эти чувства на второй план, отдаваясь работе, начинало отзываться профессионализмом. До совершенства ему, конечно, было далеко — банально не хватало опыта, однако природная красота и харизма на сцене, которую он сам для себя выработал, делали из него потрясающую юную модель, что способна была свести с ума многих. А для начала это казалось прекрасной ступенью, больше и не требовалось.       Сама церемония показа должна была длиться не более часа, потому что образов было подготовлено всего двадцать шесть, для старта Доумы как самостоятельного дизайнера этого было более, чем достаточно. Для проведения основной программы пригласили опытного ведущего, который не позволил бы публике заскучать в перерывах или утомиться от бесконечно сменяющихся нарядов на сцене. Шоу-мероприятие планировалось уже на вечер после самого показа коллекции и отдыха, во время которого все гости смогли бы посетить холл, приобрести мерч, понравившиеся наряды, просто проветрить мысли или перекусить. Для этого в гостевой зоне оборудовали мини-кафе и контактный бар, куда пригласили опытных барменов, чтобы те развеселили народ своими коктейлями. Мудзан действительно постарался подготовить всё на высшем уровне, чтобы ни он сам, ни Доума не ударили в грязь лицом на таком важном мероприятии. Директору компании также были важны успех и выручка от продаж не только новой коллекции своего сотрудника, но собственных проектов, что планировались уже ближе к вечеру, а потому событие для всех воистину являлось грандиозным.       — Все так суетятся, что-то и я переживать начинаю, — занервничал один из парней-моделей, смущённо потирая шею. — Даже стыдно немного. Иноске у нас главная звезда, но он самый молодой, а держится молодцом.       — Я просто стараюсь не поддаваться панике, — отмахнулся названный, разглядывая в зеркале свой высокий хвост, который мастера заставили его сделать чуть ли не с боем. — Дядя у меня нервничает, вот я и держу спокойствие за нас двоих.       — Давайте постараемся сегодня, ребята! — начал подбадривать всех другой парнишка, ради своей речи даже подскочив с дивана. — Поработаем на славу, чтобы не было стыдно ни за себя самих, ни друг за друга.       Он лучезарно улыбнулся, распространяя по всему помещению тепло и свет своей уверенностью, на что Иноске кратко ответил улыбкой и отвернулся обратно к зеркалу. Пусть все вокруг и пытались поддержать его, придать ему сил, пусть даже он и делал вид, что внимал советам и держался на высоте, на душе тяжёлым грузом лежала печаль. Он старался отпустить её, вдохновиться предвкушением открытия дядиной коллекции, и это даже иногда удавалось, потому что этому он попросту не мог не радоваться. Доума так долго ждал подобного шанса, это действительно приводило в восторг. Иноске ощущал, что снова раскачивался на эмоциональных качелях, никак не имея сил остановиться на одном месте. Его то захлёстывало азартом и вдохновением, то одолевали воспоминания, чувства обиды и вины, возвращая прежнюю грусть. Он понимал, что на сцене такого не позволит, однако за кулисами с ним творилось нечто крайне непонятное, и он пришёл к решению держать на лице маску спокойствия, чтобы ещё и своим видом не наводить панику. Расстроенное выражение лица главной звезды показа точно подкосило бы чью-то уверенность, а Иноске не мог такого допустить. Это мероприятие было важным не только для его дяди, но и для него самого, он через многое прошёл, чтобы оказаться здесь. И перечёркивать свои же старания ему вовсе не хотелось. Вроде бы, картинка казалась довольно целостной, но одного безумно важного пазла в ней не хватало, и потому она никак не могла завершиться. Иноске вздохнул, разглядывая своё отражение. Сегодня ему даже тени на глаза нанесли, хотя он был против и просил не портить его лицо всей этой «девчачьей ерундой», по-прежнему не признавая сценический макияж. Аказа убеждал его, что это часть образа и работы на сцене, но Хашибира был верен своим принципам, сдавшись только сегодня в руки визажистов, лишь бы не создавать ещё больше проблем. И сейчас, разглядывая себя, думал о том, что надень на него платье, — и от девочки отличили бы с трудом. Это не столько угнетало, сколько просто пугало. Аказа объяснял это тем, что «ты просто настолько красивый», самого же Иноске не особо вдохновляла его схожесть с представительницами противоположного пола. Однако собственное отражение не отталкивало его и не пугало, в какой-то мере всё выглядело гармонично, потому что ему лишь слегка подчеркнули черты лица, и именно поэтому Иноске не казалась дикой его внешность.       — Ну как ты? — возле него возник Аказа и приобнял за плечи одной рукой, чуть склоняясь вниз. — Волнуешься?       — Честно? — Иноске развернулся на стульчике и оказался довольно близко к старшему. — Меня просто кошмарит. Но я понимаю, что сегодня у меня нет прав на то, чтобы показывать свою тревогу. Так что можешь не переживать, я справлюсь.       — Мальчик мой, ты умница, — довольно улыбнулся Аказа, удовлетворившись ответом. — Отказываться от волнения нельзя, сдаваться в его лапы вообще недопустимо.       Наставник выпрямился в спине и огляделся, замечая заинтересованные взгляды остальных ребят, направленных в их сторону, и мысленно закатил глаза, мол, этого ещё не хватало.       — Как общий настрой, ребятня? — громко спросил он, привлекая внимание всех присутствующих. — До начала осталось меньше часа, в холле уже толпятся гости, им всем не терпится на вас посмотреть. Вы готовы блистать?       — Да! — ответил ему дружный хор, на лицах моделей расцвели довольные улыбки.       Атмосфера вокруг резко потеплела, волнение постепенно покидало юные сердца, заполняя их огнём предвкушения и азартным вдохновением. Аказа являлся профессионалом и ему не стоило даже заводить длинные речи для того, чтобы поддержать кого-то — хватало лишь нескольких фраз, которые всенепременно отражались в чужой душе.       — Тогда постарайтесь сегодня, мы все очень долго ждали этого дня, — взгляд наставника был серьёзным, а вот на губах играла улыбка, внушая доверие.       — Спасибо за заботу!       Помещение тонуло в полумраке, сцена пряталась за плотными кулисами, что надёжно скрывали её от посторонних глаз, гости в предвкушении переговаривались, обсуждая что-то между собой, делясь ожиданиями, не имея сил сидеть спокойно от волнения перед началом мероприятия. Кулисы медленно двинулись и с шорохом разъехались в разные стороны, являя всем темноту сцены, статно возвышающийся над залом подиум начал медленно загораться маленькими лампочками, расположенными по краям, в конце вспыхивая танцем разноцветных лучей на круглой мини-сцене, что предназначалась для позирования. Зал отозвался на это действо ликованием, взрываясь аплодисментами, и под шквал оваций на сцену вышел эпатажный молодой человек, вызывая лишь большее восхищение. Приглашённый ведущий выступал под псевдонимом «Энму», начав свою карьеру ещё в студенчестве, и к двадцати трём годам своей жизни оказался востребованным тамадой на многих праздниках и вечеринках. И сейчас гордился тем, что получил приглашение на столь важное мероприятие, которым руководил сам Мудзан Кибуцуджи — в высших кругах известный как один из самых успешных людей своего времени.       — Сердечно приветствую вас, дорогие гости, — начал Энму, мелодично проговаривая слова, словно напевая песню. — Я безумно рад видеть сей полный зал и восхищение в ваших глазах! Уверен, многие из вас томились в ожидании нашего чудного мероприятия, так пусть радость не покидает ваших сердец, ведь сегодня вы здесь! Перед началом мне бы хотелось пригласить на сцену великолепного человека, одного из самых успешных бизнесменов, директора непревзойдённой компании «Двенадцать лун» — господина Кибуцуджи Мудзана!       Зал снова разразился овациями, под которые мужчина в дорогом парадном смокинге выдвинулся из-за кулис, приближаясь к микрофону. Энму в поклоне отодвинулся и занял место рядом, в то время как гости успокаивались, готовые внимательно слушать речь владельца компании.       — Я с благодарностью приветствую всех гостей, которые почтили нас своим присутствием сегодня, — начал он уверенным чарующим голосом, отчего по залу прокатились восхищённые вздохи. — Этого дня мы с нашими коллегами и организаторами очень долго ждали и много готовились. Я искренне надеюсь, что вы не уйдёте расстроенными с моего мероприятия, потому что работы мы провели очень много и готовы сегодня показать вам сегодня результаты наших стараний. Хотелось бы отметить, что сегодняшний день важен для моего дорогого сотрудника, имя которого знаменует открытие коллекции. Этот человек сегодня дебютирует в качестве самостоятельного модельера и это грандиозное событие. Как его непосредственный наставник, я прошу вас, позаботьтесь о нём, — на этих словах Мудзан склонил голову перед залом, приложив правую руку к сердцу. — Я искренне надеюсь на вашу поддержку и заранее выражаю свою глубочайшую благодарность.       Ожидаемо гости отреагировали ликующим гулом на слова директора, аплодируя и выкрикивая что-то в ответ. Мудзан прикрыл глаза и улыбнулся, покидая сцену лицом к зрителям, не смея показать своей спины, в то время как Энму вернулся к микрофону:       — Благодарим директора за столь сердечные слова, надеюсь, они найдут отклик в ваших душах, — он приложил руку к груди, мечтательно закатывая глаза. — А теперь самое главное, то, чего вы все ждали и ради чего пришли сюда — я объявляю показ летней коллекции начинающего дизайнера господина Доумы открытым!

***

      Время уже конкретно поджимало, Танджиро с каждой секундой нервничал всё больше и с тревогой глядел на дисплей телефона, считая минуты. Он уже безбожно опаздывал, показ начался минут как двадцать назад, а он всё ещё толкался среди толпы в забитом вагоне метро. Обычно он избегал этого транспорта и обходил станции стороной, но сейчас понимал, что ничто другое не способно было доставить его к месту проведения мероприятия быстрее. Если бы он двинулся на автобусе или городском троллейбусе, то задержался бы ещё дольше. Поначалу он задумался над тем, чтобы вызвать такси, но вовремя вспомнил о многочисленных пробках и быстро отказался от этой идеи, боясь таким образом вообще не успеть никуда. И сейчас ехал, проклиная всё на свете за то, что опаздывал. Страх так и не увидеть Иноске всё больше окутывал его с ног до головы, вызывая настоящий приступ паники. На сердце чуть полегчало, стоило Танджиро услышать объявление нужной остановки и как только поезд затормозил, то он, особо не заботясь об окружающих, растолкал всех и пулей выскочил из вагона, срываясь на бег. Лестницу, ведущую на улицу, он буквально перепрыгнул и, радуясь своему везению, тут же перебежал дорогу на зелёный сигнал светофора. От станции до нужного здания он бежал, ни на секунду не сбавляя темпа, и только оказавшись у дверей величественной постройки, позволил себе остановиться и яростно отдышаться, сгибаясь пополам и упираясь руками в колени. Когда дыхание немного успокоилось, Танджиро содрогнулся всем телом от мысли, что где-то там внутри Иноске и его правда можно увидеть. Решительно кивнув самому себе, Камадо дёрнул ручку двери на себя, входя в помещение. Его внезапно захлестнул благоговейный трепет от ощущения общей атмосферы, словно она была похожа на ту, что царила у Хашибиры дома. Она ласково обняла его за плечи, словно укрывая мягким одеялком и надеясь спрятать от всех тревог, отчего Танджиро даже на секунду забылся. Всё вокруг будто пропиталось настроением как самого Иноске, так и всего его окружения, и на секунду Танджиро подумал, что не достоин здесь находиться. Словно бы тем, что он обидел Хашибиру, задел и чувства тех, кто его окружал. Но желание увидеть любимое прекрасное лицо хотя бы издалека оказалось сильнее всего, и Камадо уверенно двинулся по пустующему холлу к большим дверям, где стояла девушка, продающая билеты.       — К сожалению, места остались только стоячие под сценой, — проговорила она на просьбу Танджиро продать ему билет.       — Ничего, меня всё устраивает, — Камадо протянул карточку к терминалу, оплачивая покупку.       Даже если бы ему разрешили постоять возле самых дверей, то он был бы несоизмеримо счастлив, что хотя бы просто попал. Внутри уже вовсю шла программа, помещение рассекали лучи из пушек, по подиуму двигались модели, восхищая всех вокруг собой и образами, что они представляли, возле мини-сцены толпились фотографы, освещая окружение вспышками фотокамер. Танджиро затаил дыхание. Его не покидало ощущение того, что он оказался там, где не должен был быть, но несмотря на всё он уверенно продвигался ближе к сцене настолько, насколько это было возможно. Парень не сводил глаз с сияющего возвышения, которое рассекали юные прекрасные модели, и Камадо действительно поразился уровню подготовки: все красавцы, как на подбор. Танджиро мысленно даже горько усмехнулся над собой, что теперь в мужской красоте разбирался куда лучше, чем в женской. До Иноске по его меркам они, конечно, не дотягивали, но и их не стоило недооценивать. И только приглядевшись, Камадо заметил, что во время каждого демонстрируемого образа на экраны, что располагались по обе стороны от главной сцены, выводились фотографии Иноске, как главного представителя коллекции. Смотреть даже на его фото казалось невыносимым, сердце так и намеревалось разойтись по швам. Танджиро отвлёкся от происходящего, любуясь прекрасными чертами лица, очаровательной улыбкой, что цвела на любимых губах. Ему всерьёз хотелось расплакаться, словно маленькому ребёнку, нахлынувшие эмоции переполняли его изнутри, и Танджиро хотелось ни то задохнуться, ни то судорожно вдохнуть кислорода.       — Неужели тот красивый мальчик так и не покажется? — прозвучал тонкий женский голос где-то рядом с Камадо. — Я сюда только ради него шла!       — Если ты про Иноске, то я тоже его жду. Я очень расстроюсь, если его не увижу, — отвечала девушке подруга.       Танджиро позволил себе улыбку, слушая, как кто-то отзывался о Хашибире. Ещё месяца три назад он себе и представить такого не мог, а сейчас подобное звучало для него словно музыка. Он отчётливо ощущал гордость за Иноске и от этого продолжал задыхаться. Он снова вернул свой взгляд на сцену, отвлекаясь от удушающей тоски и разглядывая демонстрируемые образы. Танджиро и раньше все их видел, мог даже потрогать, но вот так, на большой сцене, на телах профессиональных моделей, все наряды выглядели совершенно иначе и завораживали. Казалось бы, чего грандиозного можно было создать на летнюю тематику, но именно это и оказалось главной изюминкой коллекции, новости о которой подобно заразе разлетелись по интернету. Доума идеально подгадал со всем: с темой самих аутфитов, с их воплощением в жизнь, с составом моделей и самое главное — с периодом. Лето вовсю цвело на улицах и спрос на образы данной коллекции обещал невероятно вырасти.       — Надеюсь, вы не скучаете, наши прекрасные гости, — Танджиро привлёк голос ведущего со сцены. — С тяжестью на сердце сообщаю вам, что наш показ неумолимо близиться к концу…       Дальше Камадо уже не слушал. Его сердце ухнуло в пятки от осознания того, что он всё-таки опоздал. Он не увидит Иноске, он не успел, он слишком долго добирался, он опять ошибся. Танджиро опустил голову, глядя себе под ноги и изо всех сил пытаясь сдержать слёзы отчаяния, потому что он только поверил в свои силы, как жизнь беспощадно начала избивать его даже за малейший провал. Сил на то, чтобы и дальше оставаться, уже не хватало — кажется, Танджиро исчерпал лимит своей новоприобретённой решимости. Он уже собрался уйти, вскинул голову с полным намерением покинуть помещение, как его взгляд зацепился за сцену и Танджиро просто замер на месте. Тело его онемело, руки нервно задрожали, сердце бешено застучало где-то в горле, когда он увидел плавно идущего по подиуму Иноске. Весь мир Танджиро перевернулся с ног на голову, все его мысли и чувства смешались в одно единственное, о котором ему сейчас хотелось истошно кричать, чтобы хоть немного успокоиться. Он только сейчас в полной мере осознал, насколько же сильно влюбился. Как глубоко он погряз в этих чувствах и с какой силой они съедали его изнутри.       Зал вокруг просто сходил с ума, фотографы толкались, чтобы запечатлеть лучший кадр, восхищённые возгласы не прекращались ни на секунду. Иноске словно не шёл по сцене, а парил над ней, лучи света, направленные на него со всех сторон, переливались на его лице. Волосы, непривычно собранные в высокий хвост, легонько покачивались из стороны в сторону от его уверенных, но неторопливых шагов. Всем своим видом он источал сокрушительную уверенность в себе и своих силах, распространяя по залу свою сногсшибательную харизму, собирая влюблённые взгляды и наслаждаясь всем вниманием, что было приковано только к нему одному. Иноске видел всё это и принимал все взгляды, по-настоящему восхищаясь всем происходящим, при этом выглядел он настолько обворожительно, что у Танджиро потемнело в глазах, а колени задрожали, не выдерживая вес всех нахлынувших на хозяина эмоций. Ему хотелось опуститься на них перед Хашибирой и сложить к его ногам весь мир в попытке вымолить прощения. Камадо на секунду провёл аналогию с доброй детской сказкой, повествующей о гадком утёнке, что в конце концов стал прекрасным лебедем. К Иноске это подходило настолько, что даже пугало. Танджиро не смог сдержать улыбки, пытаясь заново научиться дышать и унять бешеное сердцебиение, когда Хашибира занял мини-сцену, открываясь для фотокамер. Он едва ли не оглох, когда возле уха прозвучал истошный крик ликования, стоило Иноске отправить воздушный поцелуй публике, после чего та совсем уже взбесилась, и весь зал взорвался визгом и аплодисментами. Танджиро и сам в этот момент захотел театрально грохнуться в обморок, но не мог найти сил даже для того, чтобы просто отвести от Иноске взгляд — настолько был очарован. От любви и рвущей на части тоски сердце вот-вот готовилось попросту рассыпаться на части. Как же он скучал. Катастрофой сейчас казалось видеть Хашибиру при таких обстоятельствах: настолько ослепительного и после столь длительной разлуки. Танджиро удивлялся тому, как сумел сохранить ясность рассудка и не сошёл с ума после такого.       — В конце всего мне бы хотелось дать слово главному виновнику сегодняшнего торжества, что создал для вас, дорогие гости, эту потрясающую коллекцию и подготовил большую часть всего мероприятия. Встречайте, юный талантливый дизайнер, который ещё не раз покорит ваши сердца своими свежими идеями — господин Доума!       На сцене появился главный дизайнер всего проекта, которого встретили бурными аплодисментами и ликованием. На нём красовалась атласная бежевая рубашка с золотой вышивкой, заправленная в кожаные брюки с объёмным ремнём, длинные волосы идеально струились по плечам, а голову украшал небольшой причудливой формы элемент, напоминающий веер. Всем своим видом Доума кричал о своей неординарности. Его образ пропитался дыханием его по-прежнему юной красоты и сексуальности, необычайного цвета глаза смотрели с теплом, но словно в самую душу, на губах царила слегка смущённая улыбка. Зал очарованно вздохнул от возможности лицезреть юный талант настолько близко.       — Добрый день, уважаемые гости, — заговорил он негромко, но уверенно, заставляя утихнуть даже мельчайшие шепотки. — В первую очередь, мне бы хотелось поблагодарить вас от всей души за то, что вы сегодня пришли, что вы сегодня здесь, с нами. Для меня это было волнительно и, чего греха таить, я до сих пор невероятно взволнован. Я благодарен вам так же и за то, что вы дали мне возможность воплотить в жизнь свою мечту, и именно благодаря вам я сейчас стою здесь. Я всей душой надеюсь на то, что мой дебют нашёл отклик в ваших сердцах и я не разочаровал вас представлением своей первой коллекции. Хотелось бы сказать огромное спасибо нашему директору, господину Мудзану, за то что он дал мне такой шанс показать себя. Если бы не он, вряд ли мы собрались сегодня здесь.       Перебивая речь, зал начал аплодировать, вызывая на губах Доумы улыбку — значит, говорил он правильные и нужные вещи.       — Хотелось бы немного отойти от столь официального формата и высказать благодарности всем тем, без кого не состоялся бы этот показ. Во-первых, это мой дорогой племянник, который выступал лицом моей первой коллекции.       — Давайте пригласим юное дарование на сцену! — подхватил слова Доумы Энму, говоря в собственный микрофон.       Из-за кулис шагнул Иноске, искренне улыбаясь и вновь заставляя публику рукоплескать. Он подошёл ближе к дяде и занял место рядом с ним, обменявшись улыбками.       — Именно он в своё время побудил меня на реализацию моей маленькой мечты, отчего я загорелся этой идеей и сегодня смог её воплотить. Во-вторых, без этого человека я не смог бы в нужных ситуациях принять правильное решение и вовремя охладить свой пыл. Сколько себя помню, кажется, будто мы всегда были вместе и он поддерживал меня. В работе над проектом он оказал мне несоизмеримую помощь, взял на себя ответственность за юных моделей, забрал часть обязанностей и просто всегда был рядом, за что я безмерно ему благодарен. Раз уж мы начали приглашения на сцену, то я хочу попросить его выйти сюда. Мой дорогой друг, незаменимый помощник, модель номер один на данный момент — господин Аказа.       Названный не особо собирался на публику, но его тронули слова друга. Он и так всё это знал, его поразило, что Доума не постеснялся сказать это вслух да ещё и на большой сцене. Его появление публика приняла с бешенством, на Аказу полились бурные выкрики и аплодисменты, он профессионально улыбнулся всему залу своей фирменной клыкастой улыбкой и сдержанно помахал рукой. Поравнявшись с остальными, он встал рядом с Иноске, кратко с тем переглянувшись.       — И человек, который проделал адскую работу над всем проектом, потому что именно от этой леди зависело то, насколько качественными будут все представленные сегодня аутфиты. Она трудилась днём и ночью, не покладая рук, за что ей отдельное сердечное спасибо не только от меня, я думаю, но и от всей нашей команды. Моя хорошая подруга, лучшая в своём деле модельер — госпожа Даки.       Её имя тоже было на слуху у многих, особенно в более высших кругах, и как только она появилась на сцене, в сияющем чёрном платье, что плавно очерчивало её сногсшибательную фигуру, с развевающимися позади неё белоснежными кудрями, зал снова взорвался аплодисментами и свистом. Она слегка смущённо подошла ко всем и встала с другой стороны от Доумы, опираясь рукой на одно бедро.       — Вся наша команда работала над сегодняшним показом и я назвал далеко не всех. Множество сотрудников так же трудились над нашим общим делом, но люди, стоящие рядом со мной, служили моим личным источником вдохновения. Я безмерно благодарен им. Настолько, что я не знаю, какие подобрать слова, чтобы они звучали достойно проделанной ими работе. Спасибо всем присутствующим, всем моим друзьям, моему дорогому племяннику, господину Мудзану и всему персоналу, кто готовился к этому дню вместе со мной, — на этих словах Доума поклонился, его примеру тут же последовали стоящие рядом люди, Иноске так и вовсе взял его за руку.       Зал ликовал, кто-то даже пустил слезу, слушая сердечные речи, а сердца стоящих на сцене бешено колотились от льющегося через край триумфа и счастья. Они столько времени потратили на работу над проектом. Столько ночей не спали, занимаясь разработками до утра. Столько вместе пережили, и радости, и горя, и веселья, и волнения, что сейчас, стоя на этой сцене, их души наполнялись вдохновением и долгожданным умиротворением. Они справились. После стольких месяцев трудов дождались этого, получили нереальную отдачу и поддержку от людей, облегчённо ощущая, что всё было не зря.       — Сейчас перед вами главные звёзды нашего сегодняшнего торжества. Предлагаю запечатлеть сей момент на этой сцене, — поддержал атмосферу ведущий, широко жестикулируя.       Фотографы рванули по лестницам, а все четверо стоящих на сцене встали поближе и искренне счастливо улыбались камерам, обнимая друг друга и разделяя всё ликование между собой. Танджиро, наблюдающий за всем этим, поймал себя на том, что на его лице тоже царила улыбка. На мгновение он переполнился теплотой и трепетом от увиденной картины, он ощущал гордость за стоящих на сцене людей, а при виде Иноске ему безумно хотелось обнять его и сказать ему о том, какой он потрясающий. Сейчас тот, наверное, и сам знал об этом без лишних напоминаний. В этот момент Танджиро с тоской подумал о том, что Хашибире без него, кажется, намного проще живётся, в отличие от самого Камадо, который задыхался от любви.       Объявили перерыв и Танджиро покинул главный зал, выливаясь в холл вместе с общим потоком гостей. Ему не хотелось покидать это место, он таил надежду на то, что у него ещё выпадет шанс увидеть Иноске или даже поговорить с ним.       Восторг, заполнивший закулисье, наполнял сердца всех присутствующих, поздравления никак не стихали, улыбки украшали лица, а радость лилась через край. В общем ажиотаже Иноске и не заметил, как снова подвергся воздействию своих воспоминаний и на губах его скользнула грустная улыбка. Он посмотрел на себя в зеркало, разглядывая печаль, плещущуюся в собственных глазах и думал о том, что вот он сейчас такой красивый, все вокруг радостные, казалось, счастьем можно было дышать, словно кислородом, а его не хватало. Когда-то он мечтал о том, что после показа бегом побежит в гостевую зону и бросится с головой в любимые руки, принимая объятия и поздравления от того, чьей любви так отчаянно желало сердце. Иноске было стыдно за то, что из-за своих болезненных чувств и удушливой тоски он не так ликовал, как все вокруг. Его наповал сразило ощущение счастья, когда он стоял на сцене и держал за руку своего дядю. В тот момент он чувствовал всей душой полёт беспрерывной радости, что охватывала и разум, и сердце. Вспышки фотокамер, чувство триумфального облегчения, гордость за дядю и его достижения, осознание мысли, что все старания были не зря — всё это поистине восхитительные эмоции, что Иноске испытал, стоя на сцене рядом с бесценно важными для него людьми. Среди публики он разглядел радостных Зеницу и Незуко, что приветливо помахали, стоило ему их заметить. Все люди, которыми он дорожил, которые помогали ему и поддерживали в многочисленных трудностях, старались вместе с ним и заставляли двигаться дальше — все они находились здесь, рядом, в это самое мгновение. И не хватало всего лишь одного, но такого до боли необходимого человека, чтобы чаша переполнилась и Иноске, наконец-то, смог бы ощутить то самое окрыляющее чувство счастья. Это являлось тем самым камнем преткновения, о который он запинался каждый раз, пробиваясь к своему светлому будущему, а судьба напоминала ему, что душа его не способна найти покой без любимого человека и рана на сердце по-прежнему будет болеть. Иноске прикрыл глаза, на мгновение вспоминая такие любимые, такие прекрасные черты лица, большие малиновые глаза, чувственные алые губы, причудливые серёжки на ушах, ощущая, что от картин, всплывающих перед взором, на сердце только больше тяжести.       Как же мне тебя не хватает…       Доума немного отвлёкся от общего куража, слегка устав выслушивать поздравления и радостные возгласы — не успел он ещё к такому привыкнуть. Он пробежался взглядом по помещению, высматривая в толпе Аказу, с которым ему всенепременно следовало попрощаться, тот и так сильно задержался из-за показа, время его уже ограничивало. Алая макушка мелькнула возле вешалок с одеждой и Доума уверенным шагом направился в ту сторону.       — Поговорить хочешь? — друг без слов понял всё по взгляду, на что Доума кивнул, и они оба отошли в сторону. — А ты сегодня горяч.       Доума слегка смутился от того, насколько неожиданно серьёзно произнёс это Аказа без привычной усмешки или попытки подшутить.       — Как и ты, — выдал он в ответ первое, что пришло ему в голову. — Слушай…       — Милый мой, мы же с тобой взрослые люди, давай обойдёмся без пламенных прощальных речей? — Аказа впервые открылся, показывая, насколько сложно ему покидать нагретое место, любимых друзей и ступать в неизвестное.       — И ты думаешь, что я отпущу тебя молча? — Доума сложил руки на груди и вопросительно изогнул бровь.       — Отвечать вопросом на вопрос — признак плохого воспитания, — всё же съехидничал Аказа, пытаясь придать беседе более шутливую форму, но ничего не вышло. — Я правда не горю желанием распускать сопли, мне и так непросто, ты же понимаешь. Мне ещё с малым разговаривать, он-то точно так просто меня не отпустит.       — Всё, что я сказал на сцене, это не просто красивые слова на публику. Это правда, что шла от сердца.       — Я знаю, — улыбнулся Аказа, прикрывая глаза и чуть склоняя голову набок. — Я разве упрекнул тебя в том, что это была ложь?       — Я посчитал нужным сказать это. Хочу пожелать удачи в новых начинаниях, надеюсь, у тебя всё получится.       — Тоже надеюсь, спасибо тебе, — лёгкая ухмылка всё-таки спала с лица Аказы и он заметно погрустнел. — Ладно, я пойду искать Иноске, у меня самолёт скоро, нужно ещё проверить багаж.       Он кивнул головой скорее самому себе и только шагнул вперёд, как его неожиданно поймали за руку и заставили податься назад, отчего он оказался довольно близко к Доуме, от внезапности ситуации поднимая на него слегка обескураженный взгляд.       — Ты же приедешь ещё? — Доума навис над ним с серьёзным видом и настоящей тоской в своих очаровательных глазах.       Аказа не ожидал, что в горле встанет ком, а такое поведение введёт его в замешательство, отчего ответ в его голове возник с заметным опозданием. Несколько секунд ему потребовалось для осмысления ситуации, после чего он, наконец, нашёлся, отошёл от Доумы и отвернулся, тихо бросив с полуоборота:       — Если ты попросишь.       После этих слов он ушёл, оставив Доуму позади разбираться в смысле брошенной фразы. Меньше всего Аказе хотелось ворошить прошлое и вспоминать то, что он так тщательно стирал из своей памяти все эти годы, но как самый настоящий мазохист по-прежнему оставался рядом с объектом своей студенческой влюблённости, глупо рассчитывая на то, что таким образом он однажды остынет. Со временем он лишь смирился и научился не чувствовать расстройства из-за этого, а после сжился с мыслью, что всё и правда закончилось. И вот сейчас, в совершенно ненужный и неподходящий момент Доума пытался всё вывернуть наизнанку, одному только дьяволу известно зачем. Решив отдать ситуацию в руки оставшегося позади мужчины, Аказа уверенно шагнул в эпицентр общего триумфа с намерением найти Иноске, попрощаться с ним и отдать ключи от своей квартиры. Младший нашёлся возле зеркал, задумчиво разглядывал себя и о чём-то явно размышлял.       — Малыш, поговорим? — Аказа провёл рукой по его спине, чуть подталкивая в сторону пустующего коридора.       Ах да, как же Иноске мог забыть, что ещё не позволяло ему раствориться в радости — у наставника через час самолёт. Он покорно двинулся следом за ним и вскоре они оказались вблизи гостевой зоны, под лестницей, что вела на следующий этаж, полностью отданный под выставку коллекции.       — Ну нет, боже, я уже вижу на твоём лице грусть, — Аказа положил руки на щёки Иноске, заставляя его поднять взгляд. — Ты так счастливо улыбался, я не хочу видеть тоску в твоих глазах.       — Я не могу по-другому, — в свою очередь младший покачал головой, но руки наставника убирать не стал. — Я всё равно буду скучать по тебе.       — Я же говорил, что буду приезжать в гости. Звонить вам, писать. Сообщать обо всех своих успехах. Ну? Не будешь грустить?       Иноске позволил себе лёгкую улыбку, глядя в янтарные глаза своего наставника. На данный момент он не мог дать обещание, что не будет тосковать, это являлось чем-то за гранью возможного.       — Первое время всё равно буду, — честно признался он, проиграв в битве взглядов.       Аказа вздохнул, отпустил лицо младшего и полез в свою сумку, доставая ключи, а после вложил их в ладонь Иноске.       — Свои вещи я уже вывез, мой багаж в аэропорту, поэтому можешь заезжать хоть сегодня. С этого момента квартира твоя. Ключи от гаража тоже в этой же связке, можешь повесить на них и свой от байка. И прекрати так смотреть на меня, это меньшее, чем я могу тебя отблагодарить за глоток свежего воздуха.       Иноске думал, что сейчас точно расплачется от самых разных эмоций, переполняющих его изнутри, и поэтому, не выдержав, он подался вперёд, крепко обнимая Аказу и сцепляя руки за его спиной. Старший ответил ему, трепетно сжимая его плечи и утыкаясь носом в макушку. Отпускать столь важного человека, который буквально поднял Иноске с колен, заставил поверить в свои силы, доказал ему то, что он прекрасен сам по себе и имел все те же права, что и остальные люди, было крайне тяжело. В голове, словно потёртая кинолента, мгновенно проносились и отзывались некоей приторной тоской где-то внутри все те дни, которые они провели вместе, начиная с не самого удачного знакомства. Увидев своего наставника впервые на той вечеринке, Иноске подумал о нём, как о легкомысленном человеке, что решил за ним приударить, сейчас же осознал, что в корне ошибался. Аказа стал для него примером для подражания, вдохновением, символом собственной уверенности, своего рода кумиром, и Иноске боялся, что если он сейчас отпустит его, то потеряет всё то, чему наставник его научил. Предательские слёзы всё-таки выступили в уголках глаз, и Иноске чуть вздрогнул в чужих руках.       — Спасибо тебе. Спасибо за всё, что ты для меня сделал.       Танджиро неторопливо брёл по залу меж гостями, разглядывая выставки, точки продаж, поражаясь общему оформлению помещения, как на глаза ему попался автомат с напитками. В горле знатно пересохло после пережитой бури эмоций, которая до сих пор бурлила внутри него, и сейчас неимоверно захотелось пить. Он подошёл к устройству, сразу находя на витрине бутылочку с обычной водой, и уже хотел оплатить, как взгляд его зацепился за происходящее около лестницы. Он увидел Иноске, стоящего в объятиях того самого Аказы, и в этот миг сердце Танджиро, кажется, остановилось. Он не допускал до себя мысли, что Хашибиру и правда мог кто-то забрать, но всё-таки Танджиро сокрушительно опоздал. Он медленно опустил руку от автомата, убрал карту в карман и развернулся, сейчас уже точно намереваясь покинуть это место и больше никогда не пытаться влезть в жизнь Иноске. Тёплый летний ветерок обдул его лицо, стоило ему оказаться на улице.       Ты счастлив без меня, да?       На удивление Танджиро улыбнулся, кажется, умом он и правда немного тронулся. До него только сейчас дошла та простая истина, что одним своим присутствием в жизни Хашибиры он беспощадно травил её, и своим исчезновением позволил тому вздохнуть спокойно. Иноске научился так счастливо улыбаться, отдаваться своему делу и не тревожиться, наслаждаться жизнью, не испытывая боли от своей неразделённой любви. Камадо усмехнулся и шагнул по ступенькам вниз. Иноске страдал этими чувствами довольно продолжительное время и разумеется устал ждать хоть какого-то ответа, а потому попросту решил оставить Танджиро за пределами своей жизни. Как раз в тот самый момент, когда тот горячо принял эти чувства и без памяти влюбился. Пока что он даже не представлял, как вообще ему жить дальше. Все краски мира словно разом поблёкли, все цели и желания казались лишь жалкой тенью на фоне того, как безумно Танджиро требовался Иноске. Он, живущий бесконечными запретами, угнетаемый постоянными напоминаниями о том, как нужно правильно жить, глотнув этой пьянящей свободы, просто сошёл с ума и отдался воле этой любви, позволяя себе задохнуться и потеряться в ней. И как дальше жить без малейшего шанса прикоснуться к объекту своей любви, Танджиро не знал.       Он брёл по многолюдным улицам, словно привидение, раздавленный и поверженный, признавший своё поражение и окончательно лишённый надежды. Редкие прохожие шарахались от него, словно от чумного — видимо, вид у него был довольно болезненный. Окружение разом перестало как-либо его беспокоить, внутри образовалась такая отвратительная пустота, отчего казалось, будто даже боли след простыл. Только всепоглощающая беспощадная тьма, с каждой секундой пожирающая его сознание, что утягивала в пучину беспросветного отчаяния.       — Танджиро-о! — не сразу, но он обратил внимание на крик, доносящийся откуда-то сбоку, и перевёл туманный взгляд на звук.       Неподалёку он заметил свою сестру, что гуляла с Зеницу, и завидев брата, приветливо помахала ему рукой, лучезарно улыбаясь. Она бросила короткий взгляд на своего ненаглядного, после чего они оба поспешили к застывшему на месте Танджиро.       — Ты чего тут один делаешь? — спросил Зеницу, поравнявшись с Камадо, который изо всех сил пытался сделать нормальное выражение лица.       — Привет-привет, — ответил Танджиро, обнимая в ответ повисшую на нём сестру.       — Мы вот с показа идём, — улыбалась она. — Мне всё так безумно понравилось, я рада за дядю Иноске, а он сам… Это что-то с чем-то! Так отжёг, я и ожидать не могла подобного!       — Ну да, задал он трёпку всем, — подтвердил слова своей девушки Зеницу, смущённо потирая шею. — А ты тоже оттуда?       Танджиро на секунду задумался, стоило говорить правду или же придумать отмазку. С одной стороны, раз ребята так легко говорили с ним, значит явно не знали о ссоре, с другой – чем следовало объяснить столь ранний уход с мероприятия?       — Да, — кивнул он головой. — Да, был, только пришлось уйти раньше по делам.       На удивление ему удалось искусно соврать, хотя казалось, что мозг сейчас не был способен на выдачу хороших идей и ответов.       — Мы тоже по своим причинам ушли, у нас выпускной через три дня, ищем подарок нашему учителю, чтобы чисто от нас подарить, — объяснил Зеницу и улыбнулся Незуко, когда та нырнула рукой ему под локоть. — Ладно, мы пойдём, были рады повидаться. Дел ещё много. Как Иноске освободится, обязательно все вместе затусим.       — И я, — Танджиро кивнул головой и улыбнулся, помахав сестре рукой на прощание.       Встреча с ребятами слегка разогнала тёмные тучи, что нависли над его головой, и даже дышать стало заметно легче. Выпускной. Точно. Пусть и на данный момент Танджиро не горел желанием идти на него, это являлось лучшим способом отвлечься от всего произошедшего хотя бы на какое-то время, а потом он уже будет думать над будущим. Глянув на часы, он с недовольством отметил, что до начала школьного бала ещё более двух часов, которые следовало чем-то занять. Не придумав ничего лучше, чем просто гулять по городу всё это время, Танджиро уверенно шагнул вперёд, в глубине души все ещё чувствуя теплящийся крохотный огонёк надежды.       Школа полнилась дыханием жизни и предвкушением торжества. Выпускной — важная часть в жизни любого ученика или студента, этот праздник ставил точку в определённом жизненном периоде и тут же запускал новый, наполненный не менее интересными событиями и шагами. Холл Канаоки и актовый зал рассекали выпускники — парни в парадных костюмах, девушки в шикарных платьях, одна другой краше, оставались считанные минуты до начала праздника — выпускного бала. Танджиро зашёл в школу, задыхаясь от духоты и обилия витающих в воздухе ароматов. Он остановился около зеркал, что украшали холл, и ожидал увидеть своё потрёпанное отражение, однако на него всё так же смотрел вполне себе приличный молодой человек, лишь укладка с утра слегка растрепалась. Танджиро небрежно пригладил торчащие пряди и прошёл в зал, где выпускники уже занимали свои зрительские места, а некоторые всё ещё сновали по большой площадке позади сидений, оборудованной под танцпол. Помещение рассекала светомузыка: отовсюду тянулись разноцветные огни, сверкающие лучи танцевали фонариками на полу, а висящий на потолке зеркальный дискошар завершал композицию. Невольно всё это навевало воспоминания о первой и единственной вечеринке, на которой Танджиро побывал за всю свою жизнь. Это отзывалось в душе приятным теплом, хоть ему нисколько не полегчало после бесконечных прогулок по городу, на мгновение в его сознание проникло сладостное облегчение.       Он даже немного испугался, когда к нему подскочили одноклассники, начали о чём-то расспрашивать и рассказывать в ответ, всё происходящее казалось Камадо настолько туманным, что он едва ли себя контролировал. Они потащили его за собой, усаживая в свою компанию, и даже освободили удобное место, чтобы ему открывался лучший обзор на сцену.       — Танджиро, — начала одноклассница, что подсела чуть ближе к нему. — Говорят, ты пришёл без пары.       О, нет, только этого ему сейчас не хватало. После истории с Канао и стойкой навязчивостью от матери с женитьбой, Камадо казалось, что он выработал фобию ещё и к представительницам противоположного пола.       — Так вышло, — уклончиво ответил он и отвернулся, но девушка, кажется, не собиралась оставлять его в покое.       — Я тоже без пары, — заговорила она, смущенно потирая руки о колени. — Может, поможем друг другу на сегодняшнем вечере? Праздник же. Станцуем пару раз и я отстану.       В идее танцевать с одноклассницей не было ничего плохого, вот только Танджиро сейчас даже прикасаться к девушкам не хотел. Его сознание, его руки требовали только одного человека, который здесь отсутствовал и не собирался больше никогда появляться.       — У меня были причины для того, чтобы прийти одному, — он насколько смог дружелюбно улыбнулся.       — Поняла, извини.       Мысленно поблагодарив одноклассницу за понимание, Танджиро сосредоточил взгляд на сцене, по краям которой прятались ведущие и вот-вот собирались начинать. Он уже не понимал, зачем вообще пришёл сюда. А если бы не появился здесь, то куда вообще подался? После того, что он вылепил утром своей матери, возвращение домой для него приравнивалось к смертной казни, а ему хотелось ещё пожить. Он сквозь пелену слушал приветствия ведущих, словно в тумане хлопал в ладоши и то, лишь потому что так делали все вокруг, совсем теряясь в происходящем. Ему и правда казалось, что он тронулся умом. За последнее время он успел столько всего себе накрутить и надумать, что удивлялся тому, как всё ещё не загремел в больницу для душевно больных. До его сознания доносилась музыка, кажется, на сцене кто-то танцевал, потом выступали с «душещипательной» песней, потом какие-то представления… Помутнение продолжалось до тех пор, пока до Танджиро не донеслась фраза об объявлении танцевальной паузы, и по ушам не резанула громкая музыка, в помещении потемнело, вновь возвращая некую атмосферу волшебства. Вот только чудес не бывает, и в этом Камадо убедился на собственном опыте.       Или нет.       Сколько ещё раз твёрдая земля могла уезжать из-под ног Танджиро — неизвестно, но именно сейчас в очередной раз это происходило. Стоило ему подняться со своего места, как его взгляд в ту же секунду уцепился за до боли знакомый силуэт. Поморгав несколько раз, Камадо осознал, что это не сладостные бредни его помутившегося разума — Иноске, самый настоящий, стоял около стены, сложив руки на груди, привычно оперевшись спиной на поверхность и подогнув под себя ногу. Взгляд его устремлялся на сцену. Танджиро неконтролируемо прошёлся взглядом по его телу, отмечая, насколько тот выглядел очаровательным даже сейчас, вне сцены. Он распустил хвост и теперь неслабо отросшие голубые пряди покоились на его плечах. Танджиро захотелось взвыть. Больше всего на свете он желал подойти к нему, поговорить, объяснить всё, грохнуться на колени и вжаться лбом в его ноги, вымаливая прощения, вместо этого просто замер на месте, не имея сил сдвинуться ни на миллиметр. Иноске его не замечал, что мало спасало ситуацию — Камадо попросту не мог сделать и шага навстречу. Его вдруг с головой накрыло страхом и отчаянием, он словно в бреду видел, что Хашибира даже слушать не собирался. Оцепенение постепенно отпускало его, Танджиро всеми силами пытался успокоиться и всё-таки сдвинулся, делая неуверенный шаг, когда в голове возникла одна интересная мысль. Что вообще Иноске здесь делал? Приходить ему сюда незачем, разве что ради…       Позволять разгораться своему огоньку надежды всё ещё было страшно, но иначе появление Хашибиры на вечере Камадо никак по-другому объяснить не мог.       — Куда ты так спешишь? — на полпути его поймала ещё одна одноклассница, крепко цепляясь в его руку. — Сегодня же наш последний вечер, давай танцевать!       Будучи шокированным внезапной наглостью, Танджиро даже не сразу сообразил, когда та потащила его в противоположную сторону, завлекая на танцпол. Он с силой убрал её руки от себя, благо что на нервной почве не оттолкнул настырную мадам, хотя честно собирался, и обернулся на Иноске, которого… уже и не было на своём месте. Камадо на полном серьёзе понимал, что если упустит этот шанс, то больше никогда его не получит. Больше жизнь не подарит ему возможности хотя бы просто объясниться перед Хашибирой и если не получить прощение, то хотя бы снять со своей души часть скапливающейся в ней тяжести. Он кинул тревожный взгляд к дверям актового зала и в последний момент действительно заметил выходящего Иноске, который скрылся в ту же секунду за поворотом. Танджиро двинулся следом за ним, постепенно увеличивая шаг, а после и вовсе срываясь на бег. Из-за размеров помещения выход казался довольно далёким, так Камадо ещё и отвлекли по пути нежелательным вниманием. Он выскочил в холл, пытаясь определить, куда мог направиться Хашибира и где вообще его искать. Сердце бешено стучало где-то в горле, но останавливаться Танджиро не собирался. Если он сейчас не поспешит, то снова потеряет всё, снова упустит его, Иноске в очередной раз ускользнёт от него мимолётным видением и растворится в воздухе, будто его и не было. Все страхи и тревоги, все призраки, что прятались в закромах сознания, снова выберутся на поверхность, и тогда Танджиро уже точно никто не спасёт. Он стремительно бежал вперёд, не обращая внимания на недоумённые взгляды выпускников, что провожали его по пути. Сейчас в голове судорожно пульсировала только одна мысль: догнать Иноске. Танджиро казалось, будто он хватался за нить спасения, как она в то же мгновение обращалась в пыль и россыпью скатывалась между пальцев.       Подожди…       Танджиро оказался на лестнице, что вела на первый этаж, и тогда в его голове промелькнула мысль о том, что Иноске скорее всего направился на улицу.       Вернись…       — Иноске! — крикнул он, со всей силы толкая входную дверь, и вылетел на улицу, тут же замерев на месте, держась за ручку.       Хашибира действительно оказался на улице. Стоял на крылечке, запустив руки в карманы, позволяя ветру трепать свои волосы. В непринуждённой позе, такой умопомрачительно красивый, казалось, что до него оставалось всего несколько сантиметров — наконец, дотянешься, и в то же время он был невообразимо чужим. Словно запрещённым. Услышав крик за своей спиной, он неторопливо обернулся и тогда их с Танджиро взгляды встретились. Какое-то время царило напряжённое молчание, оба пытались в очередной раз отыскать правду в глазах друг друга, что прятали глубоко в душе, умирая от бессилия во всём признаться. Наконец, выводя Танджиро из транса, Иноске улыбнулся и произнёс:       — Прокатимся?       Камадо откровенно не понял, в чём заключался вопрос и что Иноске имел ввиду, в голове творился полнейший хаос, не позволяющий трезво оценивать происходящее.       — На чём? — переспросил Танджиро, мысленно радуясь тому, что голос его не дрогнул.       — Дядя подарил мне байк, — ответил тот, как ни в чём не бывало, и направился к парковке. — Правда я не очень хороший водитель, так что с ветерком не получится.       Камадо не был способен даже на подобие ответа, лишь тенью поспешил за Иноске, не веря тому, что они сейчас и правда говорили. Он сейчас рядом, так близко. Танджиро грезил об этом в своих бредовых мечтах на протяжении мучительных двух недель одиночества и морального самоистязания.       — Мощно выглядит, — действительно восхитился Камадо при виде железного коня, что своим величием сразу выделялся на парковке среди другого транспорта.       — Бегает тоже, — усмехнулся Иноске, запрыгивая на сиденье и двигаясь ближе к рулю, оставляя Танджиро чуть больше места. — Но я всё ещё не рискую.       — Наверное, это правильно, — Камадо сглотнул вставший поперёк горла ком, осторожно забираясь на сиденье позади Иноске, от внезапной близости которого кругом поехала голова.       — Что с тобой? Раньше ты бы отругал меня и наказал мне не гонять, — посмеялся Хашибира, вот только Танджиро по-прежнему не мог расслабиться и даже не знал, за что схватиться руками. Обнимать водителя ему сейчас запрещалось.       — Тогда я ругаю тебя и говорю не гонять, — всё же попытался он поддержать беседу, смутно подозревая, что подобными шутками Хашибира лишь пытался разбавить атмосферу.       Они не говорили с того самого дня, когда Танджиро сначала потерял над собой контроль и подмял Иноске под себя, а потом вскрылась правда о намерениях его матери и Канао. Напряжение между ними разрасталось настолько, что его запросто можно было коснуться руками.       — Держись крепче, — скомандовал тот, заводя мотор, и Танджиро обеими руками схватился за сиденье перед собой, всё ещё не разрешая себе держаться за водителя.       Байк сорвался с места, и Камадо откровенно испугался, крепче вцепился руками в сидушку и зажмурился. Раньше он никогда не катался на мотоциклах и не имел ни малейшего понятия, что это такое. Иноске спиной почувствовал неладное и сбавил скорость, кратко обернувшись на сжавшегося в комок Танджиро, что от страха боялся открыть глаза и пошевелиться. Скорость достаточно снизилась, и ехали они крайне медленно, что открывало Хашибире больше свободы действий. Он понял причину страха своего пассажира, окинув взглядом то, с какой силой он вцепился в сиденье, отчего даже костяшки побелели. Иноске слегка откинулся назад, практически заваливаясь на по-прежнему дрожащего Камадо, и негромко произнёс:       — Обними меня, — на этих словах Танджиро резко распахнул глаза, не поверив в услышанное. — Так ты будешь крепче держаться и меньше бояться.       Камадо задохнулся ароматом, исходящим от тела Иноске, руки его нервно задрожали от желания прикоснуться к нему и, забыв обо всём, он осторожно обвил руками чужую талию, прижимаясь ближе, и позволил себе зарыться носом в синие прядки. Хашибира успокоился и остался доволен происходящим, расслабил плечи и надавил на газ, прибавляя скорости. Он выехал на проезжую часть, двигаясь по краю — сам по-прежнему опасался машин. Их район казался довольно спокойным, но даже так следовало поскорее добраться до пустынных тропинок за городом.       — Открой глаза, — Иноске чуть обернулся на Танджиро, который по-прежнему был до жути напряжён. — Не бойся.       Голос Хашибиры проникал в самое сердце, ласкал уши приятнее любых других звуков и сладостной негой разливался по всему телу, подчиняя сознание себе, а потому Камадо слепо повиновался, размыкая веки и отрываясь от чужой шеи. Его лицо обдало тёплым вечерним ветерком, пейзаж вокруг причудливо сменялся, дорога воспринималась совершенно по-другому, а ещё рядом, прямо в объятиях сидел Иноске, слегка улыбался и сводил с ума своим ароматом. Танджиро думал, что не заслужил всего происходящего и ему моментами казалось, что всё шло слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он вертел головой по сторонам, наслаждаясь этим моментом, разглядывая окружение и думая, что даже если это сон, то можно позволить себе получить удовольствие хотя бы в нём. Только ощущения чужого тепла под собственными ладонями и вздымающейся от дыхания грудной клетки были слишком уж реальными для сна. Постепенно дома начали редеть и вскоре город вовсе остался позади, сменяясь лесной дорогой, вызывающей чувство умиротворения.       — Куда мы едем? — спросил Танджиро, оборачиваясь на едва загорающиеся городские огоньки.       — Когда я катался, то нашёл одно очень классное место. Хочу тебе показать, — Иноске на несколько секунд повернулся в сторону Камадо, а поскольку тот и так склонялся для вопроса, то на мгновение они оказались непозволительно близко друг к другу.       В момент, когда Танджиро ощутил на своих губах чужое тёплое дыхание, сердце его пропустило удар, а после часто и трепетно заколотилось. Ни следуя логике, ни своим желаниям сокращать эти жалкие миллиметры между их лицами он бы не стал. Во-первых, он бы отвлёк Иноске и они могли разбиться, во-вторых, целовать его по-прежнему не разрешалось. Наваждение спало, стоило Хашибире отвернуться и вновь переключить всё внимание на дорогу, однако его взгляд из-под полуопущенных ресниц, что трепетно подрагивали, Танджиро лелеял весь оставшийся путь.       — Приехали, — Иноске заглушил мотор и бесцеремонно выпутался из чужих объятий.       Камадо даже не позволял себе расстроиться из-за этого, потому что какое он сейчас имел право на этого невозможного парня? Они остановились на возвышении, с которого открывался потрясающий вид на город, что медленно покорялся тьме и загорался фонарями. Иноске подошёл к ограждению, глядя на закатывающееся солнце, и чуть склонил голову набок, а Танджиро в очередной раз ловил сердечный приступ от его красоты. Сейчас он был рядом, одновременно всё тот же Иноске, родной и такой привычный, и в тоже время далёкий, неприступный. Недоступный. Камадо столько раз прокручивал в голове всё то, что хотел сказать ему при встрече, сейчас все слова встали комом в горле и не желали складываться в нормальные предложения. Это начинало раздражать. Танджиро столько ломал себя, убеждал в собственной состоятельности и сейчас, стоя перед человеком, которому без остатка готовился подарить всего себя, не мог вымолвить и слова.       — Красиво, да? — спросил Иноске, поворачиваясь к Танджиро и заставляя того посмотреть в ответ. — Я часто наблюдал за закатом, сидя у себя на подоконнике. Здесь всё совершенно иначе.       — Иноске, послушай, — Камадо до боли сжал руки в кулаки, чтобы заставить себя выйти из транса и выплеснуть всё, что копилось внутри него столько времени. — Чёрт, я должен это сказать!       — Я слушаю тебя, — складывалось впечатление, что Хашибиру ничего не волновало, его лицо казалось совершенно спокойным. Танджиро хватило секунды, когда они встретились взглядами, чтобы понять, что внутри него также бушевало пламя, стремившееся вот-вот вырваться наружу.       Танджиро мгновенно отвёл взгляд и стыдливо опустил голову, не в силах смотреть в любимые глаза. Под пристальным взором он при всём желании не мог вымолвить и слова, позорно клеймя себя слабаком и неудачником.       — У меня никогда не было девушки. Это была такая глупая ситуация с моей матерью и её выдумками о свадьбе, я даже не думал, что ты мог об этом узнать, это полностью моя вина. Я признаю, что я слабак, которому не хватило смелости остановиться в тот день и всё объяснить. Если бы я был более решительным, то рассказал бы всю правду ещё тогда. Пожалуйста… Прости меня.       Молчание нависло над ними очередной грозовой тучей, намеревающейся разразиться громом на всю окрестность. Иноске смотрел на Танджиро с полуоборота, когда тот отошёл за его спину, и взгляд его снова казался чересчур безмятежным.       — Это всё, что ты хотел мне сказать? — казалось, будто в его голосе промелькнули нотки разочарования. — Если да, то я уже давно не злюсь на тебя.       Танджиро где-то в глубине души понимал, что Иноске сейчас с трудом держался спокойствия и равновесия, заставляя себя. Сколько он себя помнил, то Хашибира всегда был эмоциональным, очень импульсивным парнем, не способным на подобного уровня самоконтроль. Возможно, Камадо лишь так казалось, и Иноске действительно мог остыть к нему за прошедшее время и сейчас не утруждался над подавлением эмоций. Очень некстати именно в этот момент в голове возникла картина их объятий с Аказой, что снова надломило уверенность Танджиро в себе. Лучше бы Иноске истерил, орал на него, складывал все проклятья и обзывательства, кинулся бы с кулаками — что угодно, только не его напускное спокойствие, что только больше обескураживало. Своим холодным взглядом он выжидал чего-то такого, чего Камадо никак не мог понять.       Падать, так падать полностью, на самое дно, открывая всё, что тревожило душу, а потому Танджиро тихо неуверенно заговорил:       — Нет, не всё. Я… — он снова подавился своими же словами, изо всех сил стараясь выдавить их из себя. — Всё это время мне… Так… Чёрт возьми, так тебя не хватало! Я просто сходил с ума, бросался из крайности в крайность, не мог найти себе места и успокоиться, я… — Он подошёл ближе, отмечая, что Иноске отвернулся от него, и от этого стало как-то даже легче. Танджиро поднял руки, но обнять так и не решался, понимая, что никто ему всё ещё этого не позволял. — Я повернулся на тебе. Мне жизнь без тебя не мила. Я не могу спокойно спать.       Он замолчал, судорожно хватая ртом воздух, потому что осознал, что всё это время не дышал. С трудом верилось, что ему всё же хватило сил сказать эти нелёгкие слова вслух. И не просто произнести, прячась в темноте своей комнаты, а высказать их именно тому, кому они предназначались.       — Я не знаю, как мне выпросить твоего прощения, — уже тише заговорил он, ветер уносил его слова куда-то вдаль, теряясь в шелесте листвы. Понимая, что терять уже нечего, Танджиро осторожно обвил руками чужие плечи, а после с силой прижался к телу Иноске, утыкаясь носом в его плечо. — Ты нужен мне. Если ты сейчас оттолкнёшь меня, я просто сойду с ума. Я помешался на тебе, ты нужен мне, нужен, необходим! Пожалуйста, не оставляй меня. Не бросай меня. Вернись ко мне, умоляю. Я знаю, что сам во всём виноват, я такой дурак, пожалуйста, прости меня.       Сказав всё это, Танджиро всерьёз приготовился к тому, чтобы принимать любой ответ. В голове возникла мысль, что он наговорил лишнего, вовремя не собравшись с мыслями, и теперь ожидал, что Иноске мог в корне неправильно понять его слова. Отказ расценивался им хуже смертной казни, что сулило возвращение домой, и потому он растворился в очередном обоюдном молчании, сжимая в руках чужие плечи. Думая над самыми худшими вариантами развития событий из всех, что существовали, Камадо не сразу заметил подрагивания чужого тела. На его руку, что обвивала Иноске за плечи, упало несколько капель, заставляя Танджиро распахнуть глаза и оценить ситуацию.       — Ты и правда тот ещё дурак, — севшим голосом ответил Иноске и маска спокойствия на его лице, с таким трудом удерживаемая столько времени, с треском лопнула, осыпаясь осколками на землю.       Он резко развернулся и обвил руками шею Танджиро, крепко прижимая его к себе и пряча нос в районе его ключиц, ощущая струящиеся по лицу слёзы. Камадо в ответ только крепче сжал его в объятиях, как самое драгоценное, что осталось у него, и стал поглаживать по спине успокаивающими движениями. Ему и самому от переполняющих сердце эмоций хотелось рыдать, но он пожелал быть сильнее хотя бы сейчас и показать Иноске, что он надёжная опора для него и будет рядом в любой ситуации.       — Ты простишь меня? — спросил с надеждой Танджиро, всё ещё прижимая Хашибиру к себе.       — Я уже давно тебя простил, — отстранился он и заглянул в любимые глаза.       Камадо опустил свои руки на щёки Иноске, трепетно стирая ладонями мокрые дорожки с его безупречного лица. Внутри него образовалось вдруг ощущение такой лёгкости, мысли в голове наконец прояснились, а в сердце тот самый огонёк надежды медленно разгорался, превращаясь в неконтролируемый пожар.       И пусть разрешения всё ещё не было, Танджиро думал, что если не сделает этого, то точно свихнётся, а потому он уверенно склонился к чужому лицу и накрыл губы Иноске своими, ощущая, как дрожь моментально пробила всё его тело. Он так долго ждал этого прикосновения, мечтал в бреду, касался этих губ во снах и искренне боялся, что это потрясающее чувство может больше не повториться. И сейчас эмоции захлёстывали его с головой, топили в своём беспросветном омуте, и Танджиро не против был задохнуться в нём вместе с Иноске. Который почти сразу же ответил на прикосновение, подаваясь навстречу, сминая чужие губы медленно, плавно, словно в первый раз, будто пробуя. Его сердце бешено колотилось от невыносимых ощущений долгожданного поцелуя, необходимого организму подобно кислороду. Он всецело отдавался рукам и губам Танджиро, прижимался к нему настолько близко, насколько мог, ощущая, что этого уже казалось недостаточно. Словно почувствовав немую просьбу, Камадо скользнул языком в горячую глубину чужого рта, заставляя Иноске блаженно выдохнуть и с силой сжать его рубашку на спине от переполняющих эмоций. Танджиро беспорядочно скользил руками по его телу, то нежно поглаживая, то нетерпеливо сжимая, когда поцелуй становился более глубоким и горячим. Он не мог найти ни единой причины отрываться от этих сладких губ, таких отчаянно желанных, намереваясь целоваться с Иноске ближайшую вечность и ни на секунду не выпускать его из своих объятий.       Что-то всё же заставило их остановиться и чуть отстраниться друг от друга, они тут же встретились взглядами, а между их лицами по-прежнему оставалось всего несколько миллиметров, и Танджиро вовсе не хотел прекращать это сладостное безумие, что с каждой секундой затягивало его всё больше. Иноске довольно улыбнулся, практически касаясь чужих губ своими, и Камадо уже подался вперёд для повторения, как первый отклонился назад и уткнулся в его шею.       — Этот поцелуй вообще-то незаконный, — пробормотал он, не имея сил стереть с лица счастливую улыбку.       — Это почему? — Танджиро тоже ощущал расцветающее внутри счастье и позволил себе сладко улыбнуться.       — Он седьмой. А уговор был только на шесть.       — М-м-м, вот как, — блаженно протянул Камадо, очерчивая кончиком носа ушко Иноске и вдыхая головокружительный аромат своей любви. — И как же мне получить безлимитный доступ? Заключим новую сделку?       Иноске уже откровенно рассмеялся и стукнул ладошкой Танджиро по плечу, выдавая протест:       — Нет уж, хватит с меня твоих бредовых сделок, — а после чуть прикрыл глаза и откинул голову, на что Камадо сразу же среагировал и мазнул лёгким поцелуем по чужой щеке. Целился он, конечно, в губы, но Иноске игриво уклонился, отдаляясь, потом посмотрел на него полными любви глазами. — Просто пообещай, что не отпустишь меня.       Танджиро промедлил всего лишь несколько секунд, после чего трепетно прижал к себе Хашибиру, пытаясь показать даже простыми объятиями, насколько он ему важен. За плечами остался пройденный несоизмеримо сложный путь, наполненный трудностями, отчаянием, жизненными испытаниями и недопониманиями. В попытке найти долгожданное счастье друг в друге сколько ошибок они совершили — не счесть. Учились на своих провалах, ломали устоявшиеся стереотипы, изо всех сил пробивались к своему светлому будущему. Шли наперекор своей судьбе, каждый раз превозмогая все её, казалось бы, непосильные задачи, доказывая ей, что они сильнее. Что они способны перебороть себя, забыть свои страхи, забраться выше, несмотря на груз, отчаянно тянущий вниз. Столько раз оступались, безвольно падали в пропасть, получая синяки и ушибы, не позволяли себе сдаться и продолжали стараться, несмотря ни на что. И сейчас, наблюдая за закатывающимся солнцем и городом, что медленно опускался во мрак, находясь в объятиях друг друга, они с горечью осознавали, сколько времени упустили. Ни один, ни другой не намеревались тратить его и дальше, готовясь всецело дарить себя друг другу и вместе двигаться по дороге жизни, прямиком к своему грядущему счастью.       — Не отпущу. Я больше никогда тебя не отпущу.