Кинематограф

Ещё в поезде, с горем по пополам поймав связь где-то под Новгородом, Олежа написал, что они пойдут в кино, как только он приедет в Москву. Где-то у Твери написал какой сеанс и капсом выделил, что ждал этот фильм полтора года, так что пусть Антон даже не пробует сливаться. Точнее НЕ СМЕЕТ. В кино они были всего раз. Фильм тогда показался Антону вполне смотрибельным, а вот Олежа ещё на середине сеанса начал тяжело вздыхать и ворчать. Якобы "не кино, а клип на попсовые песенки, но хотя бы Италию красиво сняли, на том спасибо!" Олежа в тот вечер разве, что не плевался, когда они вышли из зала. Сказал, что зря потратили деньги, а могли бы посмотреть, что-нибудь из новой волны через ноут. И экономия, и гарантия качества. К выбору фильма Олежа был придирчив. Он в принципе был дотошный до жути, особенно к тому, что любил. Кино он любил. Он в нём разбирался, следил. У Олежи были любимые режиссёры и любимые эпохи. Он читал новости, смотрел трансляции с премий и наблюдал за кинофестивалеми. Антон встретил его на вокзале ранним вечером. Олежа долго обнимал его, аккуратно целуя в щеку. Потом отстранился и заглянул в глаза. Прищурился и фыркнул. — Устал? — Утомился, — ответил Олежа, глубоко вздохнув. Он поправил джисовку на себя и вынул паспорт. — Ты уверен, что хочешь сегодня? — Сегодня премьера, — ответил Олежа, убирая документы подальше в чемодан. — Запомни, пожалуйста, куда я его положил. Антон кивнул, протянув руку. Спорить с ним не стал. Знал, себе дороже. Олежа в кинотеатре сам выбрал места, попросил ничего не брать, кроме воды. Сам взял Антона под руку и даже не оглянулся. Сейчас у него был редкий порыв предвкушения и эйфории. Фильм, Антон заметил, был отечественным. Про себя Антон удивился, ведь помнил как Олежа закатывал глаза, когда речь заходила про российский кинематограф, но сейчас он почти уверял, что кино почти независимое, а фильмография у режиссёра очень приличная, так что можно не переживать и спокойно наслаждаться вечером. Олежа не назвал это свиданием, но, очевидно, оно им было. В зале было мало людей. Ещё четверо не считая их самих. Олежа повёл его на последний ряд, в самый центр. Фильм начался и промчался впервые двадцать минут. Олежа шептал, что-то про то, что кино и театр отличается. Про то, что кино должно быть правдивие и грязнее, про театр, который обязательно будет величественым, даже самый пошлый перфоманс будет иметь смысл. Антон честно пытался слушать, пытался следить за сюжетом и понимать. Олежа в какой-то момент вздохнул, улыбнулся и положил голову ему на плечо. — Я ни черта не вижу, — вдруг сказал Олежа. Тихонько-тихонько. Антон слышал, он улыбался. — Мы можем пересесть ближе, — шёпотом предложил Антон, но Олежа крепко схватил его за руку. — Нет, я хочу здесь, — ответил он, в самое ухо, едва слышно и почти неуверенно. Олежа замялся, замер рядом. Глубоко вздохнул и выпрямился на кресле, обернувшись к Антону лицом. Он осторожно взял его лицо в свои ладони, холодные, большие и длиннопальцие и наклонился, ласково целуя. Олежа целовал медленно, глубоко, прижимаясь к Антону, к его груди. Приятно было отвечать, было приятно оглаживать острые плечи и не обращать внимание ни на фигуры на экране, ни на звуки вокруг. Антон скучал, конечно. Скучал безумно. Эти две недели, что Олежа был в Петербурге, дома, было почти тоскливо. Он понимал, что перед отъездом они не провели достаточно много времени друг с другом. Прощались они в спешке, комкано, потому что опаздывали. Олежа только коротко обнял его и побежал на поезд. Антон, где-то в глубине души, хотел поехать с ним. Окунуться в родной Олежин город, посмотреть где он вырос и наконец-то познакомиться с его семьёй. Антон представлял как бы старался понравиться и никого не разочаровать. Хотя, естественно, было бы в разы сложнее. Да и сначала надо познакомиться Олежу со своими родителями тут, в Москве. Так, наверное будет правильнее. Олежа повернул голову, утыкаясь острым носом в щеку Антона, улыбнулся в его губы и отстранился. — Мы бессовестные, — тихо хихикнул он, соприкосновшись с Антоном носами. — Ты начал, — ответил Антон, проведя рукой по тонкой шее. — Мне даже не стыдно... — Мне тоже, — в самые губы шёпотом сказал Антон, снова смято касаясь их. Поцелуй его был совсем не киномотографичный, едва ли красивый, но на них и никто не смотрел. Сейчас четверо несчастных любителя сидели и спешили вникнуть в фильм первыми. Но даже если бы сейчас тысячи глаз были направлены на них стыдно было бы. Было бы так же тепло и так же приятно.