Нервозность, или бессонные ночи под светом Луны

Ночь – идеальное время для очередной прогулки. Я всё равно совсем не могу уснуть, в темноте комнаты мысли начинают ещё сильнее угнетать меня. Уж лучше на свежем воздухе, при свете Луны, может, после этого всё же и сон наконец придёт. Невольно начинаю задумываться о том, как давно уже не спал нормально. Сколько ночей подряд просыпаюсь каждые два часа и готовлюсь себя придушить подушкой, чтобы наконец заснуть и уже не проснуться. Даже во время вылазок мне всё равно на то, что со мной станет. Убьют, так убьют. Пронесет, так пронесёт, придётся жить дальше, пока однажды не сдохну в каком-нибудь окопе. Больше всего пугает мысль о том, что даже если и умру, то меня восстановят. Не знаю, сохраняются ли воспоминания после такого «воскрешения», но почему-то, глядя на Дорис, автоматически думается, что все воспоминания останутся. Дорис… бедная девчонка, к которой абсолютно все относятся с сожалением…кроме меня. Я не испытываю к ней совсем ничего, представляю себе, как типичного забитого солдата. На войне и перед смертью, как говорится, все равны. Не знаю от чего, может, в следствие какой-нибудь психологической травмы, Дорис всегда старается выделиться и не быть такой, как все. Иногда это раздражает, особенно когда дело доходит до её стряпни. Не могу есть ничего, что она готовит. Да и не удивлюсь, если кто-нибудь из спец отряда и без паранойи ест её «шедевры» чисто из жалости, да и чтобы не остаться голодными. А брат её что, лучше что ли? До сих пор вспоминаю его поступок в прошлом. Говорят, что прошедшее нужно забывать, но я, видимо, слишком злопамятный. Грёбанный толстяк, не побоюсь его так назвать. Сам так беспощадно рвался отомстить за чокнутую жалкую сестричку, а потом трусливо свалил вину на ближнего, на меня. Никогда в жизни не позволю себе простить его. Что насчёт Руф? О ней вообще и разговоров быть длинных не может! Она так уверенна в том, что она мужчина, она настолько эгоистична, настолько неуравновешенна, что аж тошнит. Постоянно лезет к Хельге, что даже мне, такому бесчувственному и чёрствому, иногда становится её жаль. Страшно представить, что происходит в женской спальне. Кажется, Дорис когда-то рассказывала, что её кровать отгорожена ширмой от их, причем двухъярусной. Не знаю, насколько далеко всё это заходит в плане интима или чего-то ему подобного, да и знать как-то не хочется. Ганс всегда бегает за Хельгой. Насколько нужно быть зависимым от человека, чтобы докуривать за неё сигареты? Сигареты, не иначе! О чём он вообще думает, когда делает так? О том, что это непрямой поцелуй? Фу, их отношения ещё более мерзко представлять, чем отношения Руф и Хельги. Вольфганг – это просто отдельная тема! Если не брать во внимание его забывчивость, в которой его всё же винить нельзя, но она местами докучает, то можно вспомнить хотя бы его записи в блокноте, половина которых о всё тех же самых Руф и Хельге! Я помню, что это сильно удивило меня, когда Немо выкрал его святую книжонку, и мы ее читали. Я просто не подал виду в тот раз. Руф и Хельга..Вот же пара нарасхват, все за них цепляются. Удивительно, что Элиас не пишет по ним картины. Хотя, наверное, не будь он слепым и немного более испорченным, чем он есть, то наверняка и такие бы сюжеты изображались на его картинках. На моменте мыслей о Элиасе и его работах в моё лицо начинает дуть холодный ночной ветер, как бы призывая остановится в своих раздумьях, больше не обсуждать вот так, про себя, других, их особенности. Становится, будь я честным, даже как-то зябко, хоть меньше, чем минут десять до этого назад было очень душно. И вовсе тогда казалось, что всё вокруг чересчур давит, наверное, от этого и пошли эти мысли о моих «друзьях». Хотя и друзьями я их совсем назвать не могу. Когда я вхожу, их выражения лиц с более-менее счастливых резко меняются на опечаленные, подавленные. А мне, между прочим, вообще-то сильно обидно. Хотя могу ли я винить их в том, что меня так не любят? Наверное, всё же нет. Я сам создаю им условия, чтобы меня не любили и избегали. Конечно! «Яков же всегда всё портит. Яков жуткий душнила, которому постоянно что-то не нравится. Как же ему угодить? Это ведь совсем невозможно» Сами наверняка ничуть не лучше, чем я. Сплетничают втихаря, за спиной. А я, хоть и сам перетираю их косточки, но наедине с самим собой, дальше своей головы не выношу, да и не вынесу никогда. Я не доверяю ни одному в этом месте. Особенно этому Немо. Я снова начинаю говорить о других, но не всё же себя одного корить. В конце концов, мне есть, что сказать насчет него. Этот парнишка, вечно улыбающийся и не умеющий говорить нет, меня постоянно раздражает меня настолько, что от этого ладони потеют, как бешенные, а перчатки намокают. Это как минимум негигиенично, да ещё и потовым железам же надо выделять свой секрет наружу, а сквозь ткань этот процесс замедляется. Так вот. О Немо. Он всегда как-то старается всем помочь, угодить, найти подход. Он с нами меньше пяти дней, а его уже приняли абсолютно все, за исключением меня, это, что говорится, само собой. Я отлично вижу, как он прощупывает почву. И ведь каждый ему верит, этому подлому шпиону! Немо прикрывается своей «амнезией» и пытается выведать у нас про внешний мир. Наверняка чтобы узнать наше отношение к войне, разделению на людей и черных отступников. И иногда, когда я думаю о нём, мне невольно становится страшно, что его предыстория ещё кошмарнее, чем я предполагаю. Сам Немо, кажется, наоборот не видит во мне чего-то ужасного и плохого, не замечает того, что замечают другие, и я в их числе. Я прекрасно знаю, что веду себя ужаснейше, что люди меня шарахаются из-за моего скверного характера. Но я просто не могу ничего с собой сделать. Безусловно, я старался исправится, не быть таким, не подозревать всех и вся. Но у меня просто этого не получается, я не могу. Хоть я и говорил, что мне безразлично моё будущее, иногда меня всё равно хватает страх, что даже если я проживу дольше, чем собираюсь, то навсегда останусь один. И всё из-за моей скверности. Я ненавижу её больше всего, а из-за неё начинаю презирать и самого себя. И в таких случаях, когда меня накрывает всё это дерьмо, мне становится тошно. И тогда я просто хочу провалиться сквозь землю, умереть так, чтобы меня больше никогда не восстановили. Я всем сердцем не хочу снова «просыпаться», не хочу терпеть все муки жизни в очередной раз. Ну хочу терпеть бессонницу, не хочу терпеть паранойю, не хочу терпеть самого себя, в конце концов. Меня настолько портит абсолютно все, что я делаю, говорю. У всех всегда складывается плохое впечатление обо мне. И все это лишь из-за того, что я какой-то не такой, не как они. Я не радуюсь, не доверяю, улыбаюсь из вежливости. Переодически я так устаю носить свою маску беспечности насчёт себя. И даже сейчас. Меня так утомляют все мои проблемы, которые так и давят. Ужасно давят. Я и сам не заметил, как прошёл весь лагерь по периметру. Теперь остаётся только или вернутся обратно казарму, в спальню, или пойти в обратную сторону, наворачивая круги один за другим. Ответ приходит сам собой, ведь меня кличет знакомый слащавый голос, я уже знаю, кто это — Яков! Что ты тут делаешь? На улице холодно! - мне приходится обернулся, и я оказался прав. Сзади меня, в метрах пяти, стоял Немо, чем-то обеспокоенный. Вероятно, тем, что меня не оказалось не просто в комнате, во всей казарме. — Иди отсюда, я сейчас приду в спальню,- я не хочу рычать на него, но это происходит как-то спонтанно, я не контролирую этого. Немо мне в ответ мотает головой, так что я признаю, что мой прогул окончен. Складываю руки в карманы пижамных штанов и немного наклоняю голову, отчего кажусь ещё более нелюдимым. Немо, видя, что я иду, быстро убежал в дом, оставляя меня наконец вновь одного. Только на крыльце я задираю голову. Оказывается, я даже не обратил внимания на то, какое красивое сегодня небо: блестят частые звёзды, полная Луна озаряет дома. Но все же приходит время идти спать. И я отправляюсь внутрь с мыслями, что завтра все начнётся по новой: все страдания, страхи и обиды, - все вернётся уже в новом свете, и мне придётся жить ещё один такой же день, как и сегодня, как и вчера, как и много дней назад